Отражение времени

Бакуго думал, что после поединка он выкинет её из своей головы. Перечеркнёт эту неприязнь, раздражение. Но она превзошла себя. Смогла отстоять себя. Да, он ошибался по поводу неё. Думал, что она слабая. Не встанет на ноги, не сможет и секунды пробыть в мире, где нужно пробиваться самостоятельно. Но она сумела показать себя. И даже с неплохой стороны. Это единственное, что он поменял в её сторону. Он не мог отрицать этого. Её упорство, её способность подниматься после каждого удара, даже когда он сам, казалось, хотел её сломать – это было нечто. Не просто упрямство, а какая-то внутренняя сила, которую он раньше не замечал, или, возможно, не хотел замечать. Он привык видеть в ней лишь помеху, слабое звено, которое нужно было устранить, чтобы двигаться дальше. Но она оказалась крепче, чем он предполагал. Её слова, сказанные с такой уверенностью, когда он уже был готов её растоптать, до сих пор звучали в его голове. Это было не просто вызов, это было заявление о себе, о своей ценности. И это раздражало его до глубины души, потому что он не мог найти в себе ни одной причины, чтобы опровергнуть её. Он привык к тому, что его слова – закон, что его сила – неоспорима. А она, эта девчонка, просто стояла и смотрела ему в глаза, не отступая. Это было нечто новое, что-то, что заставляло его пересмотреть свои собственные представления о силе и слабости. Он не собирался признавать это вслух, конечно. Но где-то глубоко внутри, под слоем его обычной агрессии и самоуверенности, что-то начало меняться. Неприязнь осталась, но к ней примешалось что-то ещё. Что-то, что он пока не мог определить, но что заставляло его думать о ней чаще, чем ему хотелось бы. Одна мысль, которая выскакивала внезапно из его головы, мысль, которая приходила и тут же уходила. Мысли, которые он откидывал сразу же, даже не проговорив их про себя до конца. Он боялся к ним возвращаться, воспринимать. Принимать как факт. Он поражался их стойкости, а именно это Кацуки уважал в людях. Одна мысль, которая выскакивала внезапно из его головы, мысль, которая приходила и тут же уходила. Мысли, которые он откидывал сразу же, даже не проговорив их про себя до конца. Он боялся к ним возвращаться, воспринимать. Принимать как факт. Он поражался их стойкости, а именно это Кацуки уважал в людях. Это было похоже на наблюдение за бушующей стихией – ты знаешь, что она опасна, но не можешь отвести глаз от ее мощи, от ее неукротимой природы. Он чувствовал, как эти мысли, словно семена, пытались прорасти в почве его разума, и он, как садовник, безжалостно вырывал их, боясь, что они пустят корни и изменят ландшафт его души. Но каждый раз, когда он это делал, в нем оставалось ощущение упущенной возможности, ощущение того, что он сам себя лишает чего-то важного, чего-то, что могло бы сделать его сильнее, мудрее, или, возможно, просто другим. Он пытался рационализировать это, убедить себя, что эти мысли – лишь продукт усталости, стресса, или, возможно, просто случайные нейронные импульсы. Но где-то глубоко внутри он понимал, что это не так. Эти мысли были частью его, неотъемлемой, пусть и пугающей, частью его самого. Они были отражением тех сторон его личности, которые он так тщательно скрывал даже от себя. И в этом скрытом, в этом подавленном, он видел не слабость, а потенциал. Потенциал к чему-то большему, к чему-то, что выходило за рамки его нынешнего понимания себя. Иногда, в редкие моменты уязвимости, когда броня самоконтроля давала сбой, он позволял себе на мгновение задержаться на одной из таких мыслей. Это было похоже на прикосновение к раскаленному железу – мгновенная боль, но и странное, притягательное тепло. Он чувствовал, как эти мысли, словно искры, разлетались по его сознанию, освещая темные уголки, которые он предпочитал не замечать. И в этих проблесках он видел себя иным – более свободным, более смелым, возможно, даже более жестоким. Но именно эта жестокость, эта готовность идти напролом, не останавливаясь перед препятствиями, была тем, что он так ценил в других. И теперь он видел ее в себе, скрытую, но присутствующую. Он понимал, что однажды ему придется сделать выбор. Либо продолжать эту бесконечную войну с самим собой, истощая свои силы и упуская возможности, либо осмелиться взглянуть в глаза своим