Отражение времени

— Бакуго! — прокричала она, подходя к нему со спины. В шумном коридоре её голос затерялся. Но Кацуки услышал. Остановился. Он сжал кулаки. Она видела, как его мышцы напряглись. Разговор будет непростой, впрочем, Биан ничего другого не ожидала. — Когда мы сражались, я увидела… — подошла она и положила руку на его плечо, пытаясь опереться. Блондин будто взорвался от этого жеста, резво отбросил её руку и обернулся. Выражение лица его выражало громаду злобы, глаза налились пламенем, а брови чётко сведены к переносице. — Не трогай меня! Чего тебе нужно? — Я хочу поговорить, — чётко произнесла, чтобы поравняться с Бакуго. — Я хочу объяснить, что со мной было… — Не нужно мне ничего объяснять. Решила, что лучше? Думаешь, что можешь вот так поддаваться, а потом притворяться дурой? — Чт… О чём ты вообще? — произнесла она с таким же остервенением, перенимая его от Бакуго. Спокойной с ним быть было невозможно. Кацуки был взбешён. Это было видно по его напряжённому лицу. Он смерил её взглядом и отвернулся, направляясь дальше. — Да что с тобой?! Я просто хочу поговорить! — Если хочешь пообщаться, то иди еби мозг кому-нибудь другому. Деку, к примеру, он уж точно оценит. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды и непонимания. Она знала, что он не прав, что он не видит всей картины, но спорить с ним, когда он в таком состоянии, было бесполезно. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Её рука всё ещё ощущала фантомное тепло его плеча, которое он так резко оттолкнул. Это было так похоже на него – вспыльчивый, гордый, не желающий слушать. Но она не могла просто так сдаться. Она видела в нём не только ярость и презрение, но и что-то ещё, что-то, что заставляло её верить, что он способен понять. Она снова шагнула вперёд, ускоряя шаг, чтобы догнать его. Шум коридора снова окутал её, но теперь она шла не просто за ним, а за той ниточкой понимания, которую она надеялась найти. Она не собиралась притворяться дурой, как он сказал. Она просто хотела, чтобы он услышал её, чтобы он увидел, что её действия были не слабостью, а чем-то совершенно иным. Девушка догнала его у поворота, когда он уже почти скрылся за углом. Она схватила его за рукав, не давая уйти. На этот раз она не стала ждать его реакции, не стала ждать его криков. Просто заговорила, вкладывая в каждое слово всю свою решимость. — Я не поддавалась, Кацуки. Ты сильнее меня, ты лучше. Ну что, доволен? Бакуго замер, его плечи напряглись под её хваткой. Он не обернулся сразу, но она почувствовала, как его гнев, казалось, немного отступил, уступая место чему-то другому – возможно, замешательству, или даже, как ей хотелось верить, проблеску интереса. Он всё ещё не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то вперёд, в пустоту коридора. — Отвали от меня, — холодно произнёс он, отпихивая её в сторону и почувствовав, как шаги сзади не стихали. — И не иди за мной! — Ты… ты не понимаешь, — продолжила она, её голос стал тише, но от этого не менее настойчивым. — Я не видела в тебе слабости, когда ты сражался. С чего ты вообще это взял? Я видела, как ты пытаешься доказать что-то себе, а не кому-то другому. И это… это меня пугает. Потому что я знаю, как это бывает, когда ты сам себе враг. Она почувствовала, как его рука, та, что он так резко оттолкнул, слегка дрогнула. Это был крошечный жест, но для неё он значил больше, чем любые слова. Он не отмахнулся от неё снова. Он не кричал. Он просто стоял, позволяя ей говорить. Она отпустила его рукав, но не отступила. Стояла рядом, чувствуя, как её собственное сердце колотится в груди. Биан не знала, что будет дальше. Он мог снова взорваться, мог послать её куда подальше. Но она сделала всё, что могла. Она открыла ему свою душу, показала ему то, что видела за его стеной гнева. И теперь оставалось только ждать. Ждать, услышит ли он её, или же её слова просто растворятся в шуме этого вечно спешащего мира. — Ты что несёшь? Думаешь, что весь мир познала или что? Ты, блять, что лезешь ко мне? — Да дай я договорю. На фестивале, когда я упала, до этого моя причуда... — Да мне плевать что и как! Эти слова прошлись как пощёчина. Разговаривать дальше смысла не было. Он был на взводе, либо просто питал к ней такое отвращение, что она и представить не могла. Девушка топнула ногой, но вскоре пожалела, как на неё снова напала волна слабости.

