Отражение времени

Очки звонко хрустнули под подошвой чёрных лакированных туфель, когда Биан с ехидной улыбкой наступила на них. Она с наслаждением наблюдала, как трескаются линзы, а оправа ломается, чувствуя превосходство над Ёки, чьи глаза наполнились слезами. — Не нужно разводить здесь сопли, Иносаки. Это всего лишь очки. Иносаки Ёки — невысокая девушка с высыпаниями, несовершенствами фигуры. Она носила мешковатые вещи, предпочитала отдалённые места в классе и столовой, любила прогуливаться одна. Её мир был выстроен из книг, которые она читала запоем, погружаясь в чужие жизни и истории, где герои часто были такими же изгоями, как и она сама. В этих вымышленных мирах она находила утешение и понимание, которых ей так не хватало в реальности. Её руки, часто скрытые под широкими рукавами, неустанно перелистывали страницы, а взгляд, обычно потупленный, оживал, когда она находила особенно трогательную или захватывающую сцену. Она мечтала о том дне, когда сможет сама создать такой мир, где красота будет определяться не внешностью, а глубиной души и силой мысли. — Ты всегда была такой, — произнесла Биан, туфлем пнув остатки очков в неё. — Жирной, стрёмной, с лишаем на лице. Иносаки вздрогнула, но не подняла головы. Осколки стекла блеснули на полу, отражая тусклый свет.. Слова Биан, острые и ядовитые, вонзились в неё, но она уже давно научилась не показывать боли. Её мир, хрупкий и тщательно выстроенный из страниц и фантазий, был единственным убежищем от такой жестокости. Она чувствовала, как горят щёки, как дрожат пальцы, но продолжала смотреть в пол, словно там, среди пыли и мусора, можно было найти ответы на все вопросы. Её сердце, привыкшее к ударам и уколам, сжалось, но не сломалось. Она знала, что Биан и ей подобные никогда не поймут, что за мешковатой одеждой и прыщавым лицом скрывается целый космос мыслей, чувств и невысказанных историй. Они видели лишь оболочку, не желая заглянуть глубже, не пытаясь понять, что истинная красота не имеет ничего общего с гладкой кожей или стройной фигурой. Для них мир был плоским, двухмерным, где всё делилось на "красивое" и "уродливое", "принятое" и "отвергнутое". Иносаки же видела мир иначе. Она видела его в переливах слов, в изгибах сюжетов, в глубине характеров, которые оживали под её пальцами. Она чувствовала, что её собственная история, пусть и не такая героическая, как в книгах, тоже имеет право на существование. Она мечтала о том, чтобы однажды её голос, её мысли, её внутренний мир стали настолько сильными, что смогли бы пробить эту стену непонимания и жестокости. Она верила, что однажды сможет создать свой собственный мир, где каждый будет ценен не за внешность, а за то, что он несёт в себе, за ту уникальную искру, которая делает его неповторимым. И тогда, возможно, даже Биан, со всей её поверхностностью, сможет увидеть что-то большее, чем просто "жирную, стрёмную" девушку. Еки сжалась, опускаясь ниже к остаткам очков, закрывая волосами слёзы. — Всё пишешь свои стишки? — Биан открыла сумку Ёки, из которой достала блокнотик, а затем отшвырнула её в сторону, перелистывая странички. — Красная помада, оставившая след на белой рубашке. Руки, ласкающие щёки. Слова, трепещущие душу, — не сдерживая смех, произнесла Биан. — Иносаки, ты серьёзно? Какие к чёрту руки и помада? Это что же нужно ощутить, чтобы такое начеркать? Ёки стыдливо опустила голову ещё ниже. Щёки её горели от стыда, а кулаки непроизвольно сжимались. Двое одноклассниц хихикали сзади, умудряясь фотографировать на телефоны. — В группу скину, посмотрим, сколько реакций будет. Биан хихикнула, опускаясь к Ёки, хватая её за зелёные волосы, всматриваясь в лицо. — А ты чего ноешь-то? На правду? Так тебе так каждый скажет. — Улыбнувшись по-кошачьи, она ущипнула девушку за щеку. — Такая пышечка. — Н-не надо в группу… — хрипло произнесла Ёки. Биан отпустила её волосы, с отвращением отдёрнув руку, словно прикоснулась к чему-то грязному. — Ой, да ладно, Иносаки. Ты же сама знаешь, что это правда. И что ты сделаешь? Пожалуешься? Кому? Учителям? Они только похлопают глазами. Родителям? Они тебя и так не замечают. Ты никому не нужна. Бан раздражённо выдохнула, снова хватая девушку за волосы и оттягивая их назад. — Надо, Ёки, надо. Или боишься, что твой Акира увидит? Одноклассницы сзади залились смехом. — Я уже отправила в группу. Смотри, что Акира пишет, — подошла к Ёки девушка, показывая экран телефона. Ёки пару раз моргнула от слёз, а затем взглянула на экран. Акира отправил пару смайликов, а затем подбадривающий слоган: "Давите жируху". Дорожки от слёз Ёки ещё не успели высохнуть, как полились новые. — Достала ныть! — громко произнесла Биан. Она замахнулась и отвесила жёсткую пощёчину, след от которой раскраснелся. Ёки прижала ладонь к щеке, а затем накинулась на блондинку, вцепившись в волосы. Одноклассницы завизжали, пытаясь разнять их. Биан толкнула её ногой, пытаясь встать, а затем прижала её голову к земле. Земля была холодной и влажной, впитывая в себя грязь и слёзы. Ёки чувствовала, как её щека горит от удара, а в горле стоит ком. Она пыталась вырваться, но руки Бан были сильными, а её вес давил сверху, не давая дышать. Смех одноклассниц теперь звучал как издевательский хор, подпитывая её отчаяние. Она слышала их голоса, их слова, но они казались далёкими, словно доносились из другого мира. Мира, где не было боли, унижения и страха. Её собственное дыхание стало прерывистым, каждый вдох давался с трудом, а выдох сопровождался тихим, почти неслышным всхлипом. Грязь забивалась под ногти, холод проникал сквозь тонкую ткань одежды, пробирая до костей. Вкус земли смешался с привкусом крови во рту, и Ёки поняла, что прикусила губу. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от происходящего, но темнота лишь усилила ощущение беспомощности. В голове проносились обрывки воспоминаний: смех матери, тепло отцовской руки, обещания лучшего будущего. Всё это казалось таким далёким, таким нереальным по сравнению с жестокой реальностью, в которой она оказалась. Она чувствовала, как силы покидают её, как тело становится ватным, а сознание начинает мутнеть. Последнее, что она услышала, был торжествующий голос Биан, произносящий что-то о том, что она наконец-то заткнулась. — Сдохла что ли? — с раздражением произнесла она, напоследок пнув её. Биан принялась рассматривать ссадины, которые оставила ей Ёки, а затем и волосы, которые были изрядно потрепаны. — Тварь, — прошипела она. — Сучка, она у меня получит.