страхам, принять эти вспышки сознания, и, возможно, научиться с ними жить. Эта мысль, как и многие другие, промелькнула и исчезла, но на этот раз оставила после себя легкий, едва уловимый след. След, который, он знал, будет ждать своего часа. Он несколько раз прокрутил ручку, а затем сосредоточил взгляд на доске. Полночь монотонно что-то объясняла, но Бакуго не слушал. Не хотел. Он прошёлся по каждому из класса, сперва на Киришиму, который обделял вниманием не только его, но и сидящую неподалеку Ашидо. Он ухмыльнулся, поняв все его мотивы. Следом на Минету, который потреблял явно не поток знаний, а лишь свои собственные фантазии, основанные на раздевании одноклассниц и Полночи. Кацуки закатил глаза и прислушался к сидящему сзади Деку, который безустанно что-то бормотал и шелестел конспектами. В общем, как обычно, а затем, невзначай, он остановился на ней. Ни разу ему не удавалось такой возможности рассмотреть её детально. Не то чтобы ему было самому интересно её существование, он лишь хотел подтвердить свои мысленные догадки, свои теории. Биан скучающе рисовала на полях в тетради. Вероятно, задание, которое давала Полночь, она уже выполнила. Неудивительно, что иностранный язык давался ей с необычайной лёгкостью. Всё же она была моделью, колесила по разным уголкам мира. Он обратил внимание на её волосы. Обычно она не сильно выряжается, а сегодня выглядит иначе? Косая чёлка и прямые блестящие пряди растекались по плечам. Он помнил недавние события между ними: как дотронулся до её волос, которые были гладкие и рассыпчатые. Он заметил за ней привычку: когда она думает, поджимает губы, а затем прикусывает конец ручки. Вот и сейчас она делала то же самое. Да вообще, он подметил такую вещь в ней. Он всегда считал, что такие, как она, — безумные перфекционисты, которые не пропустят ни одной гладкой поверхности, в которой будет виднеться их физиономия. Но Биан была какая-то другая. Из гладких волос на макушке выбивались пряди, а чёлка, которая ещё недавно была причесана, была небрежно уложена набок. Воротник рубашки, кажется, даже не поглаженный, торчал, отвлекая внимание, а галстук вообще растянуто болтался на шее. Точно как и в сумке: тоже творился бардак, так как она небрежно скидывала туда вещи и так же резко рылась в ней, ругаясь и что-то ища. Она была очень старательной. "Не могла себя в порядок привести или что?" — проговорил он про себя, подмечая каждую деталь неидеальности образа. А впрочем, какое ему дело. Он вспомнил, как однажды видел её в другом свете. Тогда она была на подиуме, в свете прожекторов, и её образ был безупречен: идеальная причёска, безукоризненный макияж, отточенные движения. Тогда она была воплощением совершенства, а сейчас… Сейчас она была другой: живой, настоящей, со своими недостатками и странностями. Именно эта неидеальность и привлекала его внимание. Он всегда считал, что нужно стремиться к совершенству, неважно где оно должно проявляться. Только вот она будто бы и не стремилась. Не отлынивала, а просто делала как могла, иногда перешагивая через себя, но к совершенству — нет. Её внешний вид — это не просто небрежность, а расслабленность, которая сейчас была ему непонятна. Мусоля это в голове, он совсем не заметил, как девушка обратила на него внимание и презренным взглядом кивала ему: "чё тебе надо?" Он отвернулся, не желая контактировать, да и вообще пересекаться взглядами. Айзава, как всегда, не терял времени даром. Его слова о предстоящем спортивном лагере и грядущих испытаниях прозвучали как призыв к действию. В столовой царила оживленная атмосфера, особенно среди Киришимы и Каминари. Их возбужденные перешептывания были полны предвкушения, словно они уже видели себя покоряющими вершины новых вызовов. Киришима, с его неуемной энергией, несколько раз бросал взгляды в сторону Мины. Она сидела, погруженная в свои мысли, ее обычная жизнерадостность казалась приглушенной, словно она вела внутренний диалог с самой собой. Он уже собирался подойти, чтобы развеять ее задумчивость, как вдруг к ней подсела Биан. Ее удивленное лицо и оживленная жестикуляция явно привлекли внимание Мины. Глаза Ашидо загорелись, ее настроение мгновенно переменилось, и она, казалось, готова была поделиться чем-то в ответ. Вспоминая их прошлый разговор, он тяжело выдохнул, сжав