Спасброски на выживание

Запах. Родной, знакомый, никогда не бывший таким желанным. Великий лес. Дом. Они дома. Глаза Лианэля заслезились, стоило оказаться на поверхности. Драконий переход поддался силе двух портальщиков и перенес компанию мужчин не на гору, откуда эльф с фавном попали в Катакомбы, а туда, где их ждали. Выглядящая непривычно хрупкой светловолосая женщина замерла рядом с кряжистым, под стать своему хозяину, что стоял тут же, у порога, жилищем. Амиэль помедлила, оглядев появившиеся посреди клумбы, затоптав цветы, скрытые балахонами с ног до головы фигуры, и подбежала к сыну, что стоял рядом, удерживая на руках почему-то голого дроу, для приличия прикрыв срам пониже спины краем своей мантии. Во время ходьбы туника женщины развивалась стрекозиными крыльями, рассекаясь на отдельные лепестки, то и дело оголяя охристую замшу лосин и бедренные ножны, закрепленные сверху. Два изогнутых клинка блеснули на солнце, на миг ослепив Готти. — Мам! — звонко от нахлынувших чувств воскликнул Лианэль, дернувшись вперед, но не мог же он отпустить обхватившего его всеми конечностями Ллиаса — так и замер, нелепо приоткрыв рот, остановившись на полуслове. — Мальчик мой, — не заметив в ноше сына преграды, эльфийка потянула голову Лианэля за затылок вниз и поцеловала прохладный лоб. Глаза ее, прозрачно-зеленые, словно молодая листва, были влажными, а пальцы, что не выпутались из сыновьих волос, подрагивали. Свободная рука вдруг потянулась в сторону и сжала широкую ладонь стоящего подле фавна. — Никогда, — Амиэль переводила взгляд с сына на Готти и обратно, хмурясь, тон ее был не обеспокоенным — скорее уж угрожающим: — слышите, никогда не уходите от меня? Поняли? — Мы больше не будем, — закивал эльф, чувствуя, как тело дроу в его руках задеревенело. — Как-то и не хочется после произошедшего, леди, — криво улыбнулся фавн, делая вид, что это не его хвост взбудоражено вздернулся, стоило советнице великой матери обхватить его кисть невесомыми пальцами. — Дети, — глубокий мягкий голос разом будто приласкал всех, кто был рядом. Даже избранные дроу прекратили шепотки, будто вслушиваясь в слова вышедшего из-под сени приземистого дома-дерева коренастого фавна. Под стать своему наследнику тот был мохнат, кудряв, бородат, но имел куда более крупные загнутые рога и упитанное телосложение, что, впрочем, сил его не умаляло: Меер был одним из самых одаренных и образованных фавнов в стаде, но давно перестал интересоваться чем-либо, кроме магических разработок, несмотря на то, что двоюродный брат-вождь не оставлял попытки привлечь мужчину к управлению племенем. Но тщетно. Меер уперся по-бараньи: он всецело отдался воспитанию сына и больше ничего его не интересует. Особенно после того случая, когда мелкий проказник сбежал, заставив отца сойти с ума от волнения, а вернулся домой, ведомый эльфийской почти что принцессой, до кучи таща на буксире эльфенка, с которым, уже давно выросшим, не расстается до сих пор. И даже если сейчас отпрыск уже великовозрастный и живет сам по себе, давно отвергая родительское желание поддерживать близкую связь, для Меера быть центром мироздания он не перестал. — Все в порядке, отец, — Готти нахмурился: он не знал, что Амиэль позовет старшего фавна. Видеть того не хотелось: последний разговор отца и сына сложился особенно неприятно. Зачинающуюся неловкость сгладил Лианэль: он в это время активно прислушивался к дроу, что замерли позади. Бледные острые уши подрагивали в попытке уловить незнакомые слова. — Рад видеть тебя в добром здравии, Меер. Случайно не знаешь, на каком языке говорят эти дроу? Драконье наречие я с трудом, но понимаю, а то, что говорят они — не понимаю совсем, — смущенно вопросил эльф, оглядываясь на активно перешептывающихся избранных. — И ты здравствуй. Ох и плохо учил я тебя, — пожурил с прищуром фавн, заставив щеки отведшего глаза эльфа порозоветь: Лианэль был способным учеником, когда речь заходила о переносах, но словесность не была его сильной стороной. Меер же прислушался к чужакам, даже уши овечьи развесил. Улыбнулся. — На диво знакомо мне их наречие. Нажье оно. — Язык нагов? Их за тысячу верст не сыщешь, разве что адептов по обмену пару-тройку, — удивилась Амиэль, заставив себя перевести взгляд с детей сначала на четверых дроу, а после на неловко переминающегося с копыта на копыто Меера. С фавном они дружили давно, и если Лианэль, не стесняясь и не скрываясь, проводил