***

На следующий день Ёки пришла поцарапанная, но какая-то другая. В её глазах виднелась решимость. Биан со своей свитой ждала её на площадке. Потихоньку собирались ученики, кто-то пришёл поглазеть, а затем все замолчали, когда пришла Ёки. Биан нервно дергала ногой, дожидаясь. На щеке ее красовался пластырь. Как только Ёки пришла, Биан резво отпихнула пристающих к ней парней, а затем стремительно направилась к девушке, приставив к её волосам небольшую зажигалку. Из толпы кто-то кричал остановиться, а кто-то — о приближении учителей. Биан поднесла зажигалку к её волосам. В один момент зелёные кудри вспыхнули, Иносаки завизжала, упала на колени, а Биан насаждающе смотрела на неё.

***

— Раздевайся, — незаинтересованно посмотрела на неё девушка. — Что..? — Ты глухая?! Раздевайся! Иносаки знала: если Биан задумает мстить, можно смело паковать чемодан и переезжать в другой город, а лучше в другую страну, менять паспорт и внешность. Такое происходило не только с ней, но и с несколькими ученицами, которые по своей ошибке задумали преступить дорогу Королеве Японии. Трясущимися руками Иносаки снимала с себя одежду, аккуратно ложа её на мусорные мешки. — Зачем это, Биан? Складки её считать будешь? — с сарказмом произнесла девушка, жуя жвачку и листая ленту в телефоне. — Увидишь, — грубо произнесла она, хватая металлическую проволоку, а затем нагревая её на огне. Девушка пожала плечами, включая съёмку и ехидно улыбаясь. Иносаки тряслась, пытаясь руками прикрыться. Она не смотрела в глаза, но чувствовала что-то страшное. Чувствовала страх, и кончики пальцев похолодели. — Знаешь, Ёки, я бы, может, и отстала от тебя, если бы ты не покушалась на мои волосы, — приближалась она к ней. — Ты же сама во всём виновата. Сама перечеркнула себе всё. Она подошла к ней впритык, чувствуя её страх. — Спиной вставай. Ёки беспрекословно повернулась, зажмурившись. Губы её были искусаны, так что проступали капли крови. — Зря ты это сделала, Ёки. Раскалённой проволокой она ударила по спине Ёки, та закричала навзрыд, сжавшись и прося о помощи. Биан пнула её ногой, и девушка упала. — А никто не поможет, Иносаки. После этого случая Иносаки госпитализировали, а в школу приезжали проверки, учёты. Биан ничего не было, так как отец заплатил огромную сумму, чтобы эта информация никуда не просочилась. Но внутри стен школы все уже знали, кто и кого. Биан боялись, обходили. Знали, что если что-нибудь скажут, будут делить больничную койку с Иносаки. Некоторые считали Биан Сасаки сумашедшей, но никто никогда не говорил ей об этом. Школа, некогда наполненная детским смехом и шумом, теперь затихла, словно притаившись в ожидании. Каждый шорох, каждый взгляд, направленный в сторону Биан, нёс в себе оттенок страха и недоумения. Она же, казалось, не замечала этой перемены или, возможно, просто игнорировала её, погружённая в свой собственный, неведомый другим мир. Её движения стали более резкими, взгляд — более пристальным, а улыбка, если и появлялась, то была скорее гримасой, чем выражением радости. Учителя, прежде пытавшиеся наладить контакт, делали вид, что ничего не происходит, опасаясь за свою шкуру. Они видели в ней не просто ученицу, а нечто иное, нечто, что выходило за рамки привычного понимания. Иносаки, некогда активная и общительная, теперь была лишь бледным воспоминанием, напоминанием о том, что может произойти, когда границы дозволенного стираются. Биан же продолжала свой путь, словно невидимая стена отделяла ее от остального мира. Она не искала понимания, не стремилась к общению. Ее существование стало самодостаточным, замкнутым в себе. И хотя никто не осмеливался произнести вслух слово "сумасшедшая", в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом молчаливом вздохе читалось это