Сенсация

Черт. Черт, черт, тысячу раз черт. Его губы все еще горели на моих. Сладковатый привкус дешевого печенья, горечь перестоявшего чая, и что-то еще - чистое, неразбавленное. Я стоял, прижатый спиной к холодной стене своей же кухни, а он был в сантиметре, его дыхание обжигало мою кожу. В голове гудело, как в улье, который только что пнули ногой. Вся логика, все расчеты, все хладнокровие - все испарилось, оставив после себя лишь слепую, животную панику. «Заткнись», - сказал я. Голос прозвучал чужим, хриплым. Я сказал это ему. Или себе? Чтобы он перестал смотреть на меня этими огромными, растерянными глазами, в которых отражалось все мое собственное смятение. Чтобы остановить этот безумный момент, который уже нельзя было отменить. Но он не заткнулся. Он снова пошел в атаку. Его губы накрыли мои, и в этот раз в них не было той первой, нерешительной нежности. Была требовательность. Злость, которую я сам в нем разжег. Отчаяние, которое он пытался заткнуть. И что-то еще… что-то, от чего в животе сжалось, а пальцы сами впились в ткань его дурацкого розового свитера, притягивая его ближе, еще ближе, пока между нами не осталось и миллиметра воздуха. Он оторвался, чтобы перевести дыхание. Мы стояли лоб ко лбу, грудь к груди, оба тяжело дыша. Его щеки горели румянцем, глаза были влажными, мутными. Я ненавидел и обожал это зрелище одновременно. Ненавидел, потому что он видел меня таким же разбитым. Обожал, потому что… Потому что никто, никто больше не заставлял меня чувствовать себя таким живым и таким разбитым за один вечер. Обожал, потому что ужасно давно этого желал. - Обси… - снова начал он, и в этом одном слове была целая вселенная вопросов, упреков, нежности, которую я был не готов принять. - Молчи, - перебил я, но уже без злости. Просто устало. Я отстранился, разомкнул наши тела, почувствовав, как холодок проникает туда, где секунду назад было его тепло. - Просто… помолчи. Я прошел мимо него, к раковине, налил стакан воды из-под крана и выпил залпом. Ледяная жидкость не смыла вкус его губ, а лишь подчеркнула его. За моей спиной стояла тишина. Та самая звенящая, неловкая тишина, которая наступает после катастрофы. - Хе-е-ей, мистер Душенька! - за спиной парня в розовой футболке прозвучал приветственный голос одногруппника. - Занят сегодня вечером? Может зависнем в гейм клубе? Ребята не против, если ты будешь с нами в тиме... Рука легла на плечо, но тот не дёрнулся, а лишь обернулся с нежной улыбкой, которую дарил практически всем, но искренне хотелось верить, что эта улыбка только для него. - Обси, привет! Рад тебя видеть. Извини, у меня дел много... Да и скоро конец семестра. Почему ты не готовишься? Или у тебя везде автоматы? - Занят? А... хочешь я тебе помогу? - глупое предложение. Но плевать ему было на какие-то там игры. Лишь бы быть рядом с ним. - Это... мило с твоей стороны, - послышался смешок, но не насмешка. - Но нет, спасибо. И он ушёл. Посмотрев на того, одарив своей улыбкой последний раз, прощаясь. Рядом. Быть рядом. Он. Я точно не хотел встретиться с Душенькой в такой ситуации. Я точно не хотел быть с ним конкурентами. Именно поэтому я и предложил сделку, компромисс. Но... Но разве так можно поступать? И искренне ли всё это? Чувства с университета не угасли. Но чувствует ли то же самое он? Бред. Как мне ему теперь в глаза смотреть? Неожиданно на плечо легла чужая рука, нежно начиная массировать кожу. Я тут же растаял и обернулся. - Я же всё правильно понимаю? - послышался тихий, томный голос, шепчущий будто прямо на ухо, лаская. - Возможно, - это было сказано неуверенно. В ответ лишь объятия. Без слов. Хотелось стоять так целую вечность, но ноги уже затекли. - Ты останешься на ночь? - Да. - Мистер Душенька, вы помните, что в 12 часов идёте брать интервью у продюсера Пугода? - обычный громкий и заигрывающий тон вернулся, как и самообладание и здравый ум. Хотя меня всё ещё не отпускали из объятий, но в комнате стало спокойнее. - Помню, - ответил он, и его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и спокойно. Не испуганно. Не взволнованно. Собранно. - Отлично, - сказал я, и мой голос тоже обрел привычную жесткую оболочку. Я отступил к столу, к хаосу бумаг и техники. - Садись. Последний инструктаж. Санчез. Работает