***

После фестиваля объявили небольшие выходные на два дня, чтобы ученики смогли отдохнуть и собраться с мыслями. Результаты, которые она показала, были не очень, да и не выделилась практически ничем. Девушка выдохнула, просматривая новости с фестиваля и комментарии. Раньше, когда всё было предоставлено на блюдечке, она не задумывалась о таких обыденных для многих мыслях. Теперь же, когда ей приходилось самой пробиваться, каждый шаг давался с трудом, а будущее казалось туманным и неопределённым. Она чувствовала себя потерянной в огромном мире, где каждый боролся за своё место под солнцем. Биан всегда была уверена в своих силах, но сейчас эта уверенность пошатнулась. Эта искра, едва заметная, была её единственным союзником. Она шептала о том, что даже в самой густой тьме есть место для света, что даже самый долгий путь начинается с первого шага, каким бы нерешительным он ни был. Биан цеплялась за эти тихие слова, как утопающий за соломинку. Она вспоминала истории о тех, кто, казалось бы, был обречен, но находил в себе силы подняться, пережить бурю и выйти на берег, закаленный и обновленный. Она начала замечать, как люди, даже те, кто казался ей раньше равнодушным или осуждающим, несли на себе свой собственный груз. В глазах прохожих она теперь видела не только отражение своих страхов, но и следы их собственных битв, их усталость и их тихую стойкость. Это понимание приносило странное облегчение, снимая с неё часть бремени одиночества. Она больше не чувствовала себя единственной, кто испытывает трудности; она стала частью общего потока жизни, где каждый плывет по своим волнам, но все вместе составляют единое море. Но всё же. Все эти понимания и осознания не помогали двигаться дальше. Она говорила всем о стойкости, принятии себя. Пыталась показать себя в другом свете. Снова. Как она это делала раньше. Но сейчас это было не для того, чтобы скрыть свой характер, а скрыть слабость, слёзы, которые текли постоянно. От этого становилось противно от самой себя. Душа стала тоньше, обрываясь от каждого негатива в свою сторону. Да и не только негатива окружающих, но и самой себя. Да, она не единственная во всём мире, у кого такие проблемы, но всё же, её проблемы имеют место быть. Имеют место для существования и скорби. Все эти новые начинания для достижения цели и собственной реабилитации заканчивались мыслями о дальнейшем. И как бы ей ни хотелось посмотреть своё будущее, оковывал страх. Оковывало, что она сделает что-то не так, и из-за этого произошёл застой. Неверный шаг, неверное слово и противостояние самой себе. Если бы можно было перемотать время назад. На спортивном фестивале же получилось посмотреть так далеко? Она посмотрела в зеркало, активировала причуду и... — Не выходит. Картинки недавнего прошлого пронеслись в голове, но дальше уже никак. Если бы она тогда была предусмотрительнее. Если бы взяла себя в руки и перемотала время. Если бы не пролежала в больнице так долго в отключке. То тогда не стояла бы здесь и не была мямлей. Телефон завибирировал. Тенджи. — Тенджи, как я рада тебя слышать, — громко произнесла она, даже привстав со стула. — Ты так редко звонишь… — голос стал тише, а на глазах навернулись слезы. — Я пытался дозвониться, детка. Что у вас там? Господи, сестренка, что, твою мать, у вас там произошло? Что случилось? Я не могу приехать к вам сейчас, — начал бормотать он. — Я не могу тебе все рассказать, не могу. Ты сейчас в другой стране, и у тебя учеба. Не забивай свою голову… — Что ты такое говоришь? Вы — моя семья, и что, что я уехал? Я буду стараться поддерживать вас как могу, помогать хоть чем-то. Я устроился на работу, так что… — Тенджи, прошу, мы справляемся. У нас остались деньги после продажи бизнеса, на еду хватает… — А что с мамой? Дай трубку маме. Девушка взглянула в комнату матери, которая спала после выпивки. — Мама сейчас занята, но я обязательно дам тебе знать, что с ней. — Не ври мне. Эти слова прошлись жестко, так что она ничего не могла ответить. С детства они всегда говорили друг другу правду, поэтому ложь мог распознать каждый из них. — Биан, правду, — произнес он, — скажи мне, прошу. — Мама отходит после вчерашнего, она слегка переборщила с алкоголем, так что… — Я приеду как только освобожусь. — Что? Тенджи, не нужно, учись и… — Я ничего не хочу слышать. Я приеду, дождитесь меня. Биан, слышишь? Слезы начали капать, а Биан сделала немой кивок, задержав воздух, чтобы брат не слышал всхлипов. — У тебя учеба… — Да плевать мне на учебу, плевать я хотел на все это. Я должен быть рядом с вами. Мне сейчас нужно бежать, все будет хорошо Биан, дождитесь... Он отключился, оставив Биан с трубкой в руке и тяжелым камнем на сердце. Слова Тенджи, полные отчаяния и решимости, эхом отдавались в ее голове. Она знала, что он не шутит. Если Тенджи что-то решил, его было не остановить. И это пугало ее еще