Спасброски на выживание

Амиэль глядела в исходящий паром котел, стирая слезы рукавом туники. Напряжение ли, или непонимание — а что дальше? — лишали покоя. Седмицу назад жизнь советницы была предсказуемой и понятной. Но было ли оттого в ней меньше безысходности? К чему бы она пришла? К правлению? К трону, венцу, плащу и осознанию, что она не на своем месте? Задумывалась ли она, чего бы ей хотелось на самом деле? Быть Матерью? Или быть матерью? Смешок невольно вырвался донельзя горьким. Капля с щеки упала в бурлящую похлебку, приправляя солью. Эльфийка потянулась к полке, перебирая резные сундучки с пряностями. Между забавных деревянных коробочек затесалась карточка-образ. Готти, совсем еще крохотный. Меер любил наследника не так, как это привыкла делать Амиэль: ее привязанность к собственному сыну не требовала повсеместных напоминаний о Лианэле. Она знала, что он есть, жив, здоров — этого хватало. Ее друг же, кажется, без Готти совсем жизни не видел, даже по всему дому расставил памятные вещи, чтобы посреди их с Амиэль разговоров надолго останавливаться у картинок с беззубым малышом или совсем взрослым фавном и тоскливо вздыхать. После ссоры с сыном Меер был сам не свой. И выпивал все чаще — что было не удивительно для представителя его вида, но совсем не в духе скорее по-эльфийски сдержанного мужчины. Хотела бы Амиэль знать, в чем проблема. Ну, кроме того, что Готти очень уж хотел познакомиться с матерью, что оставила его в младенчестве. Тихий цокот копыт. — Я… за водичкой, — прохрипел свежевоскрешенным умертвием оказавшийся в дверях Готти. Легок на помине, ничего не скажешь. — Да, конечно, — эльфийка тут же отвернулась, впопыхах вытирая лицо, заодно доставая из шкафа чашу. Потом замерла, заполняя ее амулетом у рукомойника: это же насколько фавн истратился, что его сил на банальное "Сотворение воды" не хватило. — Ты в порядке? — Терпимо, — дернул уголком губ в подобии улыбки Готти, принимая сосуд и тут же к нему приникая. Пить хотелось зверски — магическое истощение часто вызывало голод или жажду. Кстати. — Я обещал Лианэлю, что буду откармливать его и его дроу. — "Его дроу"? — отвлекаясь от жалости к фавну, в удивлении вскинула темные брови Амиэль, прижимаясь бедрами к полкам с кореньями и травами позади себя, потому что вдруг захотелось обо что-то опереться. — Ллиаса. Парня потрепала жизнь в подземье, вот и влип в Лианэля репьем... Но я не осуждаю, — округлил на мгновение глаза Готти над чашей и фыркнул. Шутит, слава богам. Видеть серьезным или несчастным этого юношу было тяжело. Он всегда такой… теплый, солнечный; странно, когда становится иначе. Будто кто-то небо тучами заполонил, и хочется, чтобы улыбка-лучик снова согрела. Эльфийка поймала себя на том, что расчувствовалась, и сама себя отругала: неуместные сантименты к тому, кто ей как сын за годы стал практически, отвлекали от мыслей о действительном сыне. Как хорошо, что Готти Лианэля понимает и принимает. Мальчики так близки, что невольно закралась мысль: а что, если..? — А вы?.. — на всякий случай осторожно начала Амиэль, не в силах подобрать слова, чтобы продолжить. Материнское сердце чуяло, что ничего такого между молодыми мужчинами не было, но… Свою мать она тоже считала безгрешной! А оказалось — предательство было, и не одно. Вера в собственное понимание других существ подорвана. — Мы?.. О Вакх, леди, как вы!.. О чем… — Готти говорил возмущенно, но вдруг под конец череды оскорбленных вздохов покраснел. Эльфийка с любопытством глядела на посмуглевшие щеки, на которых фавн тут же начал неловко почесывать курчавую бороду, лишь сильнее обращая внимание на прилившую к лицу краску. — Конечно нет… — Я ничего не говорю! — подняла руки ладонями вперед в жесте безоружности женщина, усмехаясь. — Но ты хочешь сказать, что мой сын недостаточно хорош? — лукаво прищурилась Амиэль. Готти закатил глаза, и уголки его губ знакомо поползли