Свой среди Икон

      Сознание вернулось к Ноа не как пробуждение, а как болезненное, вынужденное всплытие из тёмной, вязкой пучины. Каждая часть его тела кричала о боли, но громче всех голосила голова — пульсирующая, раскалённая агония, будто внутри черепа били в набат раскалённым ломом. Он медленно открыл глаза, и мир предстал перед ним под странным углом: потолок вагона был теперь стеной, а разбитое окно — прямо над ним, сквозь него лился тусклый, пыльный свет откуда-то сверху. Вокруг стоял адский хор звуков: приглушённые рыдания, прерывистые всхлипы, чей-то слабый, безнадёжный стон. Это были не крики паники, а звуки отчаяния, предсмертная агония тех, кто застрял в этой металлической ловушке.       Теракт. Мысль пронзила мозг, холодная и ясная. Кто? Зачем? Вопросы метались в черепной коробке, не находя ответа. В его конце вагона выживших, казалось, не было. Несколько неподвижных тел лежали среди искорёженных сидений и осколков. Проверять, дышат ли они, у Ноа не хватило ни сил, ни духа. Мысль о том, чтобы коснуться холодной кожи, вызвала приступ тошноты.       Он попытался приподняться, опершись на ладонь, и тут же с грохотом рухнул обратно на треснувшее стекло, усыпавшее пол. Острая боль пронзила уже травмированную руку — он почувствовал, как свежая, тёплая влага растеклась по коже. Кровь. Медленно, словно ржавый механизм, он поднёс другую руку ко лбу. Пальцы встретили липкую, уже подсыхающую корку и свежую струйку, ползущую к виску.       Надо выбираться.       Собрав волю в кулак, он начал осматриваться более внимательно. И тут его охватило леденящее недоумение. Где сирены? Где голоса спасателей, лязг аварийного оборудования, проблесковые маячки, пробивающиеся сквозь пыль? Была лишь гробовая, неправильная тишина, нарушаемая только звуками страдания внутри поезда. Люди с ближайшей станции должны были слышать катастрофу, видеть дым. Но снаружи — ни души. Будто весь мир забыл об этом тоннеле.       С трудом отыскав среди осколков свой телефон, он испытал укол нового отчаяния. Экран был паутиной трещин, на тёмном стекле отражалось его окровавленное лицо. Ни сети, ни признаков жизни. Механически сунув его в карман, Ноа начал свой путь к спасению.       Каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Подтянуться на здоровой руке, волоча за собой непослушное, ноющее тело, вылезти через разбитое окно на бок вагона — это был подвиг. С высоты открылась жуткая панорама. Позади, в отдалении, пылал оторванный вагон, освещая тоннель зловещим заревом. Впереди же зияла абсолютная, пугающая темнота. Логика подсказывала идти вперёд — к следующей станции, к возможной помощи.       Соскользнув на шпалы, он едва удержался на ногах, мир поплыл перед глазами. Голова гудела, в висках стучало. Сотрясение — это было очевидно. Достав с ключей крошечный, но яркий фонарик-брелок, спасибо за это прошлой паранойе, он направил луч в чёрную пасть тоннеля и зашагал, спотыкаясь о шпалы и щебень.       Путь в темноте, под аккомпанемент собственного тяжёлого дыхания и далёкого грохота, стал сюрреалистичным кошмаром. Он шёл, не чувствуя времени, пока наконец фонарик не выхватил из мрака контуры платформы. Облегчение длилось мгновение.       