больше, чем их нынешнее положение. Она медленно опустила телефон, ее взгляд скользнул по тусклой комнате. Все вокруг казалось серым и безжизненным. Серость порождала множество негативных эмоций. Продажа бизнеса, который они строили годами, оставила после себя не только деньги, но и пустоту. Пустоту, которую мама пыталась заполнить алкоголем, а Биан – отчаянными попытками сохранить видимость нормальной жизни. Мама спала, ее лицо было одутловатым, а дыхание – тяжелым. Биан подошла к ней, поправила одеяло. В этот момент она почувствовала себя невероятно одинокой. Вся ответственность легла на ее хрупкие плечи. Мысль о том, что Тенджи бросит учебу и приедет, вызывала у нее смешанные чувства. С одной стороны, она отчаянно нуждалась в его поддержке, в его присутствии. С другой – она понимала, что это будет огромной жертвой с его стороны, жертвой, которая может сломать его будущее. Он так мечтал об этой учебе, так долго к ней шел. И теперь все это может рухнуть из-за их проблем. Тенджи. Ей его не хватало. Он был дерзок характером, впрочем, как и она, но всё же был очень умным и предусмотрительным парнем. Биан вспоминала детство: покатушки на карусели, сладости пополам и баловство перед сном. Вспоминала, как они засыпали в обнимку, и усталый вид брата после тренировок с отцом, а потом… Тенджи уехал. Быстро, резко и нежданно. Биан подошла к окну. За ним был обычный день, но для неё он был наполнен тревогой и неопределённостью. Она смотрела на прохожих, на машины, на деревья, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть какое-то решение. Но в голове была лишь одна мысль: Тенджи едет. И что теперь? Как она объяснит ему всё? Как она сможет защитить его от этой разрушительной реальности, в которой они оказались? Слёзы снова навернулись на глаза. Она пыталась быть сильной, но иногда это было просто невозможно. Она чувствовала себя загнанной в угол, без права на ошибку. И теперь, когда Тенджи решил вернуться, ставки стали ещё выше. Она должна была найти способ справиться со всем этим, не разрушив при этом его жизнь. Биан глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Она знала, что у неё нет выбора. Она должна была быть сильной. Ради мамы, ради Тенджи, ради себя. Вдруг она вздрогнула. Мысль, которая ютилась в голове, не давала покоя. Что останавливает её от того, чтобы сделать это сейчас? Останавливала собственная слабость от того, что это действительно может произойти. Брат, мама. И даже если она сделает это, что изменится? Она вспомнила о свежих воспоминаниях о будущем: развалины, смерть, разрушения и только истерический смех кого-то. Отчаяние в глазах людей, потеря надежды и снова разрушение. Страшно. Боязно и невыносимо. Она бы могла выбрать лёгкий путь: покончить со всем этим, покончить с собственными мыслями, борьбой и нищетой, а может, попытаться сделать хоть что-то. Только второй путь гораздо больнее, тернистее и неизвестно куда приведёт, а неизвестность пугала. Но пока что она не знала и продолжала просто ждать, просто переживать эти незначимые повороты: школа, одноклассники, насмешки и широкий ручей мыслей. Телефон снова завибрировал, когда на экране было несколько пропущенных от Ашидо. Иногда Биан становилось стыдно за своё поведение. Мина была яркой, активной, душой компании, что не скажешь о Биан. Она ощущала себя лишней в этом классе, казалось бы, что вся эта любезность с их стороны, доброта, советы были всего лишь формальностью и предисловием. Потому что она привыкла так считать, потому что никогда искренне не открывалась людям и не понимала, почему Мина так активно пытается быть с ней. Биан вздохнула, отложив телефон. Ашидо, конечно, не отстанет, пока не получит ответ. Но что ей сказать? "Прости, я опять погрузилась в свои мысли и пропустила все твои попытки достучаться до меня"? Это звучало бы как очередное оправдание, а Биан устала оправдываться даже перед самой собой. Она знала, что Мина не такая. Её энергия, её смех, её искреннее желание вовлечь всех в общий праздник жизни – это не было игрой. Это было просто Миной. И именно это сбивало Биан с толку. Она смотрела на свои руки, на пальцы, которые машинально перебирали край свитера. Почему так сложно просто ответить? Почему каждое взаимодействие с Миной ощущалось как преодоление невидимой стены, которую Биан сама же и воздвигла? Она видела, как Мина общается с другими, как легко находит общий язык, как ее присутствие делает любое событие ярче. А Биан чувствовала себя тенью, наблюдающей за праздником из-за занавески. И дело было не в зависти, нет. Скорее, в непонимании. Непонимании того, как можно быть такой открытой, такой живой, когда мир вокруг кажется таким серым и предсказуемым. Возможно, Мина видела в ней что-то, чего сама Биан не замечала. Возможно, ее настойчивость была не просто желанием добавить еще одного человека в свою орбиту, а попыткой