Lunateya

Под вечными льдами неприступных для чужаков земель Арктикай скрывалось несметное богатство. Люди, едва оправившись от поражения в тропиках, устремили свой алчный взор на ледяной континент. Их манили не сказки о «духах льда», а конкретные, осязаемые сокровища: уникальный сверхпроводник «Леденит» и таинственные «Кристаллы Вечной Мерзлоты» — ключ к оружию новой эры, и бьющие из глубин геотермальные источники, которые они в своём безумии окрестили «Кровью Пандоры», вознамерившись выкачивать её, как топливо. В тот роковой день Луна и Атан, ее брат, были далеко в пустошах. Она была умелой тихой убийцей, подкрадывалась бесшумно и аккуратно забивала животное. Рыбу ловила голыми руками и любила нырять в холодные воды. Всегда была любопытной и решительной. Боялась, разве что, больших хищников, потому что знала, что не способна дать ответ такой силе. Связь с Атаном, у них была особенная. Идеальный дуэт. Тайный язык на двоих: перебор щелчков и свиста, как у полярных птиц. А то утро было печально удачным. Атан в одиночку завалил своего первого взрослого волка, а Луна поймала снежную лисицу для вороткника в подарок матери. Они смеялись, пели народные песни, и мир тогдаказался бесконечным и прекрасным. Но потом земля вздохнула. Глухой, протяжный стон, идущий из самых глубин, заставил их замереть. Лёд под ногами с треском раскололся, и вдалеке, над родным стойбищем, они увидели столбы дыма. Сердца их похолодели. Они бросились вперёд. Там, где ещё утром стояли священные пики, теперь клубился чёрный дым, резкий серный дух, выбивал воздух из лёгких, а грязные облака затмевали солнце. RDA не ждала встретить здесь разумную жизнь. Когда из ослепительной белизны на них обрушились бесшумные призраки на исполинских белых банши, это стало шоком. Но шок быстро сменился холодной, расчетливой жестокостью. Нападение на буровые станции решило судьбу Арктикай. Ответом стало не отступление, а тотальное уничтожение. Ледяные воины использовали своё главное оружие — знание дома. Они заманивали людей в смертельные ловушки, скрытые под снегом, вызывали искусственные лавины, погребая целые отряды. Но люди учились быстро. «Операция Ледолом» началась. Термическое оружие плавило вековые ледяные форты. Специально адаптированные к холоду боевые дроны-охотники выслеживали нави по малейшему тепловому следу. Ковровые бомбардировки обрушились на священные пещеры, погребая под обвалами древние ритуальные места и библиотеки льда. Номкан, уже вёл оставшихся воинов в яростную, отчаянную атаку на буровые вышки. В воздухе свистели «огненные стрелы», и братья падали один за другим. Атан, не раздумывая, с криком ринулся в самую гущу схватки. Лунатея сделала было шаг, чтобы поспешить за ним. Но железная хватка внезапно остановила её. Она обернулась и увидела лицо матери. Строгий, непроницаемый лик тсахик. В её глазах горела материнская тревога и воля жрицы, видевшей будущее, в котором должна выжить хотя бы одна из них. — Они гибнут! Атан! Отец! — взвизгнула Лунатея, пытаясь вырваться. — Я должна быть там! — Нет! Ты не воин, дитя моё! Она развернула её и силком быстро потащила к подножию большого ледяного утёса. Там, у почти невидимой расщелины, толпились старики, матери с младенцами, прижавшимися к груди, и раненые подростки, все они скорее хотели спрятаться в безопасном месте. — Проходите, скорее! — указания Вэй были краткими и ясными, она помогала старейшине спуститься в тёмный проход, поддерживая под локоть. — Возьми ребёнка, — приказала она дрожащей девушке, сунув ей на руки чужого младенца. Она поправляла накидку на дрожащих плечах старика, согревала и успокаивала перепуганных детей. Она заботилась не только о своей крови, она собирала и прятала то, что осталось от её народа. — Ма'итэ, ты будешь позади всех. Но если они найдут нас… тебя не должно быть с нами. Ясно? В её тоне не было просьбы, это был приказ тсахик. Вэй была мудрой женщиной и знала — иногда лучше не дать погибнуть с честью, а заставить бежать с позором, чтобы сохранить то, что важнее одной жизни. Взрыв и треск ломающегося льда доносились даже сюда. При каждом новом ударе самые маленькие вздрагивали и глубже зарывались в меха. Вэй запретила не только выходить, но и издавать любые звуки. Никаких песен, никаких молитвенных напевов, способных выдать их убежище. Молитвы творились молча, в сердцах, обращённых к Эйве. Старики безучастно смотрели в темноту, сжимая в слабеющих руках древние обереги. Они слышали крики своих сыновей и дочерей, шум страшных машин и понимали, что