невысказанное признание. Но это было их признание, их страх, их понимание. Ее мир, казалось был из другой материи, где логика обыденности уступала место причудливым узорам ее собственного восприятия. В ее глазах, некогда отражавших лишь юношескую беззаботность, теперь таилась глубина, непостижимая для окружающих. Она могла часами смотреть на трещину в стене, словно видя в ней целую вселенную, или же, наоборот, проходить мимо очевидных вещей, не замечая их вовсе. Это было не отсутствие внимания, а скорее его перенаправление, фокусировка на том, что было важно для нее, для ее внутреннего космоса. Школа, ставшая для нее своего рода ареной, где разыгрывалась драма, понятная лишь ей одной, продолжала жить своей жизнью, но уже с привкусом тревоги. Уроки шли своим чередом, но в воздухе витало напряжение, невысказанное, но ощутимое. Учителя старались поддерживать видимость нормальности, но их усилия были подобны попыткам удержать воду в решете. Биан же, словно дирижер невидимого оркестра, управляла этой атмосферой своим присутствием, своим молчанием, своими непредсказуемыми реакциями. Иногда, в моменты особой тишины, когда школьный двор пустел, а коридоры замирали, она могла остановиться посреди класса или на лестничной площадке, застыв в позе, словно прислушиваясь к чему-то далекому. В эти моменты ее лицо могло озариться странной, почти потусторонней улыбкой, которая пугала еще больше, чем ее прежняя отстраненность. Это было не проявление безумия в общепринятом смысле, а скорее выход за пределы общепринятой реальности, погружение в иное измерение бытия, где законы физики и психологии теряли свою силу. Она не стремилась к диалогу, не искала сочувствия. Ее существование было самодостаточным, замкнутым в себе, но не от этого менее реальным. Она была как звезда, чье сияние достигает нас, но чья природа остается загадкой. И в этой ее загадочности, в этой ее непостижимости заключалась та самая сила, которая заставляла других отступать, бояться и, в конечном итоге, признавать ее инаковость, даже если это признание оставалось невысказанным. Она была не просто ученицей, а явлением, которое школа, как и весь мир, еще только училась понимать. После походов к психотерапевту, к которому настоял отец, девушка чувствовала себя униженной. Рассказывать о своих чувствах, мыслях, доставать скелетов из шкафа. Ей выписали таблетки, которые она глотала пачками, лишь бы заставить себя успокоиться. Каждый вечер, когда наступала темнота и мир вокруг затихал, она доставала блистеры. Белые, розовые, голубые – цвета смешивались в ее ладони. Таблетки казались ей не спасением, а очередным доказательством ее слабости, ее неспособности справиться с собой без химической помощи. Они были горьким напоминанием о том, что ее внутренний мир оказался настолько хрупким, что потребовалось вмешательство извне, чтобы хоть как-то склеить его обломки. Отец, довольный тем, что "проблема" решается, перестал задавать вопросы, лишь изредка бросая снисходительные взгляды, полные невысказанного "я же говорил". Его облегчение лишь усиливало её чувство отчуждения. Она чувствовала себя экспонатом, который выставили на всеобщее обозрение, а затем, после "ремонта", вернули на место, ожидая, что он будет функционировать безупречно. Но внутри неё ничего не изменилось. Скелеты, которых она так неохотно доставала из шкафа, не исчезли, они лишь затаились, ожидая своего часа, чтобы снова напомнить о себе. Таблетки притупляли остроту боли, но не исцеляли раны. Они создавали иллюзию спокойствия, за которой скрывалась та же тревога, то же отчаяние, только теперь они были замаскированы, как старые шрамы под слоем грима. Её дни превратились в череду монотонных действий, лишенных всякого смысла. Утро, завтрак, учеба, ужин, таблетки, сон. И