разглядеть ту самую искру, которая, как она, возможно, чувствовала, где-то глубоко внутри Биан все же тлела. Но как ее разжечь, когда сама Биан не знала, где искать спички? Телефон снова завибрировал, и на этот раз девушка решительно взяла его в руки. Мина тем временем сидела на кровати, листая какие-то сериалы. Вдруг на телефон пришло сообщение от Биан. Она была счастлива долгожданному ответу, а следом пришло ещё одно — от Киришимы. Ашидо выдохнула, неохотно заходя с ним в чат. Как обычно. Пишет и не даёт покоя. — Может, сегодня сходим куда-нибудь? — Я занята. — Тогда в следующий раз. А что ты делаешь? Мина выдохнула раздражённо, постукивая по клавиатуре пальцем, думая, что ответить, чтобы он отстал. Она понимала, что Киришима хороший парень, но просто не в её вкусе. Ещё со средней школы он был совершенно неинтересен, бегал за ней, дарил подарки и, как назло, поступил с ней в одну академию. Мина отшвырнула телефон, утыкаясь в подушку. Ей было неудобно за себя, что каждый раз приходилось ему отказывать, динамить, не обращать внимания, а он каждый раз этого не понимал. Девушка резко приняла его смену причёски, даже подумала, что он возмужал и похорошел, но поняла, что не испытывает бабочек в животе и покалывающего восторга от его присутствия. Был он или не был — абсолютно всё равно. А она всегда ждала, когда произойдёт это — пока придёт тот самый, от которого закружится голова. И он пришёл, подарив ей не бабочек, а беды, к чертям развалив её состояние, из которого она все же смогла выбраться, хотя всегда была жизнерадостной и яркой, а он смог затмить её. Девушка опомнилась, увидев, что подруга висит в игноре, и тут же ответила. Они немного поговорили о фестивале. Ашидо думала рассказать подруге, попросить совет, но не стала. — И так своих проблем хватает, не буду надоедать, — прошептала она, удаляя набранное сообщение, вышла из сети и нажала кнопку пульта на какой-то популярной мелодраме. Сериал казался ей сейчас единственным спасением от навязчивых мыслей. Герои на экране проживали свои драмы, страсти, разлуки и встречи, и Мина находила в этом какое-то странное утешение. Их проблемы, пусть и выдуманные, казались ей сейчас куда более понятными и управляемыми, чем её собственные. Она знала, что в конце концов добро победит, любовь восторжествует, а герои найдут своё счастье. Но в её жизни всё было иначе. Она вспоминала тот день, когда он появился, как долгожданный принц, — Иори Такаги. Он не дарил цветов и не писал милых сообщений. Он принёс хаос, разрушение и боль, которая оставила глубокие шрамы. Он был старше, кажется, на год. Когда все девочки бегали за ним, он же обратил внимание на Ашидо, которая втайне засматривалась на него. Он вскружил ей голову своим обаянием, хорошим чувством юмора и галантностью. Но после потерял интерес так же быстро, как проявил его. Девушка пыталась вернуть его, пыталась хоть как-то снова привлечь его внимание, делая то, что ему нравится, ведя себя не так, какой она была по сути, а более скромно. Но в конце концов он ушёл, а после выпуска оставил лишь след на душе, который до сих пор затягивается. Мина, всегда такая светлая и позитивная, почувствовала, как её краски тускнеют, как мир вокруг теряет свои яркие оттенки. Она боролась, изо всех сил пыталась вернуть себе прежнюю себя, но каждый раз, когда казалось, что всё налаживается, воспоминания о нём накатывали новой волной, заставляя её снова погружаться в темноту. Мысли снова привели к Киришиме. Со средней школы они особо не разговаривали, а только лишь обменивались взглядами. Киришима был совсем не такой парень, который был ей нужен. Он совсем не умел шутить, был какой-то глупый, нелепый. Всегда по-дебильному ей улыбался и ел лимоны, напоследок нелепо кривя лицо. И все же, несмотря на все эти "не", его образ почему-то засел в голове, как заноза. Она пыталась отмахнуться от него, убедить себя, что это просто мимолетное воспоминание, но оно возвращалось снова и снова, особенно когда она чувствовала себя одинокой или уставшей. Возможно, дело было в его искренности, в той наивной открытости, с которой он всегда смотрел на нее. Или в том, как он, не стесняясь, проявлял свои эмоции, будь то радость или смущение. В отличие от многих других, он не пытался казаться кем-то другим, не играл роли, а просто был собой. И эта простота, эта незамысловатость, которая когда-то казалась ей глупой, теперь почему-то притягивала. Она вспоминала, как он однажды, пытаясь подбодрить кого-то из одноклассников, неуклюже споткнулся и чуть не упал, но тут же рассмеялся над собой, заразительно и беззлобно. И этот смех, такой же нелепый, как и он сам, почему-то остался в памяти. Она даже поймала себя на мысли, что ей стало интересно, как он изменился за эти годы, стал ли он хоть немного серьезнее, или так и остался тем же вечно улыбающимся парнем, который ест лимон целиком.

