Вечная зима

Глубина сна стала ещё чернее, ещё плотнее. Расслабленность от прикосновения рук сменилась смутным беспокойством. И тогда женщина в её сне наклонилась. Тёплое дыхание коснулось её уха, и в нём прозвучал шёпот, низкий и узнаваемый, пронизанный той же властью, что и руки: — Проснись. Это был голос Нерейвы. Чёткий, неоспоримый, как приказ. Елена во сне напряглась, но не смогла открыть глаза, будто её веки были склеены этим бархатным, дурманящим покоем. И тут — второй голос. Такой же тихий, шепчущий прямо в другое ухо, но совершенно чужой. Голос, который она никогда не слышала, но от которого по спине пробежали мурашки леденящего, первобытного страха. Он прозвучал не как приказ, а как соблазнительное шипение, полное иной, чужеродной угрозы: — Проснись. Два голоса. Две команды. Две угрозы, сплетённые в один кошмарный клубок. Елена рванулась из плена сна, как утопающая — к поверхности. Она проснулась. Резко, с глухим всхлипом, вырвавшимся из груди. Она села на кровати так быстро, что мир вокруг закружился, поплыл пятнами перед глазами. Сердце колотилось, выбивая в висках барабанную дробь паники. И тут её взгляд, ещё мутный от сна, сфокусировался на фигуре, сидящей на краю её кровати. Феликс. Он сидел, облокотившись о спинку стула, который он, видимо, придвинул. На его лице, обычно отмеченном хищной усмешкой, было выражение искренней, почти человеческой обеспокоенности. — Ты что, идиот?! — вырвалось у Елены хриплым, сонным голосом, в котором смешались испуг, злость и остатки ночного ужаса. Не думая, действуя на чистом раздражении, она схватила первую попавшуюся подушку и швырнула её в него со всей силы, какая была в её одеревеневших от сна мышцах. Феликс ловко поймал подушку одной рукой, не моргнув глазом. Его беспокойство мгновенно сменилось знакомой нахальной, облегчённой улыбкой. — Да ты ворочалась во сне так, что я думал, ты с кровати упадешь! — парировал он, всё ещё улыбаясь. — Плюс уже обед. Мало того что завтрак проспала, так ещё и обед можешь пропустить. Решил, что голодная Елена Мортинова ещё опаснее, чем просто Елена. Она не ответила. Сонный туман медленно рассеивался, но на смену ему приходила тяжёлая, унизительная ясность. Елена снова оказалась слабой. Снова её застали врасплох. Сначала во сне, теперь наяву. А этот идиот… он сидел тут, пока она спала. Наблюдал. С глухим, полным досады и усталости стоном, она повалилась обратно на кровать и уткнулась лицом в подушку. Ей хотелось, чтобы мир исчез. Чтобы исчезли голоса из сна, этот навязчивый Феликс, этот замок, эта бесконечная зима. Но он не исчезал. Она чувствовала его присутствие. Слышала, как он встал со стула, как поставил подушку обратно в изголовье. — Суп остывает, — произнёс он уже обычным, деловым тоном, но в нём сквозила та самая, непрошеная забота, которую она уже начала в нём узнавать. — И драть горло на весь замок, чтобы разбудить тебя, мне не хотелось. Слишком много… любопытных ушей. Он сделал паузу, будто ожидая ответа, но, не дождавшись, развернулся. Его шаги затихли за дверью, и щелчок замка прозвучал на удивление тихо. Елена лежала, прижавшись лицом к ткани, и пыталась отдышаться. Но в ушах всё ещё звучало эхо. Два голоса. Один — Нерейвы, реальный и пугающий в своём могуществе. Другой его. Мир со всех сторон напирал на её хрупкие границы. И она уже не была уверена, какие стены рухнут первыми — те, что из камня, или те, что у неё в голове. Елена спустилась в столовую, когда основные блюда уже были поданы и все сидели за столом. Она была в своей обычной одежде — строгие брюки и тёмная водолазка, её щитом против мира. Её появление прошло почти незамеченным: Нортон обсуждал с кем-то из смотрителей состояние внешних стен, Василиса что-то горячо рассказывала Диане, а Фэш и Ник вели свой тихий спор. Только Нерейва, сидящая во главе стола, бросила на неё быстрый, оценивающий взгляд, в котором промелькнуло что-то похожее на удовлетворение, прежде чем вернуться к своей тарелке. Елена прошла к единственному свободному месту — как раз рядом с Феликсом. Он отодвинул для неё стул, не прерывая своего разговора с Нортоном о чём-то техническом, связанном с магией мерзлоты. Она села, машинально начала есть приготовленную для неё порцию густого супа. Еда была горячей, но на вкус казалась пресной, картонной, будто все её рецепторы всё ещё спали или были заняты обработкой вчерашнего стресса. И тут, глядя, как он спокойно обсуждает сложные формулы, её мозг наконец выдал очевидный вопрос, который до сих пор не приходил ей в голову в суматохе пробуждения и последующего одиночества. Какого черта он вообще ещё здесь? Все гости, приглашённые или занесённые вьюгой на праздник, должны были разъехаться утром или, по крайней мере, готовиться к отъезду. Их место было не в осаждённой крепости, где царил военный режим и череда убийств. А он… он сидел тут, как ни в чём не бывало, будто его кресло в столовой было куплено им в пожизненную собственность. Она положила ложку, повернулась к нему, нарушив его беседу. Её голос был тихим, но достаточно резким, чтобы быть услышанным только им. — Почему ты не ушёл? — спросила она, глядя ему прямо в глаза, стараясь не выдавать ни капли того странного облегчения, которое она почувствовала, увидев его здесь утром. — Вчера, с гостями? Феликс не стал оправдываться или придумывать сложные предлоги. Он отклонился к ней на стуле, и его губы приоткрылись в лёгкой, почти беззвучной улыбке. Его ответ был таким же тихим шепотом, который донёсся только до неё, обойдя все остальные уши за столом. — Не могу же я одну тебя оставить в этом аду. Он сказал это просто. Без пафоса, без романтических интонаций. Как констатацию факта. Как будто это было так же естественно, как дышать. И тут же, словно чтобы сбить возможную серьёзность момента, он подмигнул ей — быстро, чуть насмешливо, но в этом жесте не было издевки. Было… понимание. И в этот момент что-то внутри Елены, какая-то вечно напряжённая, скрипящая от мороза пружина, на мгновение смягчилась. Не распрямилась, нет. Но перестала так больно впиваться в рёбра. Это была не просто благодарность за то, что он разбудил её от кошмара или принёс суп. Это была благодарность за само его присутствие. За то, что в этой каменной ловушке, где каждый взгляд был оценкой, а каждое слово — потенциальным оружием, был кто-то, кто видел её — не директрису, не омегу, не пешку в игре, а просто её — и считал своим долгом не бросать её на произвол судьбы в этом «аду». Она не сказала «спасибо». Слова застряли бы в горле, грубые и неуместные. Вместо этого её губы, сами по себе, без её разрешения, тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она не была широкой или счастливой. Это была улыбка признания. Признания его наглости, его странной верности и того крошечного, но такого важного островка относительной безопасности, который его присутствие создавало вокруг неё в этом море льда и чужих интересов. Она быстро отвернулась, снова взяв ложку, чтобы скрыть это мгновение слабости. Но суп в её тарелке внезапно перестал быть безвкусным.