время с Готти, и непонятно было, кто за кем увязывался хвостом, то с Меером эльфийка не могла общаться в открытую. Тот относился с пониманием: помогал с переводом свитков, рассуждал о жизни, гонял чаи и доставал из закромов рога на цепочках, коли подруга приносила вина; но всегда — за закрытой на засов дверью. Что не мешало им десятилетиями не терять связь: сыновей они воспитывали по сути вместе, правда так, чтобы Великая об этом не прознала. Но не проходило ни одной встречи с другом, чтобы после Амиэль не чувствовала себя предательницей. Лесной эльфийке, да не простой, а дочери правительницы, не пристало поддерживать общение и уж тем более дружить с кем-то, кто не соответствует ее статусу. Когда-то давно, еще ребенком, оторванным от сверстников, Амиэль приняла эту данность. Училась магии и ремеслу советницы, изучая историю по полуистлевшим манускриптам и следуя за родительницей на собрания, оставаясь бледной тенью позади величественной фигуры матери. Венец-артефакт и серебряный плащ казались чем-то естественным на монархине, неизменными атрибутами образа несгибаемой владычицы, и Амиэль, сколько бы не пыталась вообразить, никогда не могла представить, что когда-то ей достанутся эти же, еще, быть может, хранящие отголоски чужой магии регалии. Что когда-то она сама сядет на усеянный цветами и укрытый мхом престол. Не верилось. И не зря; тонкие пальцы вскользь пригладили золотистую прядь поверх топорщащихся коротких волосков у виска. Не быть ей матерью леса, теперь уж точно. Нынче это неважно. Да и никогда, возможно, не было важным. Теперь, после четырех дней и ночей, проведенных в страхе за жизнь сына, когда время текло медленно-медленно, невыносимо карая за совершенные ошибки, Амиэль будто потеряла часть себя. Словно перевал на жизненном пути ее оказался под оползнем: все, над чем она работала два столетия, пошло прахом, опало на землю отрезанной косой. Но тоска от потерянного будущего не шла в сравнение с безнадегой, что накатывала от понимания, что Лианэль и Готти могут не вернуться. В памяти свежей раной свербели мукой дни, проведенные Амиэль в горах в поисках драконьего портала, что не давали плодов: эльфийка, истратив значительную часть резерва на поисковые заклинания и найдя-таки злополучный рунный круг, лишь вылила в него все силы, но не смогла активировать. Куда ей, средней заклинательнице, до совета жрецов? И те все равно не без труда отправляли жертв в Катакомбы; у бывшей советницы, знакомой с писчим пером куда ближе, чем с усиляющими свитками да зельями, не было шансов пробудить древнее заклятие. *** Первым делом, оказавшись в родном лесу, Амиэль, оставив своего оленя, коня сына и ослицу Готти под навесом, защитив магическим контуром, чтобы не сбежали, отправилась в деревню фавнов. Точнее, к дереву на ее отшибе, в котором Меер надоумился выстроить дом. И, едва ее впустили внутрь, отворив изогнутую по форме шершавого ствола дверь, кинулась в копыта хозяину. Фавн поначалу опешил, но, расслышав о несчастье, достал настойку. Всю ночь проговорили они, глаз не смыкая. А наутро Амиэль не стала будить друга; сбежала, не оставив записки. Проснувшись и поняв, что эльфийки нет, Меер не сразу запереживал. Ну, мало ли, может, спьяну и с горя обидел чем, или подруге надо побыть одной. Но к вечеру к фавну, что мастерил поисковое кольцо, раз за разом неудачно, пришли гости: две до забавного непохожие животинки споро перебирали парными копытами, пока черноногий конь Тополь гнал их вперед, норовя куснуть за крупы. Завидев знакомого, Рожка подбежала в фавну, бодая в живот рогатым лбом и явно напрашиваясь на протекцию. — Девочка, где ж ты была, — мужчина обнял длинноухую морду, поцеловал бархатный нос, прижался к нему своим, тоже звериным. Потянулся фавн и к величественному зверю: Луг прикрыл выпуклые карие глаза, но, помедлив, все же куснул за пальцы. Олень Амиэль редко кому позволял себя касаться, но на рогатого двуногого хотя бы не нападал. Меер его не раз лечил, и Луг его терпел. Тополь, гордый собой, потянулся губами к Мееру, выпрашивал лакомств. Уход за зверьем отвлек от размышлений о сыне, что мешали дышать полной грудью, и навел на новые: то, что пропащие хозяева коня с ослицей не уследили за своими скакунами, было понятно, но Луг всегда был под присмотром или внутри защитного контура. Значит, Амиэль или оставила оленя без присмотра, или магия, влитая в контур, успела иссякнуть, и заклинание