вверх, складываясь в очаровательную улыбку. — И я больше не леди. — Я имею на вашего сына иные виды… Что? — начал одновременно с эльфийкой фавн и осекся, когда до него дошел смысл последних сказанных ею слов. — Ты имеешь на Лианэля виды, — разыграв непонимание, отсрочила на несколько мгновений неизбежные объяснения Амиэль. Пальцы ее сжались на перекладине полки за спиной. Вроде бы обычный разговор, но… Но раньше она всегда была кем-то. Дочерью правительницы, наследницей престола лесных эльфов. А теперь… кто она? Необученный маг? Бывшая дворянка? Беглянка? Нужно ли общаться с близкими теперь как-то иначе? — Как это — не леди? — не дал увести себя от темы фавн, подходя ближе. Слабость давала о себе знать неуверенным шагом, но дома знакомая прана быстрее восстанавливала силы — даже недолгого отдыха хватило, чтобы встать с постели и направиться за водой. Магичить Готти даже не пытался — опустошенный резерв требовал передышки, как перетруженное непривычной нагрузкой тело нуждается во сне. — Я отреклась от рода, потому что… Это сложно, — Амиэль вздохнула, опуская взгляд в пол. Вот на гладких досках оказываются темные до черноты раздвоенные копыта, выше — мягкая кудрявая шерсть, сначала, до щиколоток, почти в тон копыт, выше — цвета молодой кедровой коры, слегка красноватая. На солнце фавн казался совсем рыжим, ярким, приковывал взгляд, в чем эльфийка даже сама себе с трудом признавалась. — А Лианэль? Он знает?.. — Пока нет, — покачала головой Амиэль, поднимая глаза вверх. Фавн превосходил ее по росту исключительно за счет витых рогов: женщина, как и большинство чистокровных эльфов, была высокой. И смотрела на Готти сверху вниз. — Он в праве не следовать за мной. Но для меня все решено. Я… — взгляд эльфийки застыл: ей было нечего сказать. Ни слов, ни планов на будущее у нее не было, даже оправдания на ум не приходили. А извиняться ей было за что. — Вы всегда будете моей леди, для меня ничего не поменялось, — негромко, но достаточно разборчиво, чтобы сбить чужое дыхание, вдруг проговорил фавн, заставив бывшую советницу опешить и позволить взять ее ладони в свои, трепетно касаясь тонких пальцев. — Готти, — выдохнула Амиэль, пытаясь собраться с духом. И не сказать, какое ощущение топит больше. Потому что… что? Она правильно понимает? Нет, конечно, неправильно, но что стоит за словами этого юноши? И за этим однозначно неоднозначным прикосновением? — Я ни на что не претендую. И никогда не претендовал, — опустил голову, будто собираясь бодаться, Готти, но чужие руки из своих не выпустил, глядя на них в легком неверии: он правда касается ее?.. Взгляд скользнул к запястьям и выше, изучающий, будто Готти впервые видел ту, о которой мечтал много лет. Лесные эльфы, все, как на подбор, загорелые, если не смуглые, и у Амиэль кожа была золотистой, как и белокурые волосы, оттого еще ярче казались темные ресницы и брови, зеленые глаза. Обезоруживающе красивая: особенно сейчас, впервые кажущаяся такой близкой, досягаемой. С очаровательно растрепавшейся прической, без привычного официального одеяния, растерянная, Амиэль навевала мысли о пришедшей из страны фей эльфийке-эладрин в зимней форме, настолько она была манящей и будто светящейся изнутри. Холодная лишь на вид, как солнце морозным утром, когда вот-вот начнется оттепель. Самая прекрасная женщина, которую видел фавн. Но это не отменяет всего того, что они пережили вместе. И что переживал один Готти. Много-много раз. — Милый… Не говори то, о чем пожалеешь, прошу. Хватит с нас ошибок и подорванного доверия, — слезно попросила Амиэль, разом растеряв остатки уверенности. Кажется, ей не кажется. Но где она, потерянная и опустошенная, и этот сильный, молодой… — Но разве любовь может быть ошибкой? — глухо отозвался фавн и удивленно выдохнул теплом в ладонь, что прижалась к его лицу. — Молчи. Пожалуйста. Не сейчас. Я не готова. Слишком многое произошло. И многое