с Пугодом последние пять лет. Я швырнул ему свежую распечатку. Фотография, на удивление, достаточно молодого парня, правда с ужасно замученными и уставшими глазами. Биография, выписки, привычки. - В 12:00 тебя встретит его ассистент у служебного лифта. Проведет в конференц-зал на третьем этаже. Не в номер. Это хорошо. Значит, Санчез настроен на деловую волну, но хочет держать дистанцию. Ты - вежлив и почтителен. Но ты не фанат. Ты - коллега. Понимаешь разницу? - Понимаю. Коллега, который признает его авторитет, но сам является экспертом в своей области. В медиа. - Именно. - Я не мог скрыть одобрения в голосе. - Первые десять минут — разогрев. Вопросы о текущем туре, об организации. Безопасные. Потом… - я ткнул пальцем в список, - вопрос номер семь. «Ваш подход к управлению командой напоминает спортивную дисциплину. Это наследие вашего прошлого?» Он начинает говорить, а ты спрашиваешь... - …как эта дисциплина помогает справляться с… творческой нестабильностью артиста, - закончил он за меня, поднимая на меня взгляд. И в его глазах было не ученическое рвение, а понимание. Стратегическое понимание. Он видел ловушку. И был готов ее привести в действие. - Да, - выдохнул я. - И он, скорее всего, начнет оправдываться. Говорить, что Пугод - не нестабилен, а чувствителен. Это наша зацепка. Ты мягко намекаешь, что понимаешь, каково это - управлять гением. Создаешь иллюзию союза. И тогда… тогда он может начать говорить. Жаловаться. Хвастаться. Мы проработали еще полчаса, но это было уже не обучение. Это был синхрон. А потом уже абсолютно без сил мы заснули на моей кровати. Часы пробили одиннадцать. Мы стояли в коридоре друг напротив друга. - Все. Пора. Ты идешь своим путем, я - своим. Помни: я буду рядом. Если что-то пойдет не так, я найду способ дать сигнал. Он встал, поправил свой, как оказалось, не розовый, а светло-персиковый свитер. Сделал глубокий вдох. - Я готов. - Удачи, партнер, - сказал я Он улыбнулся. Не той своей всепрощающей, солнечной улыбкой. А другой - немного кривой, острой. - Не подведи, партнер. И он ушел. Дверь закрылась. Я остался один с гулом в ушах и адреналином в крови, который кричал не только о предстоящих событиях. День обещал быть насыщенным. Я тряхнул головой, сгоняя образ его улыбки. Работа. Сейчас только работа. Час спустя я был в «Гранд-Отеле». Не через служебный вход, а через главный, в толпе японских туристов. Костюм, темные очки, портфель - я выглядел как преуспевающий молодой бизнесмен или, на худой конец, сотрудник службы безопасности. Мой «номер» на третьем этаже был уже оплачен - через сложную цепочку подставных лиц. Ровно напротив конференц-зала. Я вошел, установил оборудование. Два направленных микрофона, прижатые к стене, усилитель, записывающее устройство. Наушники. Я надел их и замер. Тишина. Потом - скрип двери. Шаги. Голоса. - Санчез, благодарю за время, - голос Душки. Чистый, ровный, с идеальной дикцией. Ни тени заикания. Отлично. - Садитесь, молодой человек. У меня есть двадцать минут, - голос Санчеза был грубоват, но без агрессии. Деловой. Начался танец. Душка вел его безупречно. Вежливые, умные вопросы. Поддакивания в нужных местах. Лесть, поданная как констатация факта. Я слышал, как Санчез постепенно расслаблялся, его голос становился менее официальным, более… человечным. Он говорил о логистике, о бюджете, о подборе музыкантов. И вот, вопрос номер семь. - Ваш подход… напоминает спортивную дисциплину. Это наследие прошлого? Санчез засмеялся - коротко, гортанно. - И как эта дисциплина помогает справляться с… творческой чувствительностью артиста? - Душка вставил паузу, идеально подобрав слово. Не «нестабильность». «Чувствительность». В наушниках наступила тишина. Потом - тяжелый вздох. - Чувствительность… - Санчез произнес слово с горьковатой усмешкой. - Да, это хорошее слово. Иногда это как управлять реактором. Нужно тонко чувствовать, когда добавить энергии, а когда… отойти и дать ему гореть самому. Пугод - гений. Но гений - это всегда на грани. Иногда грани срыва. - Должно быть, это огромная ответственность. Особенно перед такими событиями, как сегодняшнее. Настроение артиста перед выходом на сцену - ключевой фактор. - Вы не представляете, - голос Санчеза понизился, стал доверительным. Потек. Он