утратило силу. А на это нужно достаточно времени… Окончательно протрезвев после флакона исцеляющего зелья и лишь находя подтверждения своим опасениям с помощью разведывательных заклинаний, что возвращались без добрых вестей о том, что кого-то отыскали, Меер сходил домой к Амиэль. Эльфийки в нем не оказалось. Погрома тоже не было — светлые комнаты были прибраны, зелень бесконтрольно разрасталась по стенам, цветы были в вазах, кадках, даже прямо на древесине мебели — обычный дом лесного эльфа. Вот только жилище пустовало. Все больше беспокоясь, фавн обошел еще два строения. И если строгая в своем нехитром убранстве едва тронутая растительностью, зато забитая свитками с чертежами, хижина Лианэля мало поменялась с последнего в нее визита Меера, то дом Готти мужчина нашел по запаху, обратившись в волка. Вырастив сына без матери, Меер искренне надеялся, что тот останется жить с ним. В доме, где Готти буквально родился. Где под стеклом лежали его первые лечебные зелья (от которых, правда, отнимался язык и появлялась способность к левитации, но не у всего тела, а только у чресел: выпьешь — и взлетишь хвостом кверху, пока кто не собьет), куски искусственной кожи с кривыми еще неумелыми стежками, пепел в баночках от экспериментов с растительностью, которую Готти учился "исцелять", пока не понял, что врожденное умение взаимодействовать с растениями, как у Лианэля, ему не повторить. Слепки растущих рожек, первые паховые повязки, на которые сменились лежащие рядышком детские платья. Образные карточки с двумя тощими пацанами — одним повыше и с пугливыми большущими глазами, и вторым пониже, с щербатой улыбкой и едва выглядывающими из кудрей рогами; с юношами, лишь обретающими мужественные черты, в мантиях адептов; с молодыми мужчинами, бегущими от разъяренных русалок, что грозно тянутся трезубцами к ним, пытаясь ползком догнать Лианэля и Готти. Забавная тогда вышла история. Те же карточки были и в доме Готти. Небольшом, деревянном, сколоченном из подогнанных один к одному бревен. Добротный сруб — Меер одобрительно улыбался: сердце томилось от гордости за ребенка, который сам отстроил свой дом. Незаметно бессильные слезы покатились по бородатым щекам: на стене, полностью скрытой картинками-образами и небольшими портретами, не было ни одного упоминания самого Меера. Сын, проходя в небольшую залу с круглым столом из древесного спила, каждый день видел себя и своего друга, знакомых фавнов, Рожку — от осленка с длинными ресницами до непоседливой взрослой ослицы, Амиэль — одну и в компании Лианэля. Кого угодно он видел, но не отца. Его он не хотел видеть. Не догадка даже — Готти это прямо сказал. Прошипел, оповестив сначала, что все знает. Упомянув, что видел, как его отец на Фавналиях был с другим мужчиной. Был принимающим — и поэтому мама от них и ушла. Меер тогда так и не смог открыть рот, опровергнуть, объясниться, вымолвить хоть что-то — в горле встал ком. Сын, как видно, долго томивший обиду в душе, ушел тогда. И без того не слишком умеющий доносить, чего хочет, словами Меер так и не сумел поднять вопрос вновь. Сказать: "Ты все не так понял!". Поклясться, что был тогда с Фованом лишь потому, что решил, что сын уже совсем не мальчик и поймет. Фавналии — праздник Фавна, каждого фавна, прославляющий плодородие и счастье. И если однажды они подарили Мееру и то, и другое, то теперь он как никогда жалел, что поддался уговорам брата и решил "вспомнить молодость", которой у него никогда не было: Меер был неправильным фавном, слишком спокойным, недостаточно похотливым и умудрившимся в праздник испортить себе дальнейшую жизнь. Из дома сына фавн вышел разбитым. Обратился и побежал, куда глаза глядят. А день спустя почуял знакомый запах, силу — и взял след. Кольцо-поисковик сделать не удалось, и мужчина действовал по старинке, использовал дикую форму. Обмерзшую, с взаправду застывшими на щеках слезами эльфийку Меер так и нашел посреди ничуть не светящегося "спящего" портала. В форме волка обретающий животный нюх, а в образе гигантского орла — острое зрение, фавн по ощущению знакомой праны бежал и летел, почувствовав, что стоит помедлить — и станет поздно. Поддавшись самобичеванию и горю, он безбожно терял время, когда надо было землю носом рыть, а не руны на металле рисовать, творя артефакт, что, как всегда и бывало, не работал. Но он успел. Развоплотился рядом, осмотрел, вылечил, влил силы — и наблюдал, как женщина, схватив