это конец. Лунатея сидела, вжавшись в холодную стену, обхватив колени. Она не знала, что это и кто. Она никогда не слышала ни о каких пришельцах, их народ был далек от этого. Все было дико. Она чувствовала себя предательницей. Где-то там сражались ее братья, отец, товарищи. А она была здесь, как беспомощный детёныш, запертая в ловушке. Она зажимала уши ладонями, чтобы не слышать этой трагедии. Но даже это последнее пристанище вскоре оказалось под ударом громче предыдущих. С потолка посыпались осколки льда и камней. Паника окатила пещеру — люди нашли их. Вэй метнулась, её глаза заполыхали животным ужасом. «Надо бежать! Вглубь, к выходу в ущелье!» — крикнула она, поднимая на ноги маленьких детей. Ослеплённые светом прожекторов, оглушённые рёвом двигателей, старики и дети выбегали из пещер прямиком в расставленные сети. Хлопки гранат, короткие очереди. Белый снег быстро алел. И в этом хаосе, среди дыма и криков, Вэй совершила свой последний выбор. Она схватила Лунатею и повела другим путем. — Слушай меня! — ее голос перекрыл грохот битвы. — Дитя моё, ты должна жить. Ты — память, ты — песня, которая не должна умолкнуть! Она сунула дочери в оцепеневшие руки сумку из шкуры и фамильный лук тсахик. Вэй вырвала свисток с груди дочери, вдохнула. У выхода из пещеры, по зову хозяйки, Лунатею ждал ее зверь. — Ты должна добраться до земель клана Синей Флейты и передать им наш крик и предупреждение. Лунатея отпрянула, будто от огня. — Нет, нет, нет! Мам, нет! — закричала она, не принимая реликвию. Передача священного оружия означала смену власти и новую тсахик. -Мама! -Не плачь, ма'итэ! Выполни свой долг! Спаси нас! Спаси наш род! Нави не должны умереть, — тсахик дрожала. Она знала, что их народ ждёт конец, но она не желала этого никому больше. -Ищи семью Эйтакуна, тсахик Моат поможет тебе. Милая моя, не забывай чья ты дочь, — девочка трясла головой и отказывалась выполнять приказ, захлебываясь в слезах. Вэй повесила ей на шею свой лесной оберег. -Эйва подскажет тебе путь. -Мама, нет! — кричала она, хватаясь за одежды тсахик. -Ма’итэ, иди! Иначе нас будет не спасти! — женщина вытолкала дочь из пещеры, подхватила и посадила в седло медведя. Ловким движением завязала поводья и веревки в крепкие узлы, болезненно врезавшиеся в тело Луны, и заставила медведя бежать прочь. -Прощай, ма’итэ! Не забывай, кто ты есть! Духовный брат ее несся стремительно и не слушал команд, будто сам чуял смерть. Лунатея била его по толстой шкуре, снова кричала и не могла вынести звуки разрывающегося неба. За её спиной навеки оставалось всё: её дом, её семья, её народ. Она пыталась развязать узлы, билась в истерике, но тщетно. Она была настолько напугана и растеряна, что не могла ничего сделать против заговора матери. Силы покидали её. Она свалилась на тушу медведя без сознания. Ей пришлось смириться со своей судьбой бежавшей дочери вождя. Очнулась она уже далеко. Без сознания, медведь нёс её через разрушенные ледники. Лук и оберег при ней. В ушах звенел голос матери. Она снова плакала, сжимая шкуру медведя. Ледяные просторы таяли. Бескрайняя белизна сменялась пятнами мха, затем — чахлыми кустами и постепенно необычно яркой зеленью. Талианг не останавливался ни на рассвете, ни в знойный полдень. Его могучие лапы, привыкшие к твёрдому насту, теперь вязли в размягчённой земле. Он тяжело дышал, и Лунатея чувствовала его страдание — ведь он был частью её души. Жара подступала коварно и неумолимо. Сначала отсутствие привычного холода едва было заметно, потом странная духота, от которой кружилась голова стала выматывать. Час за часом воздух сгущался, становился горячим. Солнце, которое на севере было лишь бледным диском, здесь висело в небе ослепительным, испепеляющим шаром. Шкура Талианга, ещё вчера спасавшая от стужи, теперь тихо, но горячо тлела под ее ладонями. Когда Талианг впервые споткнулся, они рухнули вместе в заросли папоротников. Что-то щекотало руки. Лунатея подскочила. Трава. Впереди сгущается тропический лес. Впервые она внимательно огляделась и сосредоточилась. Было не слышно привычного воя ветра, теперь трели, щебет и стрекот раздавались мягкими вибрациями. Лунатея прижала ладони к теплой почве. Нет, не показалось. Она слышит биение сердца Пандоры. Но сил не хватало, чтобы подняться. Тошнота последовала после глотка воды из местного ручья. И даже слёзы, которые иногда прорывались сквозь онемение, текли по её щекам обжигающе горячо. Мир атаковал её со всех сторон. Цветущие лианы пахли приторно-сладко, как гниющие фрукты. Для