кулаки. Она же ему сказала: «Не лезь, не подходи». Слова звучали в голове как приговор, отрезающий всякую надежду. Он видел её лицо, такое близкое, такое недоступное, и чувствовал, как внутри всё сжимается от бессилия. Каждый шаг, который он хотел сделать навстречу, теперь казался шагом в пропасть. Она поставила стену, невидимую, но непреодолимую, и он бился о неё, не в силах найти брешь. Оставалось лишь стоять на месте, переваривая горечь отказа, и пытаться понять, как жить дальше, когда единственное, чего он желал, было запрещено. Мина оживленно рассказывала, что Биан, как и другие девочки, влились в суть беседы. — Я не знаю, девочки! Я так хочу в спортивный лагерь, что учеба совсем не лезет. — Если ты не постараешься, есть шанс, что вообще туда не пройдешь. — Да знаю я, ты-то сто пудов попадешь. — Откуда тебе знать? — Шутишь?! — вздрагивает Мина, смотря на Биан как на сумасшедшую. Краем глаза девушка заметила издали фигуру Всемогущего, который, поймав взгляд девушки, улыбнулся, подзывая к себе. Девочки продолжали что-то доказывать. — Ты знаешь несколько языков. Только тебе нужно подтянуть точные науки... Эй, ты куда? — Мне нужно отойти, — резко встала она, беря свой поднос и направляясь в сторону Всемогущего. Он кивнул в сторону кабинета, намекая на беседу без лишних ушей, но тут же остановился, заметив подошедшего к нему Мидорию, который с задумчивым видом о чём-то спрашивал у него. А следом, подойдя к кабинету и заметив Биан, он улыбнулся ей, приветствуя. Зайдя в кабинет, девушка присела на небольшой диванчик, принимая расслабленное положение. — Изуку знает о наших разговорах? — Почему ты спрашиваешь, Биан? — закрыв дверь и сев напротив неё, Всемогущий задал вопрос. — Он же ваш преемник, знает многое, чем остальные. Тошинори, не ожидая такого резкого подсчёта, несколько секунд помолчал, а следом выдохнул, собираясь с мыслями. — Я давно это знаю, и, как видите, это всё между нами, — произнесла она скучающе. — Я ни в коем случае не смею предполагать, даже думать, что ты кому-нибудь скажешь. — Скрывать у вас долго не получится, — произнесла Бьюан, серьёзно смотря на него. — Что ты имеешь в виду? — с некой настороженностью произнёс он. — Я про то, что весь мир вскоре узнает о вашем секрете. — Как ты могла это увидеть на таком расстоянии? — Иногда она даёт сбои, и это может произойти совсем в разные периоды, — задумчиво произнесла она, но тут же сменила настроение. — Так зачем вы меня позвали? — Ах да. Твоя причуда — это дар, всемогущественный дар, который может быть у единиц, особенно твоё слияние причуд. Я бы хотел спросить тебя, согласна ли ты на то, чтобы помогать героям в некоторых расследованиях? Биан обратила внимание на вид из окна, где старшекурсники проходили тяжкую тренировку, где каждый выкладывался как мог. — Для этого нужна лицензия, а ближайшая должна проводиться в июне. Как я буду помогать следствию, если у меня даже нет лицензии? Так ещё я не до конца владею причудой. — Мы выдадим её тебе и без экзамена, только впоследствии ты должна будешь пройти экзамен вместе со всеми, чтобы подтвердить её. Девушка несколько раз хлопнула глазами, а следом снова взглянула в окно. — Многие трудятся не покладая рук, чтобы сдать экзамен и получить лицензию, стать героем и спасать жизни, а вы хотите за просто так мне её выдать? — она чувствовала, как голос её приобретает стойкость и некую твёрдость. Тошинори выдохнул, потирая пальцами веки, и устало выдохнул. — Девочка моя, не воспринимай всё так в штыки. Без тебя мы будем копаться гораздо дольше. Лига начала шевелиться, а Итто, как мы полагаем, затеял грязную игру, так что выбор остаётся за тобой. Девушка болтала ногой, прокручивая все варианты событий, сверяла чаши за и против и в конце твёрдо произнесла: — Я согласна. — Заглянула в будущее? Она кротко улыбнулась, а следом снова посмотрела на старшекурсников, которые устало вытирали пот со лба. В глубине души она испытывала стыд перед ними, стыд перед одноклассниками и перед совсем неожиданной личностью, которая была права в своих выводах и высказываниях в её сторону. Даже сейчас всё достаётся ей на блюдечке, хотя она этого не хотела. Спустя некоторое время она вышла из кабинета, обсудив со Всемогущим нюансы лиги и многое другое, как стажировка и семейные дела.

