Разгадка

Весна на Парадизе в этом году выдалась небывало жаркой. А май, так и вообще, возомнил себя летним месяцем и оккупировал Шиганшину вязкой духотой, от которой не спасали ни открытые окна, ни теневые шторы, ни присланный Микасе из Хизуру веер. По ночам воздух лишь ненадолго остывал, поэтому сынишка Микасы спал беспокойно, ворочался, хныкал. К тому же вчера он куда-то забросил любимую игрушку – тряпичного кота, которого они с отцом назвали Капитаном. Только под утро Алекс всё-таки заснул. Жан теперь служил в полиции и этой ночью патрулировал город с новобранцами, поэтому Микаса прилегла прямо в детской, положив голову на руки и неудобно подогнув ноги. Снов Микаса не видела с самого Гула. И теперь она даже не знала, что страшнее: военные кошмары или чёрная пустота, в которую она проваливалась каждую ночь, закрывая глаза. Иногда ей казалось, что такой же чёрной пустотой становится и её явь. Замуж она отправилась, как ей теперь казалось, прямо с могилы Эрена, потому что стало совершенно невыносимо, потому что смерть не спешила за ней, потому что жизнь топила в своих повседневных мелочах: что-то поесть, во что-то одеться, где-то жить. Тогда-то Жан и женился на ней. Дал ей свою фамилию. Привёл в свой дом. Спрятал от позорного клейма «предателя Парадиза», которое почему-то насмерть приклеилось именно к фамилии «Аккерман». Она родила Жану сына. Алекса. Имя не повторяло Сашино, но перекликалось с ним. И было ежедневной светлой памятью и незаживающей раной. Для Микасы - точно. Но чёрная пустота не отпускала, поселившись, казалось, навсегда в её снах. Только не сегодня… Сегодня в разморённой дремоте Микаса вдруг увидела морское побережье. Где-то, вдалеке, за её спиной, бушевала настоящая пыльная буря. А она брела по мелководью к огромному серому камню, который облюбовал себе место как раз на границе земли и воды. Она точно знала, что должна здесь кого-то дождаться, но пока только тревожно оглядывала незнакомый берег, прикрыв глаза козырьком ладони. Этот «кто-то» не торопился на встречу. А в тот момент, когда вдалеке всё же показалась одинокая мужская фигура, по босым ногам Микасы пробежал прохладный ветерок. Это было даже приятно. Открыв глаза, она провела ладонью по ступням, как будто стряхивая с них морской песок. В этот же момент настойчиво задребезжал колокольчик возле входной двери. Это свекровь Микасы пришла, чтобы забрать Алекса к себе на несколько дней погостить. Казалось, внук был единственной причиной, по которой женщина терпела свою «странную» невестку. Алекс тоже проснулся от громкого звука, потёр кулачками глаза и потянулся было к бабушке. Но потом передумал и забрался на руки к маме. - Мамочка, - запыхтел он ей в самое ухо, по-детски мило коверкая слова, - у Капитана заболело ушко. И я его сплятал. - Зачем же ты его спрятал. Я же могу вылечить Капитана, - тоже шёпотом ответила ему Микаса. - Я сплятал его от боли. - Как это? - Она плидёт, не найдёт Капитана и убелётся. А ты найдёшь его. Обязательно найдёшь и вылечишь. Плавда? – Алекс с надеждой посмотрел на мать глазами Жана. - Конечно, дорогой! – Микаса покрепче обняла сына, прижала его к себе, накрывая щекой маленькую темноволосую макушку.