Разгадка

Прошлое часто оживало в снах Микасы. В них не было воспоминаний детства. Не было военных кошмаров. Был только он. Эрен. Эрен – Эрен – Эрен – Эрен. Он был братом, другом, монстром, врагом, надеждой, жертвой, воздухом, ветром, болью, смертью, сопротивлением и чувством вины. И эта вина не проходила. Она тянула за собой другие воспоминания, снова будившие в Микасе это самое чувство. Вину. Эрен не отпускал её долго. А потом, когда всё-таки отпустил, постоянно находил способ вернуться. Вот и сегодня эти парные вспышки в лесу вызвали у неё ступор. Да, Микаса испугалась. Испугалась ещё и потому, что огни были цветные. Значит, кто-то ещё, кроме Рива и Мисси, которым в замке были рады, пробился сквозь границу их с Леви мира. Мира, который она выбрали, выстрадали и выстроили. Чего ещё они не знали о своём мире и, теперь уж точно, своём замке? Об этих вот вспышках точно не знали. А потому и спалось этой ночью Микасе тревожно, даже на самом надёжном плече. Видения и воспоминания роились в её голове, накатывая волнами и ослепляя вспышками. Первая… Уходящий от неё Эрен. Он всегда уходил. Убегал. Отталкивал. Огрызался. Даже сжимал кулаки: - Я всегда ненавидел тебя, Микаса! А если это была правда, наконец прорвавшаяся наружу? Ведь если подумать, то было за что. Эрен радовался, что уличные хулиганы убегали от него, а, оглянувшись, видел бегущую к ним Микасу. Это делало его смешным. Это обижало. Эрен непременно хотел попасть в Разведку и очень гордился тем, что однажды сам капитан Леви посмотрел прямо на него. Эрен взял тогда с Микасы слово, что родители ничего не узнают. А она рассказала о его планах почти сразу, как вернулась домой. Ему пришлось выслушивать нотацию отца и причитания матери. А Микаса ведь просто заботилась о его безопасности. Она опекала, защищала, догоняла Эрена и в кадетке, и в корпусе. Он раздражался, бесился, кричал: Микаса душила его заботой, отнимала свободу, которой он просто бредил. Эрен был Надеждой Человечества, а она всего лишь рядовой, дерзившей его обожаемому капитану. Как же её было не ненавидеть. Или он тоже так заботился и хотел её оттолкнуть? Тогда почему вдруг спросил однажды: - Кто я для тебя, Микаса? Эрен любил её? А она его? Она даже не знала, что такое любовь. Микаса, слушая по ночам откровенный шёпот Саши, не чувствовала в себе желания трепетно коснуться кожи Эрена, прижаться к нему, обнять, не защищая, а ища защиты. Не ощущала она с ним рядом ни «бабочек в животе», ни дрожащих коленей. Может, дело было в ней? Может, это она не умела? А Эрен? Что хотел услышать от неё тогда? Микаса растерялась и сказала ему правду: - Ты – моя семья. Так для ней было всегда. Всегда, пока был он. Она не видела Эрена супругом, не рисовала в фантазиях чувственных или откровенных сцен. Она просто была рядом. И он был рядом. Пока… Новая вспышка… Тягучий кошмар последней битвы. И рядом с Микасой – другой человек. Он, единственный, не убеждает и не приказывает. Он просит собраться? Или остаться?.. Она почти не понимает, почти не помнит его слов. Ловит его взгляд, в котором, кажется, тоже застыло чувство вины за то, что Прародителя убить придётся именно ей… Снова - вспышка… Её клинок подарил Эрену то, о чём он всегда мечтал – свободу. Её губы коснулись единственным поцелуем его остывших губ… Её форма и шарф пропитались его кровью… Её пальцы отчаянно рыли размокшую землю под одиноким деревом на холме… Спросил бы кто Микасу, как она на этом холме оказалась, не вспомнила бы, потому что… Её руки уложили его в вечную постель… Её сердце хотело остановиться там же навсегда… Дальше - вспышки, одна за другой. Затяжные – короткие. Яркие – чуть тусклее… Жажда. Голод. Холод. Мокрая трава. Ощущение собственного тела. Всё это покидало Микасу, сначала сидевшую, а потом лежавшую под деревом бесконечно долго. Почему? Она же подарила Эрену свободу. Почему он не взял её с собой? Почему не отпустил? Нет, она не хотела, чтобы отпустил… Ей должно было быть мучительно больно... Она виновата… Она потерпит… Возможно, тогда… И именно тогда, когда перед глазами Микасы уже замаячила спина убегавшего, как в детстве, Эрена, кто-то тронул её за плечо. Потом перевернул на спину. Свет резанул её отёкшие от слёз глаза, как будто пощёчину влепил: - Живи! - Зачем? – еле ворочая языком, простонала тогда Микаса, а в ответ услышала женский голос: - Живая, никак? - Мама, она же в форме разведчиков – лучше не трогать, - возразил ей молодой мужской голос. - Я тебе дам – «не трогать»! Раз в форме – не человек, что ли? Пусть помрёт? Умолкни и в телегу её неси, нелюдь! Потом