её нюха, привыкшего к запаху чистоты снега, это было странно и отвратительно. Разнообразие света и цвета резало глаза, все пестрило и различить что-то конкретное в этом радужном безумии было невозможно. Талианг страдал не меньше. Его роскошный белый мех, сваливался клоками, обнажая розовую, нежную кожу, покрытую раздражениями. Он почти перестал вставать, лишь изредка водил носом, и его жёлтые глаза смотрели на неё с пугающим, непонятным немым вопросом. Шаг за шагом, день за днём, её холодное тело с трудом начинало приспосабливаться. Жара перестала быть пыткой, став просто тяжкой, постоянной ношей. Яркие краски обрели оттенки. Сладковато-гнилостный запах леса стал просто фоном. Она могла уже не ползти, а медленно, осторожно идти, собирая съедобные коренья и плоды, на которые указывал ей потухший, но всё ещё внимательный взгляд Талианга. Пища была скудной, а силы возвращались медленнее, чем утекали. Она училась слушать новое биение этого лестного сердца, искать в нём не враждебность, а просто другую мелодию, под которую предстояло идти дальше. Дни тянулись, однообразные и влажные, отмеряемые слабым биением их двух сердец. Каждое утро она осторожно обходила их временное убежище под скальным навесом, проверяя ловушки из гибких прутьев, которые ее научила плести мать для маленьких зверьков. Её истинный дар начал медленно пробуждаться вместе с силами. Тишина. В этом шумном лесу она училась вычленять нужный звук и охотиться, но не как её братья, а мягко, быстро и беззвучно, с идеальным броском маленького, наточенного костяного ножа. Рыбу в мелком лесном ручье она ловила вручную, как делала это во льдах, и каждую тушку делила на две части: лучший кусок — Талиангу. Но Талианг слабел с каждым днём. Он чах в этой духоте. Каждый раз, возвращаясь с добычей, Лунатея падала перед ним на колени, гладила его шею, ставшую костлявой, и шептала сквозь слёзы: — Поднимись. Пожалуйста. Мы должны идти дальше. Или… или вернуться. Мы найдём дорогу назад, к снегам. Там ты поправишься. Но он не подчинялся. Он лишь тяжело вздыхал, и в этом вздохе была вся правда. Позади все было мертво. Её племя истребили. Во льдах орудуют пришельцы, и возвращение означало стать новой мишенью для них. В тот день она ушла на охоту чуть дальше обычного, надеясь наткнуться на более крупную добычу. Её руки дрожали от слабости, но шаг был тише, чем шелест листьев. Она выследила небольшого птицезверя у водопоя, приготовилась к выпаду… И тогда лес прорезал тяжёлый, болезненный, до мурашек знакомый рёв предсмертной агонии. Она замерла. В следующую секунду бросила добычу и помчалась к привалу, спотыкаясь о корни. И опоздала. Голодная стая лесных волков, учуяв слабость, нашла легкую добычу. Талианг, обессиленный, отбивался, но был слишком медленными и неповоротливыми. Лунатея ворвалась в центр бойни, не думая, не видя ничего, кроме своего брата. Она била волков голыми руками, царапала, пинала. Схватила толстую палку и принялась молотить ею по спинам и головам хищников. Она кричала, рычала, выла — дикий, неистовый звук, в котором была вся её ярость, отчаяние и любовь. Но и она была слишком слаба, слишком хрупка. Один из стаи волк резко развернулся и вцепился клыками ей в плечо. Другой ударил сбоку, сбивая с ног. Она упала и стала жертвой. Её отчаянная защита лишь сделала её следующей целью. В тот момент она едва смогла различить, как Талианг сделал последнее, на что у него хватило сил. Он рывком поднялся, своей широкой лапой сбил волков с ног и мощным воинственным рыком отпугнул врагов. Она не могла подняться. Талианг свалился рядом. Его глаза, ещё мгновение назад полные борьбы и испуга, теперь безвольно смотрели в небо сквозь кроны деревьев. Нелепость. Большой полярный зверь в густом и жарком лесу. Скоро Талианг перестал дышать. Не просто друг. Умерла частичка её души. Та самая нить, что связывала её с домом, с матерью, с тем, кем она была. Она осталась абсолютно, беспросветно одна. Она схватила его за шкуру, пыталась растормошить, заставить очнуться. Но это был его конец. Из груди рвался вой по погибшей семье, по растоптанному дому, по украденному детству, по последнему существу, которое любило её безоговорочно. В горле не осталось звука, слёзы смешались с кровью. Солнце клонилось к закату, окрашивая мир в багровые тона. Лес вокруг гудел своей вечной, равнодушной жизнью. А она оставалась лежать у тела своего духовного брата, наполовину мёртвая, наполовину живая, не зная, есть ли в этом новом, жестоком мире хоть одна причина, чтобы подняться.