говорил о всех переживаниях Пугода как артиста и как человека. О своих переживаниях. Он говорил о деньгах, которые уходят не на декорации, а на лучших психологов и целую команду по «эмоциональному сопровождению». Это была золотая жила. Чистое, неразбавленное откровение человека, который устал нести этот груз в одиночку. Душка почти не перебивал. Он слушал. Вставлял короткие, точные реплики, которые заставляли Санчеза раскрываться еще больше. «Понимаю». «Это требует титанических сил». «Значит, успех сегодняшнего выступления - в большей степени ваша заслуга?» Он вел его к краю, и Санчез, польщенный, уставший, шел за ним. И вот, финальный аккорд, который мы не планировали, но на который я безумно надеялся. - Знаете, мистер Душенька, - сказал Санчез после особенно откровенного пассажа о финансовых рисках, - вы… непохожи на других журналистов. Вы слушаете. - Я верю, что настоящая история - не в скандалах, а в людях, которые их создают. Вернее, которые создают нечто большее, несмотря на все сложности, - ответил Душка. И это не была игра. В его голосе звучала та самая искренность, которая была его и силой, и слабостью. И которая сейчас сработала безотказно. Пауза. Длинная. Я замер, сжимая наушники. - Пугод сегодня после выступления… у него будет короткое окно. Полчаса. Перед отъездом в аэропорт. Обычно он ни с кем не общается. Но… - Санчез вздохнул. - Я могу попробовать. Поговорить с ним. Если вы пообещаете, что материал… будет таким же. О людях. О работе. А не о сенсациях. Мое сердце пропустило удар. Это было больше, чем мы надеялись. Эксклюзив с самим Пугодом. После выступления. Когда эмоции на пике, охрана расслаблена. - Это было бы честью, мистер Санчез, - голос Душки звучал ровно, но я уловил в нем легкую, идеально сыгранную взволнованность. - И огромной ответственностью. Я даю слово. - Хорошо. Ждите моего звонка после шоу. Теперь, извините, мне пора. Удачи. Скрежет отодвигаемого стула. Шаги. Тишина. Я выдернул наушники. Ладони были влажными. Он сделал это. Не просто сделал - он выжал из ситуации максимум, да еще и с бонусом. Я сидел в полутьме номера, и по лицу расползалась дикая, неконтролируемая ухмылка. Остаток дня прошел в лихорадочном ожидании. Я слил первую часть записи - безопасные моменты о работе команды - в редакцию «Инфоповода» и «Голоса улиц». Пусть готовят анонс. Сам же отправился на площадь, где к вечеру начинался День города. Народу было тьма. Я встал у технической будки слева от сцены, откуда был виден и выход артистов, и первые ряды зрителей. В 18:00 на сцену вышел мэр, пробормотал что-то о развитии, и наконец произнес: - И сегодня, чтобы сделать наш праздник по-настоящему звездным, для вас выступает… ПУГОД! Грохот. Овации. Световые пушки. И он вышел. Он взял микрофон, и с первой же ноты площадь взорвалась. Он был магнетичен. Харизматичен. И абсолютно непохож на того невротика, которого описывал Санчез. Я искал в толпе его. И нашел. В пресс-зоне, рядом со своими коллегами из «Голоса». Он смотрел на сцену, но не как восторженный фанат. Он изучал. Его взгляд скользил по Пугоду, по его жестам, по реакции толпы. Он делал пометки в блокноте при свете экрана телефона. Он был полностью в работе. Шоу длилось час. Оглушительный, безупречный час. Когда последний аккорд отгремел и Пугод, не сказав ни слова, скрылся за кулисами под вой толпы, я увидел, как Душка вытащил телефон, посмотрел на экран и… кивнул. Едва заметно. Санчез. Звонок был. Мое сердце заколотилось с новой силой. Вторая часть. Самая опасная. Через двадцать минут я уже был у служебного выхода из отеля, куда должны были доставить Пугода после короткого отдыха в гримерке на площади. Я увидел, как черный внедорожник подъехал к выходу. Первым вышел Санчез, огляделся. Его взгляд нашел меня - мы договорились о сигнале. Он еле заметно кивнул. Потом вышел он. Пугод. В простом черном худи, капюшон натянут на голову, лицо скрыто большим цилиндром. Он двигался быстро, почти бегом, охрана сомкнулась вокруг него. И тут, из-за угла, вышел Душка. Точно по плану. Не наперерез, а как бы случайно, пересекая путь. Он смотрел в телефон, делая вид, что отвлекся. И почти столкнулся с охраной. - Эй, осторожнее! - буркнул один из охранников. - О, простите! - Душка отпрянул, поднял глаза и… сделал лицо не истеричного фаната, а того самого понимающего коллеги. - Пугод? Простите за вторжение. Я только что был на вашем выступлении. Это было… невероятно. Спасибо. Пугод замер. Не отшатнулся.