его тонкими пальцами за массивные предплечья, распахивает светящиеся от телепатической магии глаза. Обнимал, пытаясь удержать обмякшее тело, и не замечал, как сам оседает на выщербленные в камне драконьи знаки под сбивчиво-горячечно-всхлипывающее "Они живые… Живые!". То, как нес в когтистых лапах подругу, рассекая крыльями воздух, Меер не запомнил. Три дня, которые Амиэль провела, скитаясь в горах, оставив его один на один с пониманием, что он потерял единственного сына, были страшными. Тогда, стоя посреди добротно отстроенного дома, в который хозяин его никогда не приглашал, Меер существовал с осознанием, что потерял всех троих людей, которые были ему важны. Потерял подругу, что оставила его, отправившись вслед за пропавшими детьми. На смерть. Потерял мальчика, который когда-то хватался за мелкого фавна единственной здоровой рукой и просил свою маму, а потом и незнакомого фавна, назвавшегося отцом малолетнего горе-лекаря, сильно на Готти не ругаться. Лианэль, как и его мать, тайком бегал к Мееру на протяжении многих лет: попить отвар из корешков, которые любил куда больше, чем ягодные, поучить языки, пообниматься. Амиэль была хорошей матерью, но поплакать эльфенок бегал именно к фавну, потому что тот лучше успокаивал. Этот секрет они хранили в тайне даже от Готти: друг мальчика в такие моменты обычно спал. И даже дверной скрип его не будил: первым местом, которое Лианэль запомнил магически и смог туда телепортироваться, была большая комната в доме на окраине фавновой деревни. Так, однажды случайно появившись в воздухе посреди гостиной и заплакав от боли в отбитом об пол заду, эльф оказался укутан в одеяло, усажен на шерстяные колени и убаюкан воркующим голосом, рассказывающим сказку о смелых следопытах и страшных чудовищах. Он потерял… *** Лианэль всматривался в лица матери и отца друга и понимал, что те, пока он скитался в Катакомбах, пережили то, что отставило после себя что-то неизгладимое. Эльф знал, что Готти по какой-то причине зол на отца, более того — считает себя преданным, но фавн рассказывать о том, что произошло, не хотел, поэтому Лианэлю оставалось лишь догадываться, что в действительности произошло. Но видеть, как Меер отводит взгляд от сына, было неприятно. — Пойдем в дом. Нам надо отдохнуть, — нашел благовидный предлог, чтобы прекратить неловкие переглядывания, эльф, и все разом засуетились. Дроу испуганно вскинулись, когда старший фавн вдруг заговорил на знакомом им шипящем языке. В свое время, еще до рождения Готти, Меер путешествовал. Тогда он, как однажды признался Лианэлю, еще не потерял интерес к политике и собирался стать послом. Но не сложилось — с рождением сына желание заниматься чем-то, кроме воспитания ребенка, было потеряно. Единственная былая и не угасшая с годами страсть, которая, в отличие от артефакторики, фавну давалась — языки. Изученные, чтобы ездить в чужие государства официальным представителем своего народа, они стали увлечением для души. Раньше фавн даже преподавал, но потом в деревне открыли школу, и никто больше не ходил к нелюдимому фавну, чтобы учить фейский или дварфский. Иногда наведывались те, кто в погоне за тайными знаниями просил обучить языку друидов, вот только им Меер отказывал. Дом внутри целого дерева лишь казался небольшим снаружи. В свое время был нанят маг, работающий с пространством, который расширил жилую площадь, что не сказалось на внешнем виде: не заходя внутрь, никогда не скажешь, что в грузном, но далеком от исполинских размеров стволе спрятался с десяток комнат. Лианэль как-то пошутил, что полдюжины спален действительно понадобятся, когда Готти одарит отца оравой внуков. Услышавший остроту Меер тогда поспешно ретировался, оставив эльфа гадать, появились ли у фавна внезапные дела, или Лианэль случайно угадал причину просторности чужого жилища, смутив мужчину. Хотя вслух фавн-отец никогда не заявлял, что хочет внуков, да и в целом не стремился влиять на сына, по жизни во всем кажущийся скорее незаинтересованным и замкнутым, чем общительным и особенно вовлеченным в чужие отношения, что было редкостью среди его соплеменников. И даже осматривая так и не отцепившегося от эльфа совершенно голого дроу Меер ничего не спрашивал, лишь спокойно объяснял Ллиасу, зачем и в каком месте собирается к нему прикасаться, на драконьем, прознав от Лианэля о том, что темный понимает этот язык. Лианэль, наблюдающий за тем, как фавн врачует, вспоминал