надо исправить. Мы вернемся к этому разговору. Обещаю, — эльфийка сделала серьезное лицо, но испуг в травяных глазах мешал впечатлению. Фавн поднял до невозможности непокорный взгляд в оправе густых темных ресниц, посмотрел так, что стало тяжело дышать — казалось бы, врожденная магия должна вызывать вожделение, но женщина ощутила сводящую с ума нежность. И сожаление. Потому что… Ну куда она ему? Ну как… Зачем ему она? Оторванную от лица повлажневшую от волнения ладонь Готти прижал обратно, целуя нежную кожу. Прижался к ней щекой, для уверенности придавив сверху своей рукой, горячей, большой, и Амиэль отвернулась, зажмуриваясь. Тяжко, как же тяжко. — Я буду ждать. Сколько потребуется, леди. Мне не привыкать. — Эльфийка взволнованно выдохнула, раздув ноздри тонкого носа, все так же не открывая глаз. Не-ет, это выше ее сил. Она могла о таком думать. Иногда, когда становилось так одиноко, что не помогали разговоры с Меером и вино. Но когда перед тобой фавн, который с тобой… Которого ты… И он… — Твою ж праматерь… — выругалась Амиэль, поворачиваясь обратно к Готти и обнимая его лицо двумя руками. Весь из себя соблазняющий фавн как-то резко растаял, смотря взглядом с поволокой и зеницами-четвероугольниками, губы полные, влажные от испитой воды, приоткрыл, схватился за узкие эльфийские запястья, стал всепозволяюще-покорным. — Вот не дает вам с Лианэлем покоя добропорядочная почившая сатирица, — улыбнулся задорно Готти, а сам взглядом от глаз к губам Амиэль водит, дышит поверхностно и выглядит таким… влюбленным? Страшно представить. — Ты меня с ума сведешь, — нахмурилась эльфийка. Фавн облизнул яркий рот кончиком розового языка, и единственным, чего хотелось в этот момент женщине, было проследить этот влажный путь своими губами, но нельзя! Нельзя же так… — Тогда вы ощутите хотя бы толику того, что я чувствовал все эти десятеле… — Готти прикрыл глаза, чтобы не рассмеяться: чужая ладонь опять прижалась к губам. — Я правда не готова к этому. Я не отвергаю, просто… — Амиэль, за недопустимостью иного, обняла фавна, позволяя себе вплести пальцы в мягкие спутанные кудри, прижаться щекой к приятно теплому рогу. — Просто не готовы, я понимаю. И не тороплю. Разве что… Гляньте в котелок, там что-то как раз точно готово, — оторванного от главной героини своих снов фавна пристыдили одним острым зеленым взглядом. Готти сглотнул, повесил покрытые бархатным мехом уши и исправился: — Приготовилось. — Знаешь ли ты, насколько несносен? — покачала головой нарочито недовольно Амиэль, чтобы пойти проверять похлебку. И чтобы фавн не углядел ее счастливую улыбку. — Смею только догадываться, — воркующе отозвался Готти и выдохнул носом, впиваясь пальцами в несчастную полку позади себя. Каких ему сил стоило не выпускать феромоны, вы бы знали. Но он этого не хотел, хотел… по-настоящему, а не вследствие колдовства иль врожденных умений. Чтобы, как прямо сейчас, сердце, сбившееся с ритма, все не могло успокоиться. И чтобы знать, что тот нежный взгляд был искренним. Ее ему. Фавн посмотрел в спину эльфийке, приласкал взглядом расслабленную косу, выпавшие из нее волнистые пряди. В попытке отвлечься перевел невидящий взгляд пол и улыбнулся, прикусывая губу, чтобы не казаться совсем уж обезумевшим от счастья: леди Амиэль его не отвергла, не возненавидела, не сказала, как он ей противен. — Поможешь накрыть на стол? Кажется, мы оба взяли на себя ответственность за кормление жителей этого большого дома, — обернувшись через плечо, поинтересовалась эльфийка, помешивая почти не пригоревшее варево в котле. — Буду только рад, леди, — мигом подорвался фавн, не замечая, как хвост его взбудоражено вздергивается, начиная мотаться из стороны в сторону. *** — Кто вы? — вскинул брови Меер, когда перед ним, прижимаясь к лавке, предстали одни из самых странных существ, которых ему доводилось видеть. — Мы — потомки илитиири, а кто ты? — стало