Забравшись на неё, он замер. Станция была заброшена. Заваленная хламом, покрытая толстым слоем пыли и паутины, исписанная мутными граффити. В воздухе висел тяжёлый запах сырости, плесени и запустения. Ни табличек, ни света, ни намёка на жизнь. Ледяная волна паники подкатила к горлу. Как? Почему он здесь? Почему никто не пришёл? «Не паниковать, — приказал он себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Нужно действовать».       Он нашёл лестницу, ведущую к выходу. Пыль столбом поднималась под его кроссовками. Верхние двери, ведущие на улицу, были наглухо заколочены массивными досками, прикрученными толстыми шурупами. Выбить их в его состоянии было невозможно.       Отчаявшись, он снова достал телефон. Чудо — в углу экрана дрожали два робких процента заряда, и появился слабый признак сети! Пальцы, дрожащие от адреналина и боли, ползли по разбитому стеклу. Первой мыслью было не 911, а Питер. Короткое, обрывочное сообщение: «Взорвали поезд. Заброшенная станция. Помоги. Ноа». Он ткнул в кнопку вызова экстренных служб…       И экран погас. Окончательно и бесповоротно. Гаджет умер в его руке, оставив его в полной, абсолютной изоляции.       Оставался последний шанс — найти комнату управления или щитовую. Может, там есть рабочий телефон или можно хоть как-то подать сигнал. Он побрёл вдоль платформы, его шаги эхом отдавались в пустом зале. В одной из служебных дверей, полуоторванной от петель, он нашёл то, что искал — небольшую комнату с пультом и электрощитами.       Сосредоточенный, забыв на секунду обо всём — о боли, о страхе, о странной тишине, — он погрузился в попытку оживить панель управления. Он не был инженером, его знания были обрывочными, но отчаяние придавало настойчивости. Он так был поглощён кнопками и рычагами, что не заметил маленького, чёрного существа, подкравшегося по пыльному полу. Оно переливалось странным, маслянистым блеском, то сливаясь с тенями, то проявляясь в луче его фонарика. Изящно карабкаясь, оно юркнуло под его свободные штанины и впилось острыми хелицерами в икру. — Ай! Чёрт! — Ноа дёрнул ногой, рефлекторно почесал место укуса. Резкая, жгучая боль быстро прошла, сменившись лёгким онемением. Наверное, крыса или паук, в этой грязи их полно, — отмахнулся он, снова сосредоточившись на щитке.       Его внимание привлек главный рубильник, покрытый ржавчиной. Если есть хоть какая-то подача… Игнорируя все инстинкты самосохранения, он схватился за массивную рукоять обеими руками и с силой дёрнул на себя.       Мир взорвался в синем, ослепительном пламени.       Мощнейший разряд тока, древний и яростный, рванулся по его рукам, впился в грудь, выжег все нервы. Его тело взметнулось, выгнувшись в немой, судорожной дуге, отброшенное от щитка как тряпичная кукла. Каждая мышца свело нечеловеческой судорогой, в ушах стоял оглушительный гул, а перед глазами плясали солярные вспышки боли. Последней связной мыслью, пронесшейся в агонии, был чистый, животный ужас: «Нет! Только не снова! Я не хочу умирать!»       Его сознание погасло, как тот самый телефон. Тело бессильно рухнуло на пол, дымясь в месте контакта с металлом.       А с его штанины, обуглившись и безжизненно, скатилось маленькое тельце странного паука, убитого тем же сокрушительным разрядом. Его переливчатый хитиновый покров на мгновение блеснул в пыльном луче фонарика, упавшего рядом, и навсегда замер.