детство, годы, проведенные больше с фавнами, чем с эльфами. Как когда-то его самого лечили, отпаивая отварами. И теперь, сидя на лежанке с дроу на коленях, мужчина невольно расслабился, впитывая остаточный фон от знакомых лекарских заклятий. — Все будет хорошо. Не бойся, — Меер гладил дроу по волосам, распутывая их и заплетая косу. Та скользнула толстой серебряной змеей по спине, будто еще сильнее обнажив и без того голое тело. Ллиас молчал, пряча лицо в плече эльфа. Закончив врачевать, Меер не стал докучать мужчинам и направился к выходу из комнаты, но замер, когда Лианэль схватил его за руку, благодарно прижимая ладонь к губам. — Спасибо. И спасибо, что был с мамой рядом и не опустил руки, — Лианэль не стал уточнять, когда и в каком ключе. Но понимал, что Амиэль с фавном достаточно зрелые, чтобы иметь право на личную жизнь. Все-таки Меер был единственным мужчиной, с которым матушка проводила время. И эльф не знал никого добрее и внимательнее, поэтому, что ж… совет да любовь?.. Но не говорить же такие вещи прямо! — Я… Я не уверен, что меня есть, за что благодарить, — неловко выпростав кисть из чужих пальцев, фавн вымученно улыбнулся и вышел из комнаты, оставив Лианэля задумчиво хмуриться. Он обязательно вернется к этой теме позже — странно все это. А пока ответственность давила на эльфа вполне буквально. — Ллиас?.. — эльф погладил дроу по щеке, отнимая его лицо от своей шеи, что горела от чужого сбивчивого дыхания. Кожа под пальцами была теплой и гладкой, без намека на бороду (как и у самого Лианэля), днем кажущаяся светлее, чем виделось в пещерах. Идеального оттенка, чтобы скрываться во мраке среди камней: антрацитово-угольная, дымчатая, с более насыщенными по цвету, почти черными губами. На темном холсте кожи полупрозрачные росчерки белесых бровей и ресниц будто мерцали. — Посмотри на меня, — попросил мужчина, поймав себя на желании увидеть чужие глаза. Не показалось ли ему, что они синие-синие? — Ох. Не показалось. Но насколько правильно назвать просто "синим" беспросветную индиговую глубину? Зеницы, стоило изогнутым недлинным ресницам распахнуться, из огромных резко сузились до точек, и Лианэля будто околдовало этим взглядом. Но тут Ллиас зажмурился и прикрыл глаза ладонями, дав эльфу время отмереть и заметить, что что-то не так. — Тебе больно? Я позову Меера, чтобы он осмотрел, — мужчина осторожно, будто ребенка или пугливого зверя, уложил дроу на лежанку. Тот тер глаза, позволив себя переместить, но, поняв, что произошло, замер и убрал руки от лица. Слезящиеся глаза распахнулись, едва ли что-то узрев, и тут же зажмурились. Не зная, что делать, Лианель оторопело наблюдал, как дроу плачет, без всхлипов, лишь часто дыша, и шарит подрагивающей рукой по одеялу. — Я здесь, здесь… Нащупав протянутую руку, Ллиас схватился, просовывая длинные пальцы под рукав мантии. Приметившиеся в пещере когти дроу оказались отросшими ногтями, темными и твердыми, недостаточно острыми, чтобы поранить. Но вжались они в кожу пребольно, когда Лианэль попытался отстраниться. — Позволь раздеться, — попросил доверительно мужчина, замечая, что дроу не реагирует, лишь уши, кажущиеся еще длиннее из-за убранных в косу волос, развесил. И тут Лианэль понял, что говорит с ним на общем языке. Мысленно обругав свою невнимательность, продолжил на драконьем наречии: — Мне надо снять одежду. Уши Ллиаса вздернулись, и он отступил, опускаясь на лежанку и продолжая подрагивать. Избавившись от осточертевших мантии и табарда, сгрузив их на пол вместе с наручами и амулетами, Лианэль остался в тунике и брюках, чувствуя себя донельзя свободным. Даже сапоги снял: никакая кожа особой отделки для долгих прогулок не сравнится с босыми ногами. Лесные заслуженно считаются самыми быстрыми среди эльфов, но четверо суток не снимая обуви были пыткой. Мужчина осторожно коснулся руки дроу, давая понять, что рядом. Сел боком на лежанку и замер, видя, а после ощущая, как Ллиас приближается к нему, ведет носом по ткани туники поверх плеча и часто вдыхает воздух у шеи, жмется к ней щекой. Они так и улеглись, обнявшись, и Ллиас постепенно расслабляется, перестает часто вздрагивать. И, стоит эльфу коснуться ладонью его спины, погладить невесомо, мурлычет едва слышно, провоцируя продолжить невинную ласку. — Больно видеть? — спрашивает Лианэль на этот раз на драконьем, учтя свою ошибку. — Больно. Но я терпеть могу, — шелестом сухой листвы отзывается