– Твой Капитан встретит тебя здоровым. Она прикрыла на мгновенье глаза, просто чтобы слёзы не пролились. Сегодня ей это даже удалось. Проводив свекровь и сына, Микаса выпила чаю и отправилась на поиски тряпичного кота. В её голове метались и теснились мысли: «Откуда вдруг сон?.. Что за камень?.. Куда Алекс засунул своего Капитана?.. Он спрятал игрушку от боли… Молодец, сынок!.. Вот если бы я так смогла: одного спрятать, другого вылечить… Стоп!.. Другого, это кого?.. Как кого?.. Алекс же точно сказал – Капитана..» - Ай! – Микаса пронзительно вскрикнула, войдя в их с Жаном спальню: щиколотки пронзило холодом непонятно откуда влетевшего сквозняка. Этот внезапный ледяной порыв и собственный крик заставили Микасу резко присесть возле кровати, затем опуститься на четвереньки: холод не уходил, не проходил, а льдом жёг щиколотки, как будто она, и правда, отморозила их. - Что за чёрт! – шипя и растирая леденеющие ноги, Микаса склонила голову набок и вдруг зацепилась за что-то взглядом. Пригляделась: под кроватью, в самом дальнем углу, прислонившись спиной к стенке её тумбочки, сидел кот Алекса, склонив тряпичную голову к левому плечу. Микаса подползла поближе, вытащила игрушку, отряхнула, попыталась подняться. Странно: холод в щиколотках сменился приятным теплом: - Может быть, снова бегать начать по утрам… Мышцы шалят? Потом она осмотрела кота: - Так у Вас, Капитан, всего лишь ухо по шву разошлось – не велика рана. Завтра будете как новенький. Посидите пока тут, - она опустила его на свою прикроватную тумбочку. – Я вернусь к Вам. Обещаю. Только вот проведаю кое-кого. Да, сегодня она собиралась к Эрену… Микаса не была на холме, под деревом, больше полугода. Почему? Причин, как она думала, было много. Правда, теперь, оказавшись в одиночестве на дороге, которая вела к могиле Эрена, она по-настоящему не могла вспомнить ни одной… Неужели она забыла?.. Неужели просто не хотела увидеться с ним?.. Неужели отпустила его?.. Нет, конечно же, нет! Чем ближе Микаса подходила к последнему приюту Эрена, тем острее ощущала внутри только светлую нежность к Алексу и чёрную, ноющую пустоту. И эта пустота прямо сейчас, как кувшин водой, наполнялась привычными чувствами: тоской, отчаянием, виной. И этого было так много, что оно подступало к горлу, привычно обёрнутому ветхим шарфом, и начинало душить. Поэтому Микаса остановилась у подножия холма, резко выдохнула и вскинула голову. Картина перед её глазами не пугала – настораживала. Весна оживила только ту часть дерева и поляны, на которой не было серого надгробья. Там летали птицы, кто-то шуршал в траве, цвели мелкие синие незабудки. А над камнем сухие ветви расчерчивали небо, как чьи-то костлявые руки, засыпая обвалившимися прутиками-пальцами землю, от жары напоминавшую прах. Здесь прошлогодние прелые листья скорчились и свернулись в трубочки. - Как будто письма… письма с того света, - Микаса даже плечами невольно передёрнула. – Всё это. Будто… будто жизнь и смерть… И мне – к Эрену … в сторону смерти. Как будто соглашаясь с ней, закачался колючий куст, выросший и засохший за памятным камнем. - Я… меня долго не было, Эрен, - Микаса привычно присела на землю. - Это ведь ты свободен, а у меня… Знаешь, Эрен, у меня теперь есть сын. Мы назвали его Алексом… Тебе интересно? Или ты к Жану меня всё ещё ревнуешь? Не надо, её рука опустилась на серый, пошедший мелкими трещинами камень, - это не любовь… Микаса автоматически стряхивала пыль, сухие ветки и листья с надгробья: - Ну и беспорядок ты тут развёл – от капитана Леви точно бы влетело. Ничего. Я приберу… Теперь же ты меня не прогонишь? Конечно, не прогонишь… Потому что, - Микаса привстала, отклеивая паутинку от камня, - потому что… тебя больше нет… Она зажмурилась то ли от боли, то ли от того, что решилась, наконец, это озвучить. И вдруг новый порыв ледяного ветра прошёлся по её ногам. Теперь под коленями, как будто мешая ей подняться, мешая уйти. Микаса вскочила, рванулась – ногу скрутило судорогой. Захотелось выть от боли, от страха, от одиночества, от внезапного понимания того, что Эрена действительно больше нет. Нет нигде. Нет даже под этим камнем… Его нет! А она есть: ей больно, горько, обидно, душно – она не мёртвая! А тут ещё и сухая колючка намертво вцепилась в то, что осталось от шарфа на её шее. И Микаса резко подалась вперёд, пытаясь освободиться и упрямо шепча: - Пусти! Пусти, Эрен! Отпусти меня! Слёзы всё-таки брызнули. Шарф всё-таки порвался. И его обрывки красовались теперь на колючем кусте застарелым кровавым пятном. А Микаса сидела возле дороги, гладила сведённую судорогой ногу и прилежно пыталась тянуть её носок на себя, как учил когда-то капитан Леви. По её щекам текли слёзы. Было больно. Но нужно было уходить, даже шипя и прихрамывая. На пустой дороге сосед, владелец лесопилки, увидел её медленно бредущей в сторону дома и предложил подвезти. Микаса забралась на телегу. - Чего хромаешь, соседка? - Ногу… ногу судорогой свело, - неохотно ответила она. - Оно бывает… Да, - вздохнул сосед и замолчал, погрузившись в собственные мысли. «Вон как её… скорёжило-то, - думалось ему, - девчонку. И ведь красивая, тихая, добрая… А все – «предательница»… Она вот, может, и изменить чего бы хотела, так ведь… как? Одно слово – война. Она ж по всем катком прошлась… А тут – девчонка! Эх, люди…» - он вздохнул и, отмахнувшись от своих мыслей, обернулся на пассажирку, которая молча сидела сзади, свесив ноги с телеги и держась за её край. Потом махнул ещё раз рукой и решил сегодня же дома крепко напиться, чтоб не лезло в голову что ни попадя. Микаса спрыгнула с телеги у своей калитки, кивнула соседу, прощаясь и благодаря, и пошла к крыльцу. Боль в ноге отпустила. Это было хорошо. Иначе прошлось бы мужу объяснять, как её так угораздило. Жан ужинал, вернувшись с дежурства. В кухне витал чуть заметный запах спирта. Микаса остановилась в дверях: - Жан, ты опять? - Что? - Выпил? - Нет, - Жан повернулся к жене и поднял перебинтованную кисть, - на этот раз – просто травма. Обрабатывали чем-то спиртовым. - Больно? - Да уже не очень… Просто непонятно, кто этих отродий, моих подчинённых, с оружием обращаться учил, - Жан поднялся из-за стола, подошёл к Микасе. - Отродий, Жан? – она как-то печально усмехнулась, не поднимая глаз на мужа. - А кого же? – Жан невольно повторил её усмешку. – Устала? Ужинать будешь? Микаса отрицательно покачала головой: - Пойду умоюсь… Потом – спать. - Давай. Я скоро, - и он отправился на крыльцо, где ещё долго мелькал крошечный огонёк его одинокой сигареты. В этом браке никто не чувствовал себя счастливым: ни он, ни она. Но у них рос сын, и Микаса была хотя бы жива. С этой мыслью Жан вернулся в дом и услышал резкий стук захлопнувшейся мебельной дверцы. Моментально оказавшись в спальне, он увидел жену, которая, нагнувшись, ожесточённо тёрла ладонями колени, как если бы пыталась согреться, а пол возле её ног был усыпан нераспечатанными конвертами. - Ты чего, Микаса? – Жан ринулся собирать письма. – Успокойся, ладно? Забирайся в постель. Отдыхай. И уже сложив собранные конверты возле лап игрушечного Капитана, по-прежнему сидевшего на прикроватной тумбочке, и укрывая одеялом свернувшуюся калачиком Микасу, Жан тихо спросил, целуя в почему-то прохладный висок: - Это ведь от Армина? Да? Микаса кивнула. - Не бойся: я всё время отвечаю ему. И за себя. И за тебя… Спи! Микаса затихла. Под утро её снова разбудил холод. Ледяной ветер словно поселился у неё под кожей. И теперь тоже проснулся и от коленей пополз по ногам вверх. Микаса в поисках