женский голос долго ещё ворчал, причитая: - И в кого такой? После Микаса приходила в себя урывками в чистенькой комнатке с белыми занавесками и слышала хрипловатый мужской голос, говоривший: - Есть… Спать… Жить захотелось… - Не хочу, - бубнила Микаса. - Вот и хорошо, красавица, - хрипел тот же голос. – Раз уже ничего не хочется, значит, чего-то захочется вскорости. Она потом узнала, что это был местный старичок доктор, приходившийся дядей той самой хозяйке небольшой пекарни, которая подобрала Микасу под деревом. Снова вспышка… Как пролетевшее время. И Микаса Аккерман, уже своими ногами, правда, ещё путаясь в перешитой для неё юбке хозяйки, бредёт к Эрену. Весна. Всё заросло незабудками. Микаса присела прямо на них и прислонилась к стволу. И снова её тронули за плечо. Она обернулась, прикрыв глаза ладонью. Конни?.. Точно, Конни… Присел рядом, кивнул на дерево: - Эрен здесь? Микаса кивнула в ответ. Помолчали. - Ты откуда взялся? – совершенно отстранённо спросила она: ведь надо же было что-то сказать. - Я к Жану на время переселился. Он теперь офицер полиции, - Микаса недоверчиво исподлобья глянула на старого друга. – Да, я тоже сначала удивился.  Потом понял: жить всем как-то надо. А что мы ещё умеем? А у Жана ещё и мама. - А твоя мама как? - Её родственники Саши пока у себя приютили. А я на заработки вот подался, потому как дорого всё: и еда, и врачи, и лекарства. - А Жан? – Микаса вела диалог и не понимала, почему Конни никак не сообразит, что ей хочется побыть с… одной? Почему все никак не поймут, что пора оставить её в покое, что в этом мире нет места для неё? Почему её не отпустят? - Жану домик дали. Отдельный. Я у него и поселился, - сказав это, Конни наконец поднялся и ушёл в сторону разрушенной стены. Вернулся он не скоро. В руках принёс плоский серый камень. Опустил его возле дерева. Руки отряхнул: - Завтра инструменты прихвачу. А ты подумай пока, что написать для Эрена хочешь, - протянул Микасе руку. – А теперь - идём. Провожу. Вечер скоро. Холодать будет. И ещё одна вспышка… Перед глазами Микасы – окраина оживающей Шиганшины. Вечера с друзьями. Работа в пекарне: ей доверили месить тесто и смешивать начинки. Монотонная работа помогала ей дышать ровнее и планировать новые встречи с Эреном. Кто кого из них теперь не хотел отпустить? Хозяйка радовалась молчаливой помощнице, даже за прилавок её на ярмарке поставить попробовала. Но один из проходивших мимо зевак бросил в её сторону: - Что за мрачная девочка тут у нас сдобой торгует? И Микаса в панике забыла и где она, и зачем. Только глазами в толпе искать стала того, кто раньше её так звал. Паника взяла своё. И Микаса убежала, забилась в пекарне под стол, уткнулась лицом в подтянутые к груди колени и закрыла уши ладонями. Такой и нашёл её сын хозяйки, вытащил из-под стола, прижал к его крышке бёдрами, скрутил руки и заставил её выбирать: спать с ним или быть расстрелянной предательницей по его доносу. Микаса тогда в выборе не сомневалась: - Я не буду спать с тобой. Вот теперь пусть все йегеристы Парадиза помогут ей встретиться с Эреном. Снова вспышка в чутко дремлющем мозгу Микасы… Донос, как выяснилось позже, действительно пришёл в полицейский участок и совершенно случайно попал в руки дежурившего в ту ночь Жана. Он еле-еле дотерпел до пересменка и верхом рванул к дереву за разрушенной стеной. Нашёл там Микасу, протянул ей руку, даже не спешившись: - Давай ко мне! Быстрее! По дороге всё расскажу… Ты чего? Микаса даже с земли не поднялась после его слов: - Не надо меня спасать, Жан. Я этого не хочу. Жан пулей слетел с коня и схватил её на руки: - Как же я капитана сейчас понимаю, упрямое ты отродье! У тебя жизнь есть. Жизнь, Микаса! Эрен ушёл, даже не оглянулся, не забрал с собой тебя до сих пор, - Кирштайн встряхнул её, подбросил, поймал. – Или ты едешь со мной, Аккерман, или я тебя поперёк седла перекину и всё равно увезу. Микаса сдалась, кивнула и сама взобралась на коня. Жан уселся за её спиной. - Почему, Жан? - Потому что ты живая, Микаса. Решение о свадьбе они не обсуждали. Жан тогда спрятал её от доносов, от угроз, от преследований. И всё улеглось: для Парадиза Микасы Аккерман больше не существовало, а госпожа Кирштайн стала просто женой офицера, который быстро делал себе карьеру в неспокойной Шиганшине, благодаря своему богатому боевому опыту. И трогать его, его семью и друзей побаивались даже самые отъявленные йегеристы. Конни, заработав приличную сумму, вернулся домой. Микаса постепенно втянулась в ведение хозяйства, лишь однажды обеспокоив мужа странной просьбой: - Жан, давай