дроу, прижимаясь крепче, телом к телу. Но сам руки не распускает, почти не двигается вовсе. — Я позову лекаря, — попытавшись встать, эльф натолкнулся на необычное сопротивление: ему обиженно засопели в шею. — Ты против? Ллиас не ответил. Лишь прижался лбом к сгибу плеча и расслабился, не оставляя Лианэлю выбора: тот так и остался лежать, поглаживая узкую спину. Убаюканный монотонным движением, сам не заметил, как впал в транс. *** Тем временем воинственно вздернувший хвост Готти мерил шагами просторную гостиную отчего дома, пока избранные, усаженные на умягченную тучей подушек скамью во всю стену не позволяли Мееру снять с себя хламины. — То есть, — хрипло начала Амиэль и, отпив из протянутого ей старшим фавном рога, закашлялась — Меер предложил смочить горло вином. Благодарно кивнув мужчине, эльфийка залпом опрокинула в себя остаток терпкого питья и, сделав долгий выдох, сипло переспросила у Готти: — То есть тебя держали в, простите духи, сексуальном рабстве… — Без насилия! — успокаивающе отозвался фавн, тут же испортив впечатление: — Или я его не помню… Амиэль тихонько взвыла. — А Лиан все это время бродил в темноте по пещерам… С этими жуткими тварями… — Не такие дроу и жут… — начал было Готти, неловко почесывая свалявшиеся кудри промеж рогов. — Да я про арахн этих ваших… А тот мальчик, что за Лиана цепляется, был смертником? А эти… — эльфийка простерла руку в сторону избранных. Две фигуры покрупнее расселись порознь, пара помельче, напротив, прижалась друг к другу, сцепив руки в замок, оголяя иссиня-черную кожу крепких не по-эльфийски запястий. Стоило Амиэль приблизиться, как дроу застыли, ссутулившись. — Видится мне, они тебя боятся, — усмехнулся Меер, отпивая вино. Не так его магические растраты на лечение измотали, как страх бывших рабов, что щекотал чувствительные ноздри и оседал кислым на языке. Как пренебрежение сына, который не захотел переброситься с отцом и парой слов. Готти, истощенный после плена, врачевать не мог и осознал это лишь в момент, когда попытался влить силу в одного из избранных. Тот был крупным, отнюдь не похожим на того, кого могло породить чрево кого-то из высоких, но всех как одна стройных эльфиек-дроу, и от попыток фавна себе помочь низко зарычал, после чего Готти, оскорбленный, очевидно, и невольно пытающийся скрыть свою уязвленность, щеголял по натертым льняным маслом половицам с поднятым хвостом — и плевать, что так все видели его мохнатый поджарый зад, что-то звериное и настойчиво подавляемое более рациональной человечьей половиной брыкалось и бунтовало изнутри, ощутив свою слабость перед чужаком. Еще и отец был рядом, несмотря ни на что — горячо любимый, но обида все еще была сильна. И Меер даже не попытался извиниться! Одна часть Готти явственно била по черепу изнутри понятным доводом: ничего плохого в том, что отцу нравятся мужчины, нет. Вон, Лианэль носится со своим дроу, и что? А ничего! Фавну все равно, разве что чуть-чуть забавно. Да и сложно сказать, какого рода связь у эльфов установилась, но ясно одно: от вида этих двоих у Готти ничего в груди не переворачивается. А от осознания, что отец, такой сильный и умный, самый лучший и самый чуткий, был с другим мужчиной!.. Под другим мужчиной!.. И из-за этого от них ушла мама… Да как ушла — сбежала, не оставив о себе напоминаний, настолько ей было неприятно. Сам Готти ей был так противен, что она не хотела больше его знать. Все то время, пока фавн с детства мечтал о встрече, воображая, какой она будет. Как матушка, увидев его, возмужавшего, с большими ребристыми рогами, окончившего академию и построившего собственный дом, покается и вернется в семью. Но такого не будет. Готти и сам бы не вернулся, если бы узнал, что ему изменяют с каким-то незнакомцем на Фавналиях. Правда Готти не стал бы бросать свое дитя, но… Не знает же он всей истории! Меер, как услышал обвинения, разом показался таким виноватым, таким… обычным? Не самым-самым, а таким, как все. Взрослым уставшим фавном, испуганным, встревоженно опустившим уши — и не попытавшимся разубедить сына в открывшейся правде. Готти, кажется, именно тогда и обиделся вусмерть: не когда увидел отца с мужчиной, а тогда, в этой треклятой гостиной, помнящей столько теплых воспоминаний, разом испорченных, когда Меер молчанием признал вину, а Готти так хотелось, чтобы ему сказали, что он надумал. Он готов был извиниться за плохие мысли, за то, что укорил отца в настолько постыдном