***

      Мир вернулся к нему обрывками — сначала звуки, потом боль. Сознание собралось, как разбитое зеркало с таким насилием, будто его вогнали обратно в тело кувалдой. Боль была не отдельным ощущением, а самой тканью его существа — пульсирующая, жгучая, всепоглощающая. Ноа застонал, и этот звук, хриплый и беспомощный, замер в пыльном воздухе подсобки. Ему хотелось плакать, кричать, свернуться калачиком и исчезнуть, но древний инстинкт выживания гнал его вперёд. Собрав остатки сил в кулак, он поднялся, опираясь на стену, и поплёлся обратно к вагону — единственному знакомому ориентиру в этом кошмаре.       Но когда он, шатаясь, вышел из помещения на платформу, его ослепил яркий, обволакивающий свет.       Где минуту назад царили мрак и гробовая тишина, теперь бушевала операция по спасению. Яркие, почти белые лучи прожекторов резали пыльную мглу, выхватывая из тени скрюченный вагон, кучи обломков и суетящихся людей в униформе. Воздух гудел от голосов, лязга инструментов, треска раций. Запах плесени и гари сменился резким ароматом антисептика, озона и человеческого пота.       Спасатели все-таки пришли. Они нашли нас.       Облегчение, сладкое и головокружительное, чуть не сбило его с ног. Он стоял, моргая, пытаясь осмыслить это чудо, пока один из парамедиков, заметив его фигуру в разорванной одежде, не рванулся к нему. — Здесь ещё один! Живой! — Мужчина с быстрыми, профессиональными движениями подхватил Ноа под локоть, почти понёс к ближайшим носилкам, аккуратно усадил. — Как ты сюда попал, сынок? Как выбрался? — Из вагона… — голос Ноа звучал чужим, сорванным шепотом. — Шёл в темноте… искал помощь…       Пока парамедик, щупая пульс, осматривал окровавленную руку и начинал её обрабатывать, задавая отрывистые вопросы: «Голова кружится? Тошнит? Видите раздвоенно?», к ним приблизился человек в строгом костюме и с невозмутимым лицом. — Детектив Рейнольдс, — он на мгновение показал значок. — Ваше имя? — Ноа. Ноа Харисс. — Откуда и куда направлялись, Ноа? — С вечеринки… в клубе «Роза». Ехал домой. — Выпивали? — Нет, сэр, — Ноа кашлянул. — Мне нет восемнадцати. Детектив кивнул, делая пометку в блокноте. Его взгляд был острым, сканирующим, но без явной угрозы. — Нам нужно связаться с родителями. Имена? — Сара и Майкл Харисс. Но… их нет в городе. — Мы разберёмся. А ты пока посиди. Отдыхай.       Рейнольдс отошёл, отдавая тихие распоряжения по рации. И тогда Ноа услышал то, от чего сердце ёкнуло с новой силой, смешав боль с приливом надежды. — Эй, ребята! Уведомите Паука, чтобы сворачивался. Мы нашли последнего пассажира.       Питер здесь.       Его отчаянный сигнал не пропал бесследно. Питер получил его и примчался. Эта простая, ясная мысль легла на душу, исцарапанную до крови страхом, как успокаивающая повязка.       Вернувшийся детектив прервал его раздумья. — Связались с твоими. Они уже выезжают и просили, чтобы ты взял трубку, когда позвонят. — Телефон… сел, — слабо махнул рукой Ноа, устраиваясь поудобнее на жёстких носилках. И в этот момент он увидел его. Из темноты тоннеля, с лёгкостью, несовместимой с грубой реальностью катастрофы, на платформу взмыла красно-синяя фигура. Человек-паук. Он приземлился бесшумно, и несколько офицеров тут же окружили его с благодарностью. — Спасибо, что успел, Паук. Без тебя потерь было бы больше. — Всегда рад помочь, — прозвучал голос, знакомый до мурашек, но теперь сдержанный, слегка механизированный. — Всех нашли?       Ноа отвернулся, уставившись в свои запылённые кроссовки. Он боялся поднять взгляд. Боялся, что в его глазах прочтёт всё: и признание, и немое обожание, и всю ту панику, которую он едва сдерживал.       Детектив снова обратился к нему, и в его тоне появились нотки подозрения. — Ладно, парень. Вернёмся к тебе. Что ты делал в служебной комнате? Шума от нас тут — на весь квартал. Как не услышал? — Хотел включить свет… чтобы привлечь внимание. Полез в щиток… и меня ударило током. Вырубило.       Парамедик, осматривавший спину Ноа, присвистнул, увидев характерный красный, почти ожоговый след. — Сильный разряд… Невероятно, что ты отделался только этим. Повезло.       