съездим к нашему штабу. - Зачем? Там смерть, разруха – смотреть не на что. Мы с Конни и Армином там побывали уже. Может, лучше не надо? - Мне – надо. Очень. Жан знал, что спорить в этом случае бесполезно, позаимствовал в полицейском участке вторую лошадь, и через пару дней неторопливого пути они спешилась среди захламлённого двора изувеченного замка. - Подожди меня здесь. Ладно? – она хотела войти в штаб одна. Жан кивнул. А Микаса решительно двинулась сквозь разбитые ворота внутрь относительно уцелевшей воротной башни, а из большого входного зала – в казарменное крыло. Аккуратно перешагивая куски битого стекла и обломки мебели на полу, она добралась до их с Сашей комнаты. Здесь дёрнула на себя дверку покосившегося шкафа и увидела внутри свою старую форменную куртку песочного цвета. Микаса потянула её на себя за рукав, найдя на нём именно то, что искала: нашивку с Крыльями Свободы. Она присела, разгладила форменный символ, прижав рукав к колену, глубоко вдохнула, рвано выдохнула и подцепила нашивку за уголок ногтем мизинца: - Микаса Аккерман погибла в той, последней, битве. Значит, так будет правильно, - прошептала она и одним резким движением сорвала нашивку, на секунду прижала её к щеке, а после этого, бросив форменную куртку в шкаф, поднялась и направилась к выходу из развалин, убирая находку в карман. Жан узнал, зачем они ездили в разорённый штаб Разведкорпуса намного позже и совершенно случайно. Идея хранить нашивку дома, да ещё и в супружеской спальне, не привела его в восторг. Поэтому Микаса убрала её в маленький деревянный ящичек из-под карандашей и заперла в своей тумбочке. С этого момента в доме Кирштайнов незримо поселился образ их прежнего капитана. В том, как Жан, нет-нет, да и обзовёт своих подчинённых «отродьями». В вечерних разговорах на кухне: - Жан, ты не знаешь, как там наш капитан Леви? - Армин пишет, что он с мелочью в детском приюте возится и вполне неплохо уже ходить с тростью. Ты, кстати, если хочешь, напиши ему. Адрес я у Армина узнаю. - Наверное, и правда, надо написать, - кивала Микаса, но почему-то всё медлила. А когда родился Алекс, и у него появился тряпичный кот, она написала. Только не письмо. И не капитану Леви. А записку своему сыну: «Алекс. Сынок. Когда ты найдёшь эту записку, меня рядом уже не будет. Я хочу, чтобы ты знал: твоя мама – последняя из Аккерманов. Ты наверняка прочитаешь о них в книжках или услышишь от людей. Аккерманы никогда никого не предавали. Сильнейший воин Человечества тоже был Аккерманом. Его звали Леви. Он много раз спасал твою маму, твоего отца и их друзей на войне. Когда повзрослеешь, гордись тем, что ты тоже из этого рода, и, если сможешь, сохрани нашу фамилию. P.S. Нашивку с моей формы, в которую завёрнута эта записка, отнеси к серому камню около одинокого дерева. Папа покажет тебе, где это. Он знает, как это важно для меня. Люблю тебя. Твоя мама. Микаса Аккерман.» Исписанный листок она сложила в свой потайной ящичек. Странно, но с этого момента к Микасе даже несколько раз приходили сны. Сначала – избушка в лесу, с наколотыми дровами и красными буквами «А», вышитыми в уголках постельного белья её рукой. Потом – тот серый камень у моря, возле которого Микаса не успела встретиться с кем-то важным… После вспышки холода и одиночества, это Микаса помнила прекрасно, она, доверив записку и нашивку Капитану, шагнула в серый поднявшийся над Парадизом вихрь, чтобы искупить свою вину перед всеми, живыми и ушедшими… Предпоследняя вспышка мелькнула в сонном сознании Микасы ближе к утру. Вихрь вернул её в их с Сашей комнату в штабе Разведки, отгородил воздушными стенами от всего, кроме задней лестницы замка, окружил серостью, запахом сырости и пустотой. Странным было только то, что вокруг не было разрухи. Всё было таким, каким она помнила со времён службы. Складывалось впечатление, что прямо сейчас, галдя и смеясь, сюда войдут Армин, Эрен, Жан, Конни, Саша, Хистория и Имир. Войдут и спросят, почему это Аккерман тренировку у Леви пропустить решила… Но нет. Они не вернутся. Никогда. Отныне Микаса навсегда осталась одна среди всего, что так живо напоминало о юности и войне. И если это был её персональный ад, то именно такого она и была достойна. Ведь Микаса была уверена, что умерла… С последней вспышкой она проснулась и посмотрела сквозь ресницы – Леви никуда не убегал и держал её крепко, даже во сне. Он по-прежнему спал рядом… А тогда – как же давно это было!? – просто вошёл в библиотеку, прислонился к косяку и долго смотрел на сжавшуюся на диване Микасу, так привычно и живо сложив руки на груди.