поступке, но ему этого не дали, подтвердив все безмолвно. И сейчас, замерев в углу просторной комнаты, Готти не знал, что чувствует, что должен чувствовать. Отец — одновременно ничуть не менее, а то и более нужный, чем раньше. Тот, кому можно было пожаловаться, кто не будет осуждать за мысли и поступки. К несчастью, Готти не пошел этим в отца, как бы не хотелось ему обратного. Он корил, винил и обижался. Даже Лианэль нашел себе другого… друга? Возлюбленного? Какая разница? Раньше ему нужен был только Готти. Всегда Готти. Эльф спас его, как и подобает лучшему другу, пока фавн вялился в паутине в дровских Катакомбах, беспомощный и бесполезный. Но теперь он действительно не нужен — у Лианэля появилась новая ответственность. Тот, кто хотя бы не пытался лишить его руки. Амиэль… Если мысли об отце навевали тоску и, несмотря ни на что, вину, а о друге — печаль и нечто сродни ревности, то на эльфийку смотреть было больно. Женщина, казавшаяся то матерью, то… кем-то большим, отправила его на смерть. И пусть ни единое слово, ни один взгляд ее не говорили о том, что советница предала нарочно фавна, которого знала большую часть его жизни, бросила в портал, зная о том, что делает, от этого ее поступок понятнее не становился. Ощущение покинутости придавило Готти: три существа, что были основой всей его жизни, или отвегали его, или спасали, но больше в нем не нуждались. Это… пугало? Вызывало лишь один вопрос: как жить дальше? — Я пойду, прилягу, — Готти тряхнул головой и ломанной походкой направился наверх. Шаги скрадывал мягкий подобно мху ковер на лестнице, под руку удобно легли перила — без опоры фавн боялся оступиться и кулем свалиться вниз. Силы совсем иссякли, их хватило лишь для того, чтобы упасть на кровать, едва проделав пару шагов вглубь ближайшей комнаты. Покой. Темнота. Никаких обид… *** — Чего это он? Ты же говорил, что он здоров, — Амиэль кусала губы и нервно сминала рукава туники. Честно сказать, она не знала, куда приткнуться: сын к себе не звал и, по всей видимости, общается с бедным дроу. К Готти было стыдно приближаться после всего, что она ему сделала. Она любила этого мальчика, никогда не давала в обиду — и предала из-за собственной глупости и слепой веры великой матери. Существуй возможность повернуть время вспять… Но судьба не дает вторых шансов. И Амиэль замерла посреди комнаты, не смея приблизиться к четверым подземникам: те, кажется, ее боялись. — Здоров. Телом — здоров. А что на душе… Да и резерв почти в ноль истратил. Дай ему время, — Меер допивал уже третий рог и чувствовал, что еще немного — и захмелеет. Надо только этих четверых обустроить. И накормить. Готти сказал — "избранных" во что бы то ни стало нужно защищать. А кто он такой, чтобы перечить сыну? — А ты-то сам как? Поди нелегко врачевать дюжину раз подряд на старость лет, — интересуется Амиэль, пытаясь разрядить обстановку. Это их давняя шутка: эльфийка подначивает фавна на тему возраста, будучи сама сильно старше. Да и далеко Мееру до седин, и вообще умелые маги живут долго. Безобидная шутка, одним словом. — Ты меня знаешь: истрачусь — съем ягод и по новой, — улыбается фавн, пытаясь понять, что именно его беспокоит в избранных дроу. Да и дроу ли они вообще? Лиц не показывают, при виде Амиэль и вовсе жмутся к стене, как испуганные звери. — Не те ли ягоды, пойло из которых ты в роге уже трижды обновил? — намекая на то, что фавн за последние часы неплохо налег на вино, качает головой эльфийка. — Я тогда пойду ужин готовить. Если дроу действительно боятся меня — не буду их пугать. — Хорошо, — присевший на корточки рядом с низкорослыми избранными Меер обернулся через плечо и поймал неуверенный взгляд подруги. Такой же потерянный, как и его собственный. Казалось, стоит детям найтись — и все станет хорошо, правильно. Но отчего-то стало лишь сложнее. Дети пропали — надо искать, звать, оплакивать, в конце концов. Но когда сын рядом, живой, всем своим видом требующий утешения — и не желающий тебя видеть, тогда что делать? Ком встал в горле фавна, заставив засопеть в неухоженную бороду — в последние дни его мало заботила собственная наружность. — Вам плохо, — вдруг подал голос один из невысоких дроу. Меер вскинул взгляд, вновь натыкаясь на темную ткань вместо лица. — Кх-хар-рз-зин, — угрожающе прорычал-прошипел-прозвенел разом тот избранный, что сидел рядом с заговорившим первым и держал того за руку. Пальцы на руке заметно сжались