так по кругу. Мир вокруг казался ей серым и безжизненным, словно кто-то выкрутил яркость до минимума. Она перестала замечать красоту заката, смех друзей, вкус любимого кофе. Всё стало пресным, безвкусным, как еда, которую она механически отправляла в рот. Иногда, в редкие моменты просветления, она пыталась вспомнить, какой была до всего этого, до визитов к психотерапевту, до таблеток, до этого гнетущего чувства унижения. Но образ той девушки, яркой, живой, полной надежд, казался ей чужим, далёким, словно она смотрела на старую фотографию незнакомого человека. И тогда она снова тянулась к блистеру, чтобы заглушить эту тоску по себе прежней, по той, которую, как ей казалось, она потеряла навсегда. Иносаки, по слухам, перевелась в другое училище. Биан видела ее мать, которая пару раз заходила в школу. Она была щуплая, сгорбленная женщина с мешками под глазами и несколькими морщинами, скромным хвостиком и нервозностью. В кабинете директора мать Иносаки, пытаясь не подавать виду: — Мы приносим свои извинения за этот инцидент, — обеспокоенно произнес директор, суетливо подливая ей воду. — Извинись, — прошипел отец над ухом девушки. Взгляды были прикованы к Биан, которая, приняв вольяжную позу, пристально смотрела на мать Иносаки. — Какой толк извиняться, если ваша дочурка в больничке? — незаинтересованно произнесла она, рассматривая маникюр. Женщина медленно встала, взяла стакан и плестнула воду на Биан. Холодная жидкость обожгла кожу, но Биан лишь слегка поморщилась, не отводя взгляда от матери Иносаки. В ее глазах не было ни страха, ни раскаяния, только холодное, расчетливое любопытство. Директор, застывший с кувшином в руке, выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание. Отец Иносаки, напротив, напрягся, его кулаки сжались, но он сдержался, понимая, что любое резкое движение может только усугубить ситуацию. Биан, несмотря на обливание, не дрогнула. Напротив, на ее губах появилась едва заметная, хищная улыбка. Она медленно подняла руку, проводя пальцем по мокрой щеке, словно пробуя на вкус воду, смешанную с унижением. — Интересно, что Ёки видит в своих снах? Может быть, она видит, как ее мать теряет самообладание? Слова Биан, произнесённые с ледяным спокойствием, словно ударили по матери Иносаки. Женщина вздрогнула, но тут же собралась. Её взгляд, до этого полный решимости, теперь стал острым, как лезвие. — Моя дочь видит то, что вы никогда не сможете понять: чувства, любовь. А вы, милочка, похоже, знаете только холодный расчёт и желание причинить боль. Но знайте, что за мою дочь я пойду до конца. И этот конец будет для вас очень неприятным. Когда-нибудь тебе будет противно от самой себя, когда-нибудь кто-то спустит тебя с небес. И Биан помнила те слова, этот взгляд Иносаки, взгляды одноклассников и учителей. Восхищённые глаза фанатов и продюсеров. Глубокой ночью, когда она была предоставлена сама себе, задумывалась об этих взглядах. Долго не спала, долго думала. Сжимала зубы и жмурила глаза, пытаясь отогнать мысли, эти взгляды, а затем утро. Свет прожектора, запах помады, неудобные каблуки и безупречная улыбка, журналисты, красная дорожка, встречи, банкеты, взгляды, мысли, каблуки, улыбка, банкеты, мысли, улыбка. Каждый день. А после приходила домой, принимала горячую ванну, наносила масло для бархатности и блеска кожи, использовала скрабы для отшелушивания, наносила маску на волосы. И всё бы ничего, но прежняя терапия бьюти-процедур больше не приносила успокоения. Рассматривание себя в зеркале заменилось безразличным взглядом, полным усталости. — Я не буду больше это пить! — прокричала она, выкидывая блистер в мусорку. — Тогда больше не будешь участвовать в съёмках, — заявила Касуми, вырывая из рук девушки оставшиеся таблетки.