понятно, почему один из "дроу" постоянно рычал: судя по спиленным рогам, у него в роду были тифлинги. — Хвост. У тебя есть хвост? — обеспокоенно вопросил фавн, пропустив мимо ушей вопрос: не дай Сильван обезумевшие жрицы отрезали потомку демонов пятую конечность. Готти рассказывал, что там, в Катакомбах, царила ужасающая жестокость… — Конечно, у меня есть хвост, — нахмурил белесые брови черный, как смоль, нелюдь. И без капли стеснения скинул хламину с плеч, заставив фавна проследить путь ниспадающей ткани до самого пола. Полутифлинг оказался полностью обнажен. И лишь когда у поджарой ноги двинулась змея, Меер понял, что избранный все это время оплетал тонким подвижным хвостом свое бедро. Хвост, как и подобает демонической расе, был длинным — с рост хозяина навскидку. — А у тебя есть хвост? — Конечно есть, — ответил в том же духе, облегченно выдохнув, фавн: сам имея звериные черты и будучи отчасти лекарем, для жителей леса в том числе, он до страшного не любил, когда кто-то калечил разумных; совсем худо ему было, когда кто-то нарочно лишал нелюдей особых расовых черт. Приходилось мужчине и отращивать уши эльфам после варварских ритуалов — до сих пор до дрожи неприятно вспоминать. Тифлинг оказался рядом неожиданно стремительно. И беспардонно сжал в пальцах возмущенно дернувшийся в пальцах от такого обращения мохнатый хвост. — Это, что ли? — от удивления полудроу аж рычать забыл, просто хрипел низким до гудения гласом. — А какой еще? — незаметно переняв манеру изъясняться от избранного, Меер выпростал козлиную часть тела из черных когтистых пальцев. — Я никогда не видел такой хвост, — пепельные брови сошлись на переносице. Чтобы это увидеть, Мееру пришлось запрокинуть голову вверх. — Ты и фавнов никогда не видел. — Что такое "фавнов"? — Фавн — это я. — Ты — фавн. — Верно. — А я кто? — Ты — тифлинг. — Тифлинг? — мужчина озадаченно смотрел серебряными кольцами радужек поверх черных белков. — Тифлинг. А вы… — Меер обернулся к оставшимся дроу. — Мы — дуэргары, — Кхарзин. Узнал его фавн по голосу: двое невысоких полудроу выглядели идентично. Плотно сложенные, но без гномьей приземистости, да и ниже фавна они были лишь на полголовы. Ну и, конечно, уши. Короче эльфийских, но со сформированным острым кончиком. Чистокровные дуэргары имели округлые человечьи уши. — А ты, значит, полуорк, — выдающиеся из-под нижней губы бивни трудно с чем-то спутать, даже если в остальном последний молчаливый избранный выглядел как просто чересчур массивный и высокий темный эльф со свалявшимися в колтун черными волосами. — А вы знаете куда больше нашего, — Кхарзин улыбался, рассматривая фавна золотыми глазами. Его сородич  стоял рядом и выглядел точно так же, только хмуро. — Так уж вышло, раньше приходилось много взаимодействовать с другими расами, — развел руками, будто извиняясь, Меер. — Сейчас — нет? Почему? — заинтересованно прищурился Кхарзин. Илзар зыркнул на него недовольно и перевел на фавна тяжелый взгляд, будто тот успел провиниться, право слово. — Семейные обстоятельства, — ответил Меер, ощутив благодарность к любопытному полутифлингу, что лишил необходимости продолжать разговор тем, что поднял фавна в воздух, вздернув за рога вверх. — Осторожно! Они к черепу крепятся, сломаешь. — А почему?.. — чернокожий нелюдь коснулся места спила своего рога ладонью. — У тебя тоже могут отрасти такие же, — зачем-то обнадежил Меер, хотя знал: у тифлингов, как и у фавнов, рога постоянные и не отрастают. Они не олени, чтобы сбрасывать их и ждать, когда появятся новые. — Я хочу такие же, — длинный кожаный хвост мотнулся из стороны в сторону: дроу обрадовался, кажется. И у Меера не хватило сил сказать, что не будет у него уже таких же рогов. Вот всегда у фавна так: как пообещать — так сразу, как сказать что-то важное, может, даже расстроить — так длинный язык оказывается в собственной овечьей заднице. Поток самобичевания оборвал