Вечная зима

Кофе был допит, пустая кружка с лёгким стуком поставлена на подоконник. В тишине кухни, нарушаемой только завыванием ветра, над её головой прозвучал низкий, спокойный голос: — Тепло? Елена проигнорировала вопрос. Сначала из-за слабости, а теперь — потому что мозг, подкреплённый едой и кофеином, наконец проснулся и начал соображать. И картина, которую он нарисовал, заставила кровь броситься в щёки. Они стоят у окна. Она — в халате и босиком. Чёрная Королева обнимает её сзади, положив руки ей на живот, а подбородок — на голову. Это… это немыслимо. Это интимно. Это нелепо. А если кто-то зайдёт? Феликс, Нортон, слуга? Мысль об этом вызвала прилив такой острой, панической неловкости, что её щёки стали пунцовыми, а по спине пробежали мурашки. — Пустите, — выдохнула она, и в её голосе снова появилась знакомая жёсткая нотка, попытка вернуть контроль. Но руки на её животе не дрогнули. Над головой раздался тот же тихий, непринуждённый голос, в котором читалась не сила, а констатация. — Нет. Одно короткое слово. Не приказ, не угроза. Просто факт. Как будто Нерейва сказала: «Идёт снег» или «Ночь». Она не собиралась отпускать. И в этом простом «нет» было что-то, что парализовало протест Елены эффективнее любой силы. Это было не нарушение её воли, а его полное, спокойное игнорирование. Как если бы взрослый отказал капризному ребёнку, не вступая в спор. Елена застыла, пылая от смущения и бессилия. Она была в ловушке — не в каменной, а в гораздо более прочной: в ловушке этой немой, необъяснимой заботы, от которой не было защиты, потому что она атаковала не там, где её ждали. Она стояла, чувствуя, как жар от щёк растекается по всему телу, и понимая, что единственный выход из этого положения — ждать, пока сама Чёрная Королева не сочтёт нужным её отпустить. Тишина после короткого «нет» повисла в воздухе густым, тяжёлым клубком. Напряжение в теле Елены было почти осязаемым — она вся застыла, пытаясь одновременно и не выдать своего смущения, и найти способ вырваться из этого немыслимого положения. Над её головой снова зазвучал низкий, размеренный голос Нерейвы, и на этот раз в нём прозвучала та самая, знакомая по обеденным столам, едкая нотка: — Да и зачем? Чтобы ты вновь побежала к своему Феликсу? Слова ударили Елену, как пощёчина. Они были не просто насмешкой. Они были уколом в самое больное место — в её растерянность перед этой странной связью, которую она сама не могла определить. Гнев, вспыхнувший от унижения, на мгновение пересилил слабость. — Он не мой! — вырвалось у неё, голос звучал резче, чем она планировала. — Мы просто… друзья. Нерейва тихо фыркнула, и её грудь, к которой была прижата спина Елены, слегка вздрогнула. — Да, конечно, — согласилась она с ядовитой сладостью. — И поэтому целуетесь посреди танца. Всем известный дружеский ритуал. Елена почувствовала, как краска заливает её уши. Она не могла это отрицать. Этот поцелуй был публичным, дерзким и от этого ещё более необъяснимым. — Между прочим, — продолжала Нерейва, и её голос снова стал ровным, аналитическим, — он украл твои таблетки. Милое дружеское внимание, не правда ли? Это заявление заставило Елену на миг оторваться от стыда. Мысль о таблетках, о его своевременном появлении с ними… — Он… вернул их мне, — пробормотала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Возвращение было фактом. Но путь к этому возвращению… — А как они у него оказались? — Нерейва задала вопрос мягко, как будто обсуждала погоду, но каждый слог в нём был отточен, как лезвие. Елена задумалась. Не просто задумалась — её мозг, теперь уже ясный, с болезненной чёткостью воспроизвёл картину: пустая тумбочка, отчаяние, и он, появляющийся словно из ниоткуда с тем самым, что ей было нужно. Действительно. Как? Он не мог знать заранее, что они пропали. Он не мог просто наткнуться на них в коридоре. Значит… он взял их раньше. Намеренно. Возможно, ещё вчера, заметив упаковку. Возможно, подстроив их «пропажу». От этой мысли по спине Елены пробежал холодок, не связанный с температурой за окном. Это была не забота. Это был расчёт. Точно такой же, какой применяли бы Нортон или сама Нерейва, только… обёрнутый в оболочку спасителя. Её губы сжались. Она стояла, всё так же зажатая в объятиях женщины, которую считала врагом, и осознавала, что человек, которому она только что позволила войти в свою уязвимость, возможно, спланировал эту самую уязвимость. Руки Нерейвы на её животе всё ещё были тёплыми и тяжёлыми, но теперь это тепло казалось двусмысленным. Была ли это ловушка другого рода? Удержание, чтобы она не побежала навстречу новой, более хитрой манипуляции? Или это был… странный, извращённый урок? Показ на живом примере, что в стенах Чернолюта даже добро имеет корни в тёмной, сплетённой из интриг почве. Елена не ответила. Она просто стояла, глядя в тёмное окно, где отражались их смутные силуэты — одна, закутанная в халат, другая, тёмная и незыблемая, как скала. Вопрос Нерейвы повис в воздухе, не требуя ответа. Он уже сделал свою работу, посеяв семя сомнения, которое теперь пускало корни в её уставшем, сбитом с толку сознании.