тепла рывком прижалась к мужу. Жан, лёжа на спине, глубоко и спокойно спал. Да, Микаса знала, что ему тоже периодически снились кошмары, но он как-то умел с ними договариваться, умел идти вперёд, умел жить дальше. Большой, сильный, надёжный. В этом – весь Кирштайн… Спокойное лицо, слегка прикушенная во сне губа, здоровая рука под головой, забинтованная – сверху, на подушке. Тёплые, крепкие руки настоящего друга… Зря вот он только… Жан приоткрыл глаза, повернулся к жене: - Замёрзла? – голос Кирштайна оттенялся приятной хрипотцой ещё не отпустившего сна. Микаса кивнула, упёршись лбом в его плечо. - Согреть? – Жан притянул её к себе поближе. Микаса замерла, как замирала всегда перед близостью с ним. Нет, супружеский секс не был ей противен. Тело охотно отзывалось на ласки, получая положенную ему долю удовольствия. Но что-то внутри неё даже в такие минуты оставалось пустым и тёмным. Вот и теперь Жан повернулся к ней, приподнявшись на локте здоровой руки. Другой убрал с лица Микасы спутанные после сна волосы. Его большой палец на мгновение застыл на её щеке, потом мягко очертил подбородок, линию скулы, спустился по шее в ямочку между ключиц. Она выдохнула и подняла лицо к лицу мужа. Эти глаза, этот высокий чистый лоб, этот удивительно правильной формы нос, эта чёткая линия губ… Сколько раз она хотела быть обычной, самой обычной, обычной настолько, чтобы с удовольствием просто отдаваться ему... Но даже поцеловать его первой так ни разу и не смогла. А Жан? Сложись всё иначе, он бы, наверное… Но всё сложилось так, как сложилось. Они оба это понимали и пытались хотя бы просто отогреться после войны, после ужаса, после смертей рядом друг с другом, по какой-то невысказанной договорённости не целуя друг друга в губы и занимаясь любовью молча… Жан тем временем оставлял лёгкие поцелуи на лбу, щеках, кончике носа Микасы, гладил её широкой ладонью по спине, по плечам, убирая отросшие волосы с её невероятно красивой шеи. Микаса прижималась к нему в поисках тепла. Тело мурашило возбуждением. Она прерывисто дышала, приоткрыв рот, Жану в шею, держась за его плечо. Такое красивое, широкое, крепкое. Когда он бережно перевернул её на живот, чуть приподнимая её бёдра, и, склонившись, поцеловал куда-то в спину, Микасе показалось, что холод ушёл, что ей, наконец-то, легко и приятно. И всё правильно. Жан был прекрасным любовником. Только в её голове, прижатой щекой к подушке, вдруг возник, остановился и заперекатывался неожиданный вопрос: «Почему он?» Вот Микаса вскрикнула, выдохнула. Её тело выгнулось и расслабленно опустилось на постель. Рядом обессилено прилёг Жан, прошептавший ей: - Спасибо. И чуть погодя: - Согрелась? Микаса, перевернувшись на спину, кивнула и, помолчав, всё-таки озвучила то, что мучило её: - Почему? - Что «почему?» - Почему ты женился на мне, Жан? - Я посчитал, что это будет правильным, Микаса, - от его удовлетворённой расслабленности не осталось и следа. Он быстро и коротко дотронулся губами до её макушки. – Ты не должна была оставаться одна. Потом он поднялся с кровати и, не оглядываясь, ушёл в душ. А Микаса осталась всё так же лежать, бесцельно глядя в потолок: теперь у неё внутри было совсем пусто. Жан вернулся, оделся, причесался и, буднично застёгивая левую манжету, произнёс: - Мне нужно заскочить в участок и к маме с Алексом, - он переключился на правую манжету. – Сегодня приезжает Армин. Ты ведь помнишь? – Микаса только моргнула. – Мы будем ближе к вечеру. Вместе. Потом Жан ушёл, прикрыв за собой входную дверь. А Микасу, направившуюся в душ следом за мужем, снова