появившийся в дверях Готти: — Еда готова. Ох ты ж… — молодой фавн опешил, встречаясь взглядами со спасенными дроу. Таких в учебниках точно не нарисуют. — Твой детеныш, — впервые подал голос полуорк, глядя на Готти неожиданно светлыми, как молодая листва, глазами. На фоне темно-серой зеленоватой кожи они казались прозрачными. — Мой. Не делайте ему больно, — попросил Меер. Сразу пришло на ум, как тот же любопытный полутифлинг может на Готти переключиться в своих исследованиях, рога, хвост поизучать, невольно что-нибудь сломав. А сын у фавна один, его беречь надо. — Не будем, — серьезно ответил полуорк. — О чем вы говорите? — Готти склонил голову к плечу, прищуриваясь. — Наши гости просят накормить их досыта, — неловко соврал Меер, удивленный, что сын вообще к нему обратился. — Тогда идите к столу, я пока поищу вещи для гостей… Хотя для этих вряд ли найду, — Готти кивнул на двух высоких дроу. — Набедренные повязки — лучше, чем ничего, — предложил Меер. — И то верно. Амиэль круглыми глазами смотрела на незаурядного вида мужчин, входящих в столовую. Дроу, только заметив эльфийку, тут же опустили взгляды в пол. — Амиэль — женщина, но не жрица. Не нужно ее бояться, — попросил Меер, извиняюще глянув на подругу, будто лично он обучал избранных манерам и из-за него те вели себя не лучшим образом. — Женщина, — молчавший все время ранее полуорк разговорился. И первым поднял взгляд на Амиэль; эльфийка не поняла, что он значил: ее просто будто пригвоздили к полу, ощущение опасности заставило тело одеревенеть. Говорят, подобным врожденным умением к запугиванию владели древние орки, давние предки современных. — Ее надо беречь, — объяснял Меер. Полуорк кивнул, и глаза его казались вполне осмысленными. — Пища, — тифлинг пробрался к дымящемуся котлу в середине стола, между делом упустив длинным хвостом табурет. Сунул руку в похлебку и, вытащив когтями кусок мяса, принялся с охотой его уплетать. — Придется заняться вашим воспитанием, — со вздохом посетовал Меер на нажьем, поставив опрокинутый стул на ножки. Как хозяин дома и тот, кто может изъясняться на понятных всем языках, старший фавн раздавал указания, то и дело ежась от почти осязаемого давящего взгляда дуэргара. И если Кзарзин без возмущений взялся накладывать всем еду, то Илзар все не мог отвести от фавна золотых глаз, откровенно пугая. И пусть даже серьезно ранить опытного мага он вряд ли сможет, от такого внимания было откровенно не по себе. Кажется, интерес Илзара замечала только его жертва. И Амиэль, что следила за всеми за столом, ожидая, когда рванет. Но пока было тихо: все были так голодны, что ели с заметным аппетитом и не зачинали словесных стычек. Только Лианэля с Ллиасом не хватало: эльфийка хотела позвать сына, но, зайдя в комнату, увидела, как оба эльфа сплелись на лежанке, сопя в унисон в трансе, и не стала нарушать идиллию. Пусть отдохнут, восстановят силу, еду Амиэль им отложит. Готти единственного, кажется, ничего не волновало: леди сидела рядом и иногда бросала на него взгляды, обсуждая с Меером какие-то амулеты. Какие — неважно, все остальное было неважным, лишь бы можно было украдкой встречаться глазами с той, от кого на сердце неспокойно, и отворачиваться, будто творят они что-то запретное. Даже чавкающий на ухо полутифлинг не вызывал недовольства, скорее уж сочувствие: это ж как надо изголодаться, чтобы на еду набрасываться с такой жадностью. *** Было жарко. И тяжело. Но отчего-то именно так было хорошо, как надо. Открыв глаза, Лианэль не сразу понял, где он. Откуда в пещере свет? Мох? Или светится амулет из наруча… И тут эльф вспоминает. Смотрит вперед: из окна льется лунный свет. Он дома у Меера. На поверхности. Все живы. Лианэль выдохнул. Слава богам. Вместо одеяла его согревал дроу, что нахмурился во сне, стоило приподняться для осмотра комнаты. Рука его заползла под тунику и прижималась к животу, никакого личного пространства