***

— Ты выпила лекарства? — Да. Нет. На протяжении нескольких недель она смывала эти таблетки, не желая больше их видеть, но, к прежнему удивлению, её состояние только ухудшилось: к усталости добавилась нервозность, а смотреть на себя в зеркале было противно. Сил не оставалось даже на тренировки. Биан заменила их проверенным способом, который ещё в начале её карьеры ей советовали опытные манекенщицы. — Углеводы? Не советую, — произнесла женщина, прорисовывая стрелу на глазу. — Лучше сходи проблюйся, наберёшь — не влезешь в новую коллекцию. И Биан последовала. Извлекла из себя эту злосчастную булку с кремовой помадкой и посыпкой. Но вскоре появился Рико, обычный парень, который в один день выскочил из подворотни с шаурмой в газете, испачкав её жакет и долго извиняясь. — Совсем безмозглый?! — О, ты чё, модель что ли? — говорил он с каким-то деревенским акцентом, что Биан перекосило от его слов. А вскоре ухаживания, и постепенно вся эта рутина обрела совершенно другие краски. Мысли перед сном были забиты Рико, его чумной манерой и шутками, отстранённостью от ей привычного и безбашенностью.

***

Подиум сверкал в свете прожекторов. Точёные каблуки, платье из новой коллекции и суетящиеся визажисты. У Биан были соперницы, которые всячески пытались забить себе место. Мира, которая только начинала свою карьерную деятельность, теснилась в углу, смотря на девушку, прихорашивавшуюся в зеркале. Биан краем глаза заметила её, отложила помаду и посмотрела сверху вниз. — Не стоило тебе лезть в это дело. — Почему? — Гадкая работёнка. — Почему тогда ты здесь? — Потому что она мне подходит, — произнесла она, выдавив из себя что-то вроде улыбки, а следом закрыла палетку и отправилась на подиум. Мира осталась стоять, чувствуя, как слова Биан оседают в ней тяжёлым камнем. Она смотрела на удаляющуюся спину, на то, как идеально сидит на ней платье, как уверенно она шагает, словно рождённая для этого блеска и суеты. В её словах не было злобы, скорее усталость, но от этого они не становились менее острыми. "Гадкая работёнка", — отдавалось в голове Миры. Она пришла сюда с мечтой, с горящими глазами, видя лишь внешнюю сторону – красоту, признание, аплодисменты. Но Биан, казалось, видела что-то другое, скрытое за кулисами, что-то, что делало эту работу "гадкой". Мира перевела взгляд на своё отражение в зеркале, где только что прихорашивалась Биан. Её собственное лицо казалось бледным и неуверенным по сравнению с ярким образом соперницы. Она провела пальцем по краю палетки, которую оставила Биан, чувствуя лёгкий запах пудры и чего-то ещё – запаха чужого успеха, чужой борьбы. В углу, где она стояла, было тихо, лишь приглушённые звуки музыки и голосов доносились из-за кулис. Она чувствовала себя маленькой и потерянной в этом огромном, сверкающем мире. Внезапно раздались аплодисменты, заглушая все остальные звуки. Это означало, что Биан уже вышла на подиум. Мира представила её там, под светом прожекторов, идущую с той же уверенностью, с которой она только что ушла от зеркала. "Потому что она мне подходит", — вспомнила Мира её слова. Что это значило? Что Биан была готова к этой "гадкой работёнке", к её изнанке, к её требованиям? Или что она просто не видела другого пути? Мира глубоко вздохнула, пытаясь собрать свои мысли. Она приехала из маленького городка, где мир моды казался чем-то недостижимым, волшебным. Теперь она была здесь, в самом его сердце, и это сердце оказалось не таким уж и добрым. Но что-то внутри неё, несмотря на слова Биан, несмотря на страх и неуверенность, не давало ей отступить.