***

Погода нынче была дождливая. Уличные коты тёрлись об ногу, так что девушка останавливалась, чтобы не отгонять от себя уличного бродягу. Странное чувство засело в груди. Это было так необычно, и никогда ранее она не заботилась о таких мелочах. Будь то уличные коты, которых раньше она сторонилась, боясь подцепить заразу, или беспокойство за них, которое тоже раньше было чуждо ей. Девушка, пошуршав в кармане, нашла пару копеек и, зайдя в ближний магазин, купила пакетик корма. Пушистик жадно хватал его, проглатывая кусочки. — Наголодался так, что ли? — нежно поглаживала его по мягкой и мокрой шёрстке. А кот ластился под ладонью, мурлыкая. — Благотворительностью занялась? — знакомый голос донёсся до уха, когда она подняла взгляд. Кацуки стоял, оперевшись на столб рядом. — Поздравляю с первым местом. Он фыркнул, когда кот пошёл к нему и начал ластиться возле ног. — Чего это он? Убери его. — Я ему не хозяйка, — зудимчиво произнесла она. Кацуки пригнулся, проводя по нему рукой. — Смотрите, кто это? Это же тот парень с фестиваля! Он был такой страшный! — произнёс мальчик, обращаясь к своим друзьям, стоявшим позади и кивавшим ему. — Что ты там сказал? — произнёс он, не в настроении, когда мальчишка перевёл взгляд на девушку. — О, а это же та самая! Вы видели её руки? Она же вообще ничем не отличилась на фестивале! Биан посмотрела себе под ноги, провела рукой по шрамам. — Она же была суперской моделью раньше, не думал, что она станет такой страшной. Мокрые волосы лезли в лицо, а на ресницах задрожали капельки, стекая по щекам. Она убрала надоедливую прядь за ухо, неуверенно мнясь на месте. А следом, всхлипнув, направилась в другую сторону. Кацуки обратил на это внимание, и её реакция даже вызвала у парня замешательство. Он проводил взглядом её удаляющуюся фигуру, затем перевёл взгляд на мальчишку, который, кажется, не заметил, как его слова ранили девушку. Кот, до этого ластившийся у ног Кацуки, теперь тёрся о его штанину, словно пытаясь привлечь внимание. — Что ты там вякнул? — голос Кацуки был низким, но мальчишка, увлечённый собственными наблюдениями, не сразу понял, что обращаются к нему. — Ну, она же ничего не сделала! Просто стояла там, а потом… — мальчик запнулся, когда Кацуки сделал шаг в его сторону. — Ты вообще знаешь, что значит держать рот на замке, сопляк? — Кацуки наклонился, и его тень накрыла мальчишку. — Или ты думаешь, что если кто-то не орёт на весь фестиваль о своих подвигах, то он ничего не делает? Мальчишка побледнел, его глаза забегали, и он, наконец, осознал, что его слова были не просто бестактными, но и несправедливыми. Кот, словно почувствовав напряжение, отскочил в сторону и спрятался за столбом. — Я… я не хотел… — пробормотал мальчик, пытаясь отступить. Кацуки выпрямился, его взгляд скользнул по улице, туда, куда ушла Биан. Он не был уверен, почему её реакция так задела его. Обычно ему было плевать на чужие чувства, но в этот раз что-то было иначе. Возможно, потому что он сам только что стал свидетелем её усилий, её тихой, незаметной работы. — Валите отсюда, — бросил он мальчишкам, которые тут же сорвались с места. Бакуго остался стоять у столба, его взгляд был прикован к тому месту, где только что была Биан. Он фыркнул, но в этом фырканье не было обычной насмешки. Было что-то другое, что-то похожее на недоумение, смешанное с лёгким раздражением. Раздражением на мальчишку, на себя, на весь этот мир, который так легко судит других, не зная всей правды. Он почесал затылок, затем, словно приняв какое-то решение, оттолкнулся от столба и направился в ту сторону, куда ушла Биан. Кот, до этого прятавшийся, выскочил из-за столба и побежал за ним, словно верный спутник, готовый разделить его путь. Он шел, не торопясь, но и не останавливаясь, его шаги были уверенными, но в то же время в них чувствовалась какая-то неуверенность. Улица была тихой, лишь шелест листьев под ногами нарушал спокойствие. Кацуки старался не думать о том, что он делает, просто шел вперед, следуя за смутным импульсом, который подтолкнул его. Он не был склонен к