эльфу не оставили, влипли со всех сторон: носом — в ключицу, дыханием — к коже. Лианэль не знал, что ему делать. Двигаться? Замереть? Возмутиться? Сделать вид, что ничего сверхъестественного не происходит? Очевидно, Ллиас, столкнувшись с незнакомым для него миром, выбрал эльфа как своего защитника. Всю жизнь будучи ограниченным в коммуникации, он не знает норм приличия народов поверхности, ему негде было им обучиться. И Лианэлю придется самостоятельно помочь дроу познать особенности цивилизованного существования. И разобраться со своими чувствами. Потому что на сердце от чужой близости было отнюдь не спокойно. Нет, эльф не влюбился, да и плохо он представлял, как проявляет интерес к другому мужчине. Но к Ллиасу он чувствовал робкую зарождающуюся привязанность. И долг. Тот скорее заставлял и давил, но не мог же Лианэль остаться в стороне? Он обязан защитить того, кого спас, ответственность за чье благополучие полностью на нем. Он пообещал. Дроу проснулся резко. Или вышел из состояния медитации? Это не так важно. Но Лианэль кожей ощутил, как сбилось чужое дыхание, как испуганно забилось сердце. Нос прижался к шее, скрюченные пальцы вдавились в живот, и Ллиас глубоко вдохнул, расслабляясь. — Добрый вечер, — шепнул эльф в отливающую серебром в лунном свете макушку. Дроу вскинулся, приподнявшись на упершихся в грудь Лианэля руках. Заглянул в глаза темными омутами, будто силясь считать их выражение, сник и кинулся в угол лежанки, забиваясь ближе к стене. Эльф проследил за чужими телодвижениями, нахмурился и подался вперед, приближаясь медленно, боясь спугнуть: — Что-то случилось? Ллиас ответил не сразу. Так и лежал, скрюченный и дрожащий, дышал поверхностно и быстро, будто долго бежал. — Сон… Думал — с-сон, — прошептал едва слышно, но Лианэль смог разобрать. Осторожно коснулся напряженной руки, грея прохладную кожу. Едва сдержал гримасу боли, когда его цепко схватили, ощупывая от запястья к предплечью. Потом дроу обернулся и вцепился в затрещавшую от натуги тунику на груди, заглянул эльфу в лицо несчастно, прижался к лбом к плечу. И снова отпрыгнул в угол, сжимаясь компактным дрожащим клубком. Обнаженная тень, подсвеченная луной, явно была порождением фантазии. Цепочка позвонков на изогнутой спине казалась осязаемой даже без прикосновения, уязвимость узких стоп пугала желанием согреть их в своих ладонях. Весь дроу был остро-ломаным, дрожаще-пульсирующим, как льющаяся из раны кровь. Словно ночной зверь: вы можете долго наблюдать друг за другом, но стоит сделать шаг в его сторону — сбежит, упорхнет, исчезнет во мраке. И Лианэль отчетливо понял: он не хочет, чтобы Ллиас исчезал. Каким бы непривычным не было это стремление, оно было очевидным. — Ллиас, — негромко, мягко, почти ласково. Заставив замереть, вскидывая нервно острое ухо. — Это не сон. — Почему? Как это правда… Как может быть? — свистящим шепотом, не поднимая головы, не раскрывая зажмуренных век. Ощущая лишь движение воздуха позади: незнакомо-свежего, без примеси сырости. Древесного-смоляного-пряного, приправленного запахом чужого тела, что еще ощущался на языке. Дарил надежду на то, что все взаправду. — Твоя прабабушка попросила меня тебя забрать. Ты на поверхности. Пещеры в прошлом, — улыбнулся Лианэль, садясь на колени позади дроу. — Попросила, — Ллиас распахнул глаза. Уставился в пустоту: пусть впереди был не камень, а гладкие доски, пусть  вокруг не было обреченных сородичей, лишь один мужчина, что казался единственным, что имело значение в чужом мире… Пусть это будет правдой хоть на одно видение… За годы подсматривания за чужими воспоминаниями у дроу появился шанс побыть главным героем в своей фантазии. Вот только… Тут, в иллюзии спасения, за него заручился кто-то, кого он никогда не видел, если верить эльфу. А чего Ллиас ждал: никто бы в здравом уме не стал бы его спасать. Он никому не сдался живым или мертвым. Отчего-то