прожгло ледяным порывом. Теперь ей до зубовного скрежета свело холодом бёдра. От этого не спасали ни горячая вода, ни тёплое полотенце, ни совсем уж не летние спортивные брюки: холод полз вверх, прокладывая тропинку по позвоночнику. Микаса понимала, что нужно что-то делать, иначе её руки просто заледенеют и станут похожими на те корявые ветки, которые она видела у дерева над камнем Эрена. Только что же делать? Точно – печь! И Микаса снова оказалась в спальне. Небольшая печка была сложена так, чтобы в самые холодные дни прогревать стены спальни и детской. Но сейчас стояло лето. Парадиз сжигало солнце. А Микасу терзал внутренний холод. Сжимая в руках спички, она оглядывалась в поисках бумаги. Да вот же она! Микаса, не задумываясь, сгребла с тумбочки конверты и отправила их в печь. Исписанные листы покорно съёжились и загорелись. Только тут, опустившись коленями на пол перед печкой, Микаса поняла, что сейчас превращается в пепел: - Письма… Армин… Зато, кажется, потеплело… Армин всегда это умел, - прошептала она, немного расслабившись, и потянулась к тряпичному коту, терпеливо ждавшему её со вчерашнего дня. Потом она поднялась, отправилась в гостиную и вернулась к печке с коробкой для рукоделия, обошла прикроватную тумбочку и открыла её потайной ящичек. Со всем его содержимым, коробкой и Капитаном в руках Микаса уселась у основательно прогревшейся печки и принялась за дело. Сначала локти, а потом и пальцы пытались заморожено застыть, но Микаса не останавливалась, почему-то боясь что-то не успеть. Скрутила трубочкой листок с запиской из потайного ящичка, завернула его в нашивку со своей формы Разведкорпуса , которую хранила, несмотря на возражения Жана. Получившийся узенький свёрток она вложила в разошедшееся по шву ухо тряпичного кота. Потянулась за нитками. В руку лёг красный моток. Сначала Микаса удивилась, но потом, согласно кивнув, принялась быстро и аккуратно делать потайные стежки: «Да. Именно так. Так правильно. Свекровь упрекнёт за красный шов на чёрно-белом ухе кота. Пусть. Главное, Алекс поймёт со временем, что это загадка от мамы. Разгадает её и ему всё-всё станет понятно». Когда работа была окончена, Микаса быстро разворошила угли в печке. Они легко крошились и распадались. И это зрелище именно сегодня отчего-то было неприятно Микасе. Она чуть дрогнувшей рукой прикрыла заслонку и вдруг обнаружила, что от зашитого уха тряпичного кота тянется к ней необрезанная красная нитка. Почему-то показалось, что если обрезать эту самую нитку, то Капитану больно будет. Глупость, конечно, но… Микаса усмехнулась, скрутила нитку поплотнее и заправила её краешком ногтя в только что проложенный шов: - Храните её, Капитан. Вдруг это судьба? Теперь только пальцы Микасы согрелись, и её начало клонить в сон. Она прислонилась спиной к протопленной печке, усадила игрушку на колени и, кажется, всего лишь на несколько минут прикрыла глаза… За её спиной стоял домик в лесу. Она поднялась навстречу подошедшему Эрену. Обрадоваться почему-то не получилось. А Эрен будто и не заметил этого вовсе. Он что-то говорил про то, что они всё сделали так, как она хотела: убежали от всех и поселились вместе, - потом что-то о шарфе и свободе. Всё как обычно… Но нет! О чём это он? Они убежали? Значит, она всех бросила? Всех предала? Но она ведь не могла? Или всё же? Среди пустоты, у кромки леса вдруг возник ещё один мужской силуэт. Микаса даже во сне легко узнала его по коротко выбритому затылку. Хотела окликнуть, но он повернулся к ней сам. Невидящий глаз. Кровь на разбитых губах. И начавшие медленно расползаться