***

Ей снился сон, жестокий и предвещающий страшное. Сон, где приходится делать очень много выборов: кем-то жертвовать, чтобы спасти другого; что-то понять, чтобы стать лучше; и отрешиться от всех, чтобы уберечь от всех опасностей. Странно, но после всех этих жестоких фрагментов, где умирает каждый, кого она знала, умирают и самые родные и любимые, она почувствовала щемящую тоску и боль, которая выкатилась в слезы. Она видела не только боль окружающих, но и свою. Пробуждение принесло лишь слабое облегчение, ведь призраки сна не спешили рассеиваться. Они цеплялись за сознание, словно тени, отбрасываемые невидимым источником. Каждое утро теперь начиналось с этой внутренней борьбы, с попыткой отделить реальность от отголосков кошмара. Лица близких, такие знакомые и любимые, казались хрупкими, словно фарфоровые статуэтки, готовые разбиться от малейшего неосторожного прикосновения. Она видела в них не только их самих, но и те уязвимости, которые открыл ей сон, те точки, где их можно было бы потерять. Люди, с которыми она успела познакомиться и даже открыться некоторым. Смех, улыбки и шутки. Прогулки после уроков и непринужденные, искренние беседы пробудили в ней тягу к дальнейшему развитию и времяпровождению с ними. Когда она только поступала в академию, только вливалась в коллектив, думала, что все это глупые и бессмысленные связи, которые лишь забивали голову. А потом она поняла: у нее никогда не было настоящих друзей, не было настоящих подруг. После происшествия она долго думала, почему все ее подруги, с которыми она так любила проводить время, в момент кинули ее утопать, боясь перенять ее черную полосу. Девушка глядела в потолок, размышляя, кто она. Не модель, не герой. Кто же тогда? Этим вопросом она задавалась почти каждый день, пытаясь ассоциировать себя с различными призваниями, но ни одно не олицетворяло её. Нахождение рядом с талантливыми ребятами, которые знали, кто они, которые стремились к цели, всё больше и больше заставляло ощущать свою неполноценность. Окружающие, казалось, излучали уверенность, их шаги были тверды, а слова наполнены смыслом. Они строили планы, достигали вершин, оставляли след. А она? Она была лишь наблюдателем, тенью, скользящей по периферии их яркой жизни. Это ощущение отчужденности, словно она была невидимой нитью, не вплетенной в общее полотно, становилось всё более тягостным. Каждый комплимент, каждый успех друзей лишь подчеркивал её собственную неопределенность, заставляя ещё глубже погружаться в пучину сомнений. Она искала отражение себя в зеркале мира, но видела лишь размытый силуэт, лишенный четких очертаний. И в конце концов она задалась ещё одним вопросом, на который тоже не могла найти ответ. "Имеет ли всё это смысл?" — прошептала она, чуть хрипя, а следом зарылась лицом в подушку, пытаясь поймать сон.