***

— Тенджи, что ты так долго возишься с этими собаками? Пошли уже. — Биан, посмотри, как жадно лопает! Давай ещё купим корма, чтобы всем хватило! — произнёс он, поглаживая бездомную собаку. — Вот ещё чего! Они же бездомные, сами себе найдут, — сказала она, фыркнув, а затем взглянув на жалобное лицо брата. — Ладно, — недовольно произнесла она, заходя в магазин. Спустя некоторое время она принесла почти целый пакет корма и дала его Тенджи. — Столько хватит? — Это чересчур, они до Нового года это не съедят! Ты потратила все карманные деньги на корм? — удивился он. — Какая разница, корми уже, — впихнула она ему пакет. — Ты такая добрая, Биан, — Тенджи внимательно смотрел на неё, улыбаясь. — Ничего я не добрая, просто ты бы не отстал, — сказала она, отворачиваясь, — давай уже кормить, а то они своим слюнями всё изведут. Девушка раскрыла пакетик, выкладывая его собаке, которая жадно глотала корм, а затем начала ластиться и облизывать Биан. — Эй, чего она! Тенджи продолжал смотреть на неё, всё так же улыбаясь. — Просто собаки чувствуют хороших людей. — Да ладно тебе, если бы я её не покормила, она бы так себя не вела. — А вот и нет! Она с самого начала за тобой ходила. Биан отвернулась, чтобы скрыть легкий румянец, который появился на щеках. Ей не нравилось, когда Тенджи смотрел на неё так, будто видел насквозь. Он всегда умел находить в ней то, что она сама старательно прятала. Тенджи лишь покачал головой, продолжая наблюдать за собакой, которая теперь с аппетитом принялась за вторую порцию. Его взгляд скользнул по Биан, задержавшись на её профиле. В нём было что-то неуловимо мягкое, что он так любил, несмотря на её попытки казаться черствой.

***

Когда Тенджи уехал, в семье что-то рухнуло. Отец стал всё больше пропадать на работе, а мать всё чаще засыпала с запахом спиртного. Биан же всё больше отдалилась от всех. Она знала, почему брат так резко уехал, почему без раздумий поступил в Америку и почему сказал ей эти последние слова перед своим отъездом: — Не позволяй никому себя сломать. И она не позволила. Пусть лучше она ломает, чем её. «Красота — главный стимул», — считала она. Именно поэтому проводила перед зеркалом считанные часы, выводила каждую стрелку, аккуратно подбирала косметику и не терпела, когда тушь оставляет пятна на веке. И в одежде Биан была снисходительна. Она носила только брендовые вещи из дорогих материалов, а также выбирала красивую обувь. Иногда она была неудобной, но того стоило, чтобы получить комплимент от подружек, которые открывали рты под цоканье каблуков. Её стремление к совершенству не ограничивалось внешностью. Биан верила, что истинная красота проистекает из гармонии, и поэтому уделяла внимание каждой детали своего бытия. Её дом был отражением этого принципа: безупречно чистый, наполненный изысканными предметами искусства и ароматами дорогих свечей. Даже её речь была отточена, каждое слово произносилось с определённой интонацией, словно мелодия, призванная очаровать слушателя. Она знала, как произвести впечатление, как заставить людей замиратьв восхищении, и это было для неё не просто игрой, а жизненной философией. Можно было подумать так, только её бытие было совершенно не таким, каким представляли. Биан была жуткой бардашницей, и её это устраивало. Ей нравилась эта неряшливость, неидеальность, но за пределы комнаты это никуда не распространялось. За порогом её личного пространства, где царил хаос из недочитанных книг, разбросанных эскизов и чашек с остывшим чаем, начинался другой мир. Мир, где Биан, словно по волшебству, преображалась. Её волосы, ещё минуту назад растрепанные, укладывались в безупречную прическу. Мятая домашняя одежда сменялась элегантным костюмом, а на лице появлялась та самая, тщательно отрепетированная улыбка. И эта двойственность, этот контраст между внешней безупречностью и внутренней раскованностью, был её собственной, тщательно выверенной эстетикой, которую она никому не собиралась раскрывать. Ведь именно в этом секрете заключалась её настоящая сила и неповторимость.