горько не от этой правды жизни, привычной, очевидной, а оттого, что даже в мечтах он не может быть нужным. Быть тем, кого спасают, потому что хотят, а не потому что попросили. Даже во сне его не ждут. — Все будет хорошо, — эльф, заметив, что Ллиас перестал дрожать, выдохнул, невольно расслабляясь. Он не представлял, как справляться с чужим напряжением. Лианэль в принципе был не слишком хорош во всем, что касалось чувств. Дружить его научил Готти, вести себя в обществе — мама, быть внимательным к ближним — Меер… Старший фавн всех, кому нужна была помощь, заботливо выхаживал, это эльф много раз ощущал на себе, по малолетству калечась, пока изучал искусство создания порталов, и оказываясь в доме-дереве с требующими лечения ушибами с завидной регулярностью: показываться матушке в такие моменты было страшно, а Меер никогда его не ругал. Невольно сравнив себя с друидом, Лианэль со стыдом подумал о том, что даже не знает, когда дроу в последний раз ел. Хорош защитник нашелся! Надо исправляться. — Я схожу за едой. Ты пока побудь здесь, хорошо? Я быстро, — попросил эльф. Ллиас не ответил, но и просить остаться, как раньше, даже без слов — сбитым дыханием, цепляясь пальцами, вжимаясь телом, — не стал, и эльф поспешил сделать все то, о чем забыл в угоду восстанавливающей силы медитации в обнимку с тем, кто вызывает непривычно много эмоций. Он обязан позаботиться о дроу. Обо всех и особенно о том, кто, зная его пару суток, доверяет и ищет близости. Предавать такое — бесчеловечно. *** Шорох одежды, едва слышные шаги босых ног, скрип двери. Запах чужого живого тела истлел так быстро. Испарился, выгнался из груди вместе со всем воздухом: есть вдох, есть выдох — но их до боли мало, язык непривычно сохнет, будто исчезла извечная влага подземья. Пустота давит неподъемно, плотная, такая близкая, сжимает, лишает ощущения тела, возносит над собственным трупом. Под закрытые веки заползает колкая чернота, извечная, но как никогда пугающая: нет ни своих, ни чужих образов. Ничего. И он сам больше не существует. Кончики пальцев, кисти, конечности, лицо, тело, нутро — все постепенно холодеет и осыпается на пол пещеры. Нечему предстать перед внутренним взором. Лишь мысль выжигает разум изнутри: не нужен, никому не нужен. Ни богине, ни тому, кто подарил дроу свою память, ни эльфу, который… спас?.. Разве мало в существовании Ллиаса было безысходности? Зачем, зачем мечтать о спасении? Чтобы умирать вот так, осыпавшись осколками; быть может, разорванный арахнами, наполненный ядом. Лишенный права на близость с божеством, что вечность готовило его к смерти от собственных рук. Ничего не будет. Только банальная тьма. Та, что породила, та, что заберет к себе, паучьим коготком разрывая паутину сознания. Ллиас исчезает, горит от холода, измерзает в огне. И отчего-то последнее, что привиделось умирающему дроу, были простыни в чужом несуществующем доме, на чужой несуществующей постели. Там, где мужчина с чешуйчатыми руками касался своего эльфа. Вот только руки были его, Ллиаса, с черной кожей. И эльф был другой. Темноволосый, с огромными, как тогда, в пещере смертников, зеницами. Он говорил что-то на незнакомом языке, пах покоем. Он не оставил, не покинул, он не привиделся — был рядом, он ждал его. Ждал Ллиаса. И был ненастоящим. Как и все, что не было камнем, мхом, пауками, паутиной, болью, безысходностью и запахом тлена. Только смрад, среди которого обезумевшее воображение нарисовало запах столь близкий, желанный… Выдумало трение сукна, прикосновения к коже, шепот на ухо, силу чужого тела, небезразличие в чужих словах. Все то, что ядом распространялось по умирающему существу. Что ломало хуже, чем падение на нижний уровень пещер. Хватит! Хватит, хватит… Не надо больше мыслей, не надо тоски. Только сковывающий холод. И ледяная, словно капля подземных вод, мысль сквозь крошащуюся голову: он не нужен. Но он так хотел быть нужен.