швы на лице… На её глазах капитан Леви не просто умирал – он распадался на части. От этого зрелища Микасе ледяным порывом ветра прошило грудь, как будто пуля прошла навылет где-то рядом с сердцем. Она задохнулась и широко раскрыла глаза. Стирая со лба испарину, Микаса пыталась справиться с накрывшей её паникой. Сознанию нужно было за что-то зацепиться. Так учил их капитан. Только за что?.. А… Вот… С кухни доносились мужские голоса: Жан что-то монотонно объяснял, а Армин прерывал его комментариями. Армин. Она же только что сожгла его письма, даже не распечатав, не прочитав, не ответив единственному оставшемуся другу детства. Кто она после этого?.. Нет! Только не на кухню! Только не к ним!.. Микаса рывком поднялась с пола, судорожно оглядываясь и тяжело дыша. Положила игрушку сына на кровать. Ей нужно на воздух! Срочно! Очень срочно! Незамедлительно! В этой спальне, в этом доме, в этих стенах ей нечем дышать. Ей тесно. Ей страшно. Зачем она здесь? Она… предательница… эгоистка… убийца… Именно так она ощущала себя сейчас. Поэтому выбралась на задний двор. Через темную кладовую. Как будто пряча растущую внутри пустоту в этой темноте. А на улице сгущались сумерки. Небо обложили тучи, наконец-то обещая задыхавшемуся Парадизу долгожданный дождь. А пока, в этом ожидании, разбушевавшийся, совершенно реальный ветер поднимал за калиткой огромное пылевое облако. Серое. Непроницаемое. И этот же ветер подхватывал, путал, трепал волосы Микасы, швырял их концы ей в лицо, царапая щёки и лоб, связывал по рукам и ногам спутавшимися тросами УПМ, не давая сделать ни шагу и одновременно толкая вперёд. Ветер атаковал, избивал, отрезвлял, вытаскивал наружу пустоту изнутри. И эта пустота тянула в сторону калитки и озвучивала всё, что Микаса долгое время хотела забыть, похоронить в себе, завалить серым камнем: - Знаешь, почему тебе холодно? Потому что это ты несёшь холод. Все, кто оказались рядом с тобой, мучаются, страдают, умирают. А ты, только ты, идёшь дальше. Разве не так? Микаса знала, что так. Мама тогда, в детстве, кинулась на бандитов, защищая её, – и погибла. Эрена она душила своей заботой, принимая её за любовь. А ещё раньше передавала все его задумки родителям. А позже убила его своими руками. Капитана, который учил, защищал, был рядом с ней до конца, бросила после Гула, даже не узнав, удалось ли ему выжить в том аду. Армину на письма ни разу не ответила, разорвав самую долгую дружбу в своей жизни. Наверняка он тоже от этого страдал и искал причину в себе. Жану не позволила быть счастливым, приняв его благородство как должное. Даже Алекса в записке, зашитой в игрушке, просила о том, что, возможно, будет стоить ему жизни. Причём всегда, кроме, пожалуй, истории из раннего детства, выбор делала сама Микаса. Значит, все страдали из-за неё. А она выживала и шла вперёд, неся за собой только новую боль и новую смерть… Микаса стояла во дворике у задней калитки и, обхватив себя за плечи, как заворожённая вглядывалась в огромное пыльное облако, клубящееся над дорогой. Да, она выбирала сама. Этого не переложить на чужие плечи. От этого не отмахнуться. Только она виновата. Только ей теперь отвечать. Микаса даже не успела заметить, как оказалась за калиткой. Она опустила руки, сжала кулаки: - Просто пусть все живут. Она вздёрнула подбородок и решительно шагнула под пыльную серую завесу, уходя из этого мира навсегда… Микаса Аккерман уже не видела, как за её спиной улеглась пыль и как на землю Парадиза обрушился ливень. Это снова был её выбор. Покинутому Микасой миру пришлось его просто ПРИНЯТЬ.