Его глаза, уставшие и острые, уставились на Душеньку. - Санчез? - тихо спросил он, не отводя взгляда. Санчез шагнул вперед. - Это мистер Душенька. Тот журналист, о котором я говорил. Из солидного издания. Он дал слово сделать материал о работе. О настоящей работе. Пугод смотрел на Душку еще несколько секунд. Казалось, он сканировал его, как аппарат. Потом кивнул, один раз, резко. - Пять минут. В машине. Только вы. - Он повернулся и скрылся в открытой двери внедорожника. Санчез жестом показал Душке следовать. Тот обменялся со мной быстрым взглядом - в его глазах была та же смесь азарта и леденящего страха, что и у меня внутри. Он скрылся в салоне. Дверь закрылась. Пять минут. Каждая секунда горела на моей коже. Что там происходит? Сломает ли его Пугод одним взглядом? Скажет ли что-то, что перевернет все наши планы? Или… Ровно через пять минут дверь открылась. Первым вышел Душка. Его лицо было бледным, но глаза горели. Он сунул что-то в карман - диктофон. Потом вышел Пугод. Он сказал что-то Санчезу. Продюсер кивнул и махнул рукой водителю. Внедорожник рванул с места. Я подошел к Душке. Мы стояли в темном переулке за отелем. Грохот праздника доносился сюда приглушенно. - Ну? - не удержался я. Он посмотрел на меня. И улыбнулся. Той самой, новой, острой улыбкой. - Он сказал… - Душка сделал паузу, наслаждаясь моментом, - сказал: «Расскажи, как есть. Со всеми чертями. Только сделай это красиво». И дал три личные фотографии из гримерки. Для материала. Во мне что-то рухнуло и взлетело одновременно. Это был не просто эксклюзив. Это было доверие. Признание. Сенсация, вырванная не силой, не шантажом, а… его методом. Методом Душеньки. Честностью. Умением слушать. Его «белыми перчатками», которые оказались не ширмой, а самым острым инструментом. - Черт, - выдохнул я, не в силах сдержать ухмылку. - Душенька, ты это сделал. - Мы это сделали, - поправил он. Без пафоса. Просто констатация факта. И в этот момент нахлынула волна радости. Я шагнул к нему, схватил за талию и притянул к себе. - Материал, - прошептал я. - Его нужно писать. Сейчас. Пока все горячо. Он кивнул. - Где? У тебя? - Да. У меня. Мы шли по ночному городу, который медленно затихал после праздника. Не держась за руки, но плечо к плечу. В моей квартире-студии снова пахло кофе, но теперь к нему добавился запах победы и чего-то нового, только что родившегося. Мы писали всю ночь. Я - острые, жесткие формулировки, выжимки из интервью с Санчезом, анализ. Он - обволакивал это плотью, контекстом, историей. Он превращал скандальные откровения в трагедию и триумф творца. Он делал это «красиво», как и просил Пугод. Наши стили, как масло и вода, смешивались, создавая нечто уникальное, мощное. Мы спорили, кричали, снова целовались среди разбросанных листов, пили кофе и снова садились за текст. К утру материал был готов. Совместное авторство. Обсидиан Тайм и Душенька. Его заголовок. Мы отправили текст в обе редакции. В «Голос улиц» - как главную полосу. В «Инфоповод» - как сенсацию дня. И легли на пол среди бумаг, слишком вымотанные, чтобы добраться до кровати. - Что теперь? - тихо спросил он, глядя в серый потолок. - Теперь отдых, - ответил я, глядя в ту же точку. - Потом слава. Потом… работа. - А мы? - он повернул голову ко мне. Я тоже повернулся. Смотрел на его усталое, прекрасное лицо. - Мы - сенсация, - сказал я. И впервые за долгое время это не звучало цинично. Это звучало как начало. - Но это уже другая история. Он улыбнулся. Закрыл глаза. И через минуту уснул. Я лежал и слушал его ровное дыхание, смешанное с гулом начинающегося дня за окном. «Все будет хорошо» - вспомнились мои же собственные слова. Возможно, я был прав. Не в том смысле, что не будет боли, риска, борьбы. А в том, что именно в этой боли, в этом риске и в этой борьбе - вместе - и было то самое «хорошо». То самое, ради чего стоит просыпаться. И ради кого. Я потянулся, накрыл его сброшенным на пол свитером и закрыл глаза. Завтра - нет, уже сегодня - будет новый день. Новая история. И впервые за много лет я ждал ее не в одиночку.