этому, и уж точно не к тому, чтобы вступаться за незнакомых людей. Но что-то в этой девушке, в ее тихой боли, зацепило его. Возможно, это было ее молчаливое достоинство, когда она не стала оправдываться перед мальчишкой, а просто ушла. Или, может быть, он увидел в ней что-то знакомое, что-то, что он сам пытался скрыть от мира. Кот, как будто понимая его настроение, бежал рядом, иногда останавливаясь, чтобы обнюхать траву, но всегда возвращаясь к его ногам. Кацуки бросил на него взгляд, и в этот момент ему показалось, что даже животное чувствует его смятение. Он никогда не думал, что может испытывать что-то подобное. Обычно он был сосредоточен на себе, на своих целях, на своих победах. Мир вокруг него был лишь фоном, декорациями для его собственной драмы. Но сейчас все было иначе. Он чувствовал себя частью чего-то большего, частью этой тихой улицы, этого города, этой жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Он остановился на перекрестке, размышляя, куда она могла пойти. Дождь моросил, отражая на мокром асфальте отражение вывесок. В его голове проносились обрывки фраз, его собственные слова, слова мальчишки, ее всхлип. Он чувствовал себя неловко, как будто совершил какой-то проступок, хотя и не мог точно определить, в чем он заключался. Он никогда не был хорош в общении, особенно с девушками. Его прямолинейность часто отталкивала, а его уверенность в себе могла показаться высокомерием. Но сейчас он чувствовал, что должен что-то сделать, что-то сказать, чтобы исправить эту несправедливость, которую он сам, пусть и косвенно, помог совершить. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить свои мысли. Он не знал, что именно он скажет, но знал, что не может просто уйти. Он видел, как легко люди могут ранить друг друга, как легко они могут судить, не зная всей правды. И он не хотел быть одним из них. Он хотел понять, что движет людьми, что заставляет их поступать так, а не иначе. И, возможно, он хотел понять, что движет им самим. Он снова посмотрел в ту сторону, куда ушла Биан, и, приняв решение, двинулся вперед, его шаги стали чуть более решительными, а кот, словно почувствовав его намерение, ускорил свой бег, чтобы не отставать. Он шел, и каждый шаг отдавал в нем странным, непривычным эхом. Это было не просто физическое движение, а скорее внутренний поиск, попытка разобраться в клубке эмоций, которые он обычно игнорировал. Кацуки всегда считал, что эмоции – это слабость, помеха на пути к цели. Но сейчас он чувствовал, как что-то внутри него меняется, как привычные барьеры рушатся, открывая доступ к чему-то новому, неизведанному. Он не мог понять, почему эта девушка, Биан, так сильно задела его. Возможно, потому что она была такой же, как он, в каком-то смысле – одинокой, непонятой, но при этом сильной, да и той еще занозой в заднице. Кот, его неожиданный спутник, мяукнул, привлекая внимание Кацуки. Он посмотрел на животное, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Он никогда не думал, что сможет найти общий язык с котом. Он продолжил свой путь, и его мысли снова вернулись к Биан. Он свернул за угол и увидел ее. Она сидела на скамейке в небольшом сквере, ее плечи дрожали, а голова была опущена. Бакуго не знал, что сказать. Он медленно подошел к ней, его шаги были почти бесшумными. Кот, словно почувствовав его намерение, остался позади, наблюдая за ними издалека. Кацуки остановился рядом с ней, не зная, как начать разговор. Сделал глубокий вдох и произнес: — Эй, — его голос был низким, но в нем не было обычной резкости. Биан подняла голову, ее глаза были красными от слез. Она посмотрела на него, и в ее взгляде было столько боли, отчаянья, что тот замешкался. Бакуго выдохнув, сел рядом с ней на скамейку, сохраняя небольшое расстояние, но его присутствие было ощутимым. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен вдаль, на деревья, на прохожих, но Биан чувствовала его внимание, его невысказанные слова. — Ты разнылась из-за слов того пацана? — А ты поиздеваться пришёл? — отвернулась от него, вытирая слёзы. Бакуго усмехнулся. — Да нет, не поиздеваться. Просто... не понимаю. Что такого он сказал, что тебя так размазало? Это же просто слова. Пустые. Его голос стал тише, но всё ещё с той привычной резкостью, которая, как ни странно, сейчас казалась не угрозой, а скорее попыткой пробиться сквозь её обиду. Он не протянул руку, не попытался обнять, но его присутствие ощущалось как нечто плотное, почти осязаемое, заполняющее пространство между ними. — Ты же знаешь, что это неправда. Знаешь, что ты сильнее, чем он думает. Сильнее, чем кто-либо думает. Так почему ты позволяешь этим ничтожным звукам ломать тебя? — Ты же говорил, что я слабая. — Да, слабая. А ты разве не такая? Сидишь и сопли пускаешь из-за какой-то хрени. Каждый по-своему сильный, просто кто-то находит в себе её, а кто-то продолжает утопать в говне. Как ты, к примеру. Он сделал паузу, словно ожидая ответа, но, не получив его, продолжил. Его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на покрасневших щеках и дрожащих губах. — Это слабость. Позволять чужим словам управлять твоими эмоциями. Это как дать им власть над собой. А ты не должна никому давать такую власть. Никогда. Даже мне. Его слова были грубыми, но в них не было злобы. Была какая-то странная, непривычная для него забота, завернутая в его обычную агрессивную оболочку. Он не пытался утешить её мягкими словами, он пытался заставить её увидеть свою собственную силу, ту, которую она сама, казалось, забыла. Его слова, резкие и колючие, парадоксальным образом начали пробиваться сквозь пелену обиды. Она не могла понять, почему именно сейчас, когда ей хотелось лишь спрятаться от всего мира, его грубость не отталкивала, а наоборот, притягивала, заставляя прислушаться. Он не предлагал сочувствия, не пытался разделить её боль, он требовал от неё силы, той самой силы, которую она, казалось, потеряла. Его присутствие, обычно такое взрывное и доминирующее, сейчас ощущалось как нерушимая стена, за которой можно было бы спрятаться, если бы он не настаивал на том, чтобы она сама встала и сражалась. Он не давал ей возможности утонуть в жалости к себе, он вытаскивал её за волосы, заставляя смотреть правде в глаза. И эта правда была в том, что он прав. Она знала, что он прав. Слова того мальчика были ничтожны, но они задели её за живое, потому что она сама, где-то глубоко внутри, боялась, что в них есть доля истины. И Бакуго, со своей звериной интуицией, словно почувствовал это. Он не просто отчитывал её за слабость, он пытался выбить из неё эту внутреннюю неуверенность, которая позволяла чужим словам проникать так глубоко. Он не ждал от неё благодарности, не ждал извинений за слёзы. Он ждал, что она поднимет голову, что в её глазах снова появится тот огонь, который он так хорошо знал. Он ждал, что она вспомнит, кто она такая, и что никто, абсолютно никто, не имеет права заставлять её чувствовать себя ничтожной. Его взгляд, пронзительный и требовательный, был вызовом, брошенным не только ей, но и всему миру. И в этом вызове было больше поддержки, чем в любых мягких словах утешения. — Да харош реветь, раздражаешь, — буркнул он. — Просто я не знаю, я никогда так не воспринимала слова, а сейчас... он сказал, и я... — Успокойся, — произнёс он. Говорить с ней было тяжко, особенно когда она плакала. Кацуки ненавидел это. Всё то же расстояние между ними. Тихий шум дождя, который бил по крышам. Свежесть притоптанной жары отдавала лёгким ветерком, который пробирался под одежду, оставляя мурашки. Бакуго видел как она слегка тряслась от прохлады, обнимая себя за плечи. На щеках были влажные дорожки, так что можно было подумать, что это от дождя, но Кацуки слышал ее тихие всхлипы. Он отвернулся, тихо цокнув, а следом снова повернулся. — Ты издеваешься? Хватит сопли пускать! — прикрикнул он на неё, что спровоцировало ещё сильнее слёзы. — Ты думаешь, если будешь кричать на меня, я успокоюсь? — Блять, какие вы все нежные. Лишнего слова не скажешь. — Всё, я успокоилась, — произнесла она, смотря куда-то вдаль. — Если решила что-то доказывать кому-то, нехуй реветь из-за болтовни