прямо перед лицом фавна, и Кхарзин тихо вскрикнул от боли. — Он единственный, кто нас понимает, Илзар! И вы тоже поймите! — дроу обернулся к двум более крупным сородичам, что сидели двумя укрытыми тканью истуканами, и выпростал конечность из чужой жесткой хватки, чтобы всплеснуть темнокожими руками. — Он лечил нас! — И неизвестно, что сделает после того, как вылечит, — если избранный помельче, названный Илзаром, своим голосом вызывал ассоциации со звуками кузни, от шипения металла до его же звона, то отозвавшийся нынче крупный дроу по-звериному рычал, но глухо, будто раненное животное, готовое защищаться. И если хоть что-то из того, что Меер знал о темных эльфах, было правдой — те четверо, что переругивались перед ним, ими не были. — Я не желаю вам зла, — перетянул на себя внимание фавн, говоря как можно мягче, что на нажьем наречии было не так просто — больно уж шипящее произношение. — Я не собираюсь причинять вам боль, как рабы вы меня не интересуете, — Илзар и Кхарзин в этот момент выдохнули: один — с облегчением, другой будто недовольно. — Меня попросили вам помочь — и я помогу. Я и мои близкие не сделали вам ничего плохого… — Вы нас лишаете глаз! — вновь рыкнул третий крупный "дроу", даже подавшись вперед, к Мееру. Кхарзин резко вырвал ладонь из вновь сжавшей ее руки Илзара и вдруг подался вперед, прикрывая собой сидящего на корточках фавна. Меер, как и остальные дроу, опешил. Поднял взгляд вверх и тут же невольно упал на меховой зад от испуга: из беспросветной черноты на него уставились светящиеся глаза, будто кто два золотых подкинул, до того ярким был их холодный желтый блеск. — Кто вы такие, Сильван вас защити? — пробормотал Меер, резко выпрямляясь, отскакивая сильными ногами от пола. — И с чего бы мне вас лишать глаз? — "Хотя они, бесспорно, впечатляющи," — про себя добавляет фавн, у которого перед внутренним взором так и не потухли золотые радужки. — Мы — избранные темной богиней. А ваши близ-ские лишили нас зрения! Мы почти слепы из-за вашей волш-шбы, — пролязгал Илзар, который успел окончательно сжать Кхарзина в объятьях-тисках. — Да не лишали они… Ох ты ж лесовик-полевик-водяно-ой, — проблеял, прижимая ладонь к загудевшему виску, Меер. — Вы потому лица закрываете? — Без паутины нам больно видеть, — вздохнул Кхарзин. — Если позволите, я вам передам способность зверя, тогда вы станете видеть на солнце. Вы на поверхности, вас не ослепили, — поняв суть проблемы, фавн почувствовал толику уверенности. — Где… мы? — для разнообразия не прорычал, а прохрипел неназванный крупный "дроу". Последний, до сих пор молчащий, избранный так и не шелохнулся. Меер подозревал, что богиня вызволила из Катакомб тех, кто темными эльфами не был совсем — это объясняло и маленький рост Илзара и Кхарзина, и то, что остальные двое были, наоборот, слишком широкими для эльфов. — На поверхности. Вы не в пещерах. Тут светло, поэтому вам больно. Я могу вам помочь? — спросил фавн, отходя в середину комнаты, чтобы обернуться. — Мож-жеш-шь. — Надеюсь, ты нас не обманешь. — Я вам верю, — голос Кхарзина Меер узнавал сразу: низкий и гулкий, но звучащий не в пример мягче, приветливый, а не угрожающий. И только безмолвный четвертый избранный вроде как кивнул. По крайней мере, хламина, скрывающая лицо, пришла в движение — фавн принял это за согласие. Хозяин дома стал воплощаться в дикую форму. Крылья знакомо распахнулись, застучали по полу когти разминаемых лап, двигаясь осторожно, чтобы не расцарапать доски. Какое стоит использовать заклинание? Можно ли сузить действие "Превращения"? Попробуем. Избранные забеспокоились: непривыкшие к магическому воздействию, они боялись незнакомых ощущений. Перед глазами словно зажглись мириады искр, заставляя вздрагивать и мотать головой, желая избавиться от наваждения. Мужчины скинули капюшоны, подорвались на ноги, впервые озираясь, и тут же прижались вчетвером друг к другу в поиске защиты: посреди комнаты замерло чудовище, пугая огромным размером. Меер, махнув крыльями гигантского орла, тут же развоплотился. Да так и замер, рассматривая избранных, пока те в ужасе глазели на чудовище поменьше на месте старого — фавнов-то они в жизни не видели: рассмотреть Готти в подземелье они не могли, не смея поднимать глаза в обществе женщин-жриц, а на поверхности невольно ослепли. Все, кто был в гостиной, пребывали в оцепенении, будто на всех щедро накинули "Смятение" и "Паралич гуманоида" разом.