малолеток. Кацуки сделал выдох, продолжая. Слова он подбирал с трудом, как мог. — И прекрати сопеть, пиздец бесит, — цокнул он, смеривая её взглядом. — Короче Блямба. Ещё один поединок с тобой. И я выслушаю, что ты хотела там мне сказать на фестивале. И на этом мы забываем друг о друге. Я не трогаю тебя, ты меня. — Почему ты так хочешь этого? - произнесла она, поворачиваясь к нему. Её глаза, ещё недавно полные слёз, теперь смотрели на него с неприкрытым вызовом, и Кацуки почувствовал, как внутри него снова закипает раздражение. Он ненавидел эти вопросы, эту женскую манеру копаться в мотивах, когда всё было предельно ясно. — Потому что, блять, я устал от тебя, — выплюнул он, не пытаясь смягчить слова. — Устал от твоих взглядов, от твоих попыток что-то доказать, от того, что ты постоянно маячишь где-то рядом. Мне это нахуй не нужно. Я пришёл сюда, чтобы стать героем номер один, а не нянчиться с тобой и твоими комплексами. Он скрестил руки на груди, его взгляд был жёстким и бескомпромиссным. Кацуки не собирался объясняться, не собирался оправдываться. Его решение было окончательным, и он ждал от неё только согласия. — Ты думаешь, я не устала? — её голос был тихим, но в нём чувствовалась стальная нотка. — Думаешь, мне нравится, когда ты постоянно на меня орёшь? Когда ты ведёшь себя как последняя сволочь? Кацуки фыркнул. — Мне плевать, что тебе нравится. Я предлагаю тебе выход. Последний шанс. Если ты его просрёшь, это твои проблемы. Он ждал. Ждал её реакции, её ответа. Внутри него боролись гнев и странное, непривычное чувство, которое он не мог назвать. Чувство, что он делает что-то важное, что-то, что изменит их обоих. Или, по крайней мере, избавит его от её присутствия. И это было главное. Она молчала, её взгляд скользнул по его лицу, задержался на напряжённой челюсти, на скрещенных руках, словно пытаясь прочесть что-то за маской его привычной агрессии. Кацуки не отводил глаз, готовый к любому её выпаду, к новой волне слёз или к яростному отказу. Но она лишь медленно кивнула. — Хорошо, — произнесла она, и в этом слове не было ни обиды, ни покорности, лишь холодная решимость. — Один поединок. И потом мы забываем друг о друге. Кацуки почувствовал странное облегчение, смешанное с раздражением. Облегчение от того, что она не стала устраивать очередную сцену, и раздражение от того, что она так легко согласилась, словно это было её собственное решение, а не его ультиматум. Он ожидал большего сопротивления, большего драматизма. Но она просто приняла его условия, и это выбивало его из колеи. — Отлично, — буркнул он, отворачиваясь. — После стажировки. На тренировочной площадке. Я сам тебе скажу когда именно. Он не стал ждать её ответа, просто развернулся и пошёл прочь, оставляя её сидеть одну. Внутри него всё ещё кипела злость, но к ней примешивалось что-то ещё, что-то, что он не мог понять. Чувство незавершённости, несмотря на то, что он, казалось бы, добился своего. Он хотел избавиться от неё, от её постоянного присутствия, от этого невыносимого напряжения, которое она создавала вокруг него. И теперь, когда он был так близок к этому, он чувствовал себя опустошённым. Кацуки шёл по тропинке, его шаги были резкими и уверенными, но мысли метались в голове, как пойманные птицы. Он представлял себе поединок. Он не собирался поддаваться, не собирался давать ей ни единого шанса. Он выложится на полную, чтобы раз и навсегда показать ей её место, чтобы она поняла, что он не шутит. И тогда, наконец, всё закончится. Он сможет сосредоточиться на своей цели, не отвлекаясь на её глупые попытки что-то доказать. Но даже эта мысль не приносила полного удовлетворения. В глубине души он знал, что что-то изменится. Что-то, что было между ними, пусть и выражалось в постоянных стычках и взаимной неприязни, исчезнет. И это пугало его больше, чем он готов был признать. Он ненавидел её, но в то же время привык к её присутствию, к её вызовам, к её способности выводить его из себя. Без неё его мир казался бы… слишком спокойным. Слишком предсказуемым. И эта мысль была для него почти невыносимой.