Человек-паук, стоявший в стороне, резко, шумно выдохнул. Этот звук, полный немой ярости и беспомощности, был красноречивее любых слов. — Ну да, — горько усмехнулся Ноа, глядя в пол. — Подумаешь, второй раз за год чудом избежал встречи с загробным миром. — Со вторым разом поподробнее, — нахмурился детектив. — Кома. Три года. Недавно вышел. — Понятно, — голос Рейнольдса смягчился. — Тогда на сегодня вопросов нет. Отдыхай. Паук, можешь быть свободен. Мы справимся.       Но Человек-паук не ушёл. Вместо этого он подошёл ближе и, не обращая внимания на окружающих, опустился перед носилками на корточки. Когда он заговорил, голос был уже без малейшей механической примеси. Тихий, сдавленный, до боли знакомый. — Я так за тебя боялся… Чёрт, Ноа, почему я не догадался проверить станцию сразу? Ты же отправил сообщение отсюда, в тоннелях связи нет… Я думал…       Ноа медленно поднял голову. Его взгляд встретился с белыми, безразличными линзами маски. Но за ними, он знал, были глаза Питера. Полные страха, облегчения и чего-то ещё, что заставило комок подступить к горлу. — Питер? — выдохнул он, едва слышно.       Маска кивнула. Тихо, почти незаметно. — Да. — произнес он едва слышно.       И в этот момент все плотины рухнули. Всё напряжение, весь накопленный ужас, боль и беспомощность вырвались наружу. По щекам Ноа покатились горячие, неудержимые слёзы. Он содрогнулся от тихих, надрывных рыданий, которые уже невозможно было сдерживать. — Мне было так с-страшно… Я д-думал, я сегодня умру… опять…       Красно-синяя фигура качнулась вперёд. Сильные, но нежные руки в плотной ткани обняли его, осторожно, избегая ран. Питер притянул его к себе, и Ноа уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как сотрясается от собственных слёз. — Всё уже позади, — тихо, почти шёпотом, говорил Питер, гладя его по спине. — Ты в безопасности. Всё кончено. Я здесь.       Они просидели так недолго, пока рыдания Ноа не сменились тихими всхлипами, а затем и полной, опустошающей тишиной. Когда он наконец отстранился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, Питер отпустил его и поднялся. — Мы ещё поговорим, — сказал он, и в его голосе снова появилась твёрдая, почти взрослая нота. — Но сейчас мне нужно идти. Хорошо?       Ноа кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел, как красно-синяя фигура отходит, делает широкий взмах рукой, и тень от неё скользит вверх, к выходу со станции, а затем исчезает за поворотом.       Он остался один посреди суеты, но уже не был одинок. В кармане лежал мёртвый телефон, а в груди — живое, болезненно-тёплое знание: его друг, его герой, пришёл за ним. И этого, в этот миг, было более чем достаточно.       Спустя три часа, которые пролетели как в густом тумане из вопросов полиции, протоколов и перевязок, за ним приехала Сара. Её лицо было бледным от ужаса, но сжатые губы выдавали гнев. В машине она молчала, и тишина была громче любого крика. Но стоило им оказаться дома в просторной гостиной, как обвинения посыпались, как град: безрассудство, скрытность, ужас, который он им устроил.       Ноа слушал, глядя в пол, и когда наступила его очередь, объяснил всё просто и без прикрас: боязнь родительского контроля, желание самостоятельности, метро как способ его сохранить. Он не ждал понимания. Но лицо Сары неожиданно дрогнуло. Гнев в её глазах сменился на что-то другое — на сожаление, на стыд, на осознание. Она взяла его здоровую руку в свои и тихо, но твёрдо сказала: — Хорошо, не переживай, мы больше не будем следить. Никакого контроля. Прости нас.       Они должны были вернуться только через неделю, но Сара не смогла оставить его одного. Поговорив с директором школы, она выбила для Ноа неделю больничного. Сама же, к его удивлению, не осталась. Неотложные дела в другом штате не терпели отлагательств. Перед самым отъездом, уже в дверях, она обняла его так крепко, что заныли рёбра, и взяла слово, что он будет звонить ей каждый день, без исключений. Он кивнул.       Проводив мать, он ощутил странную пустоту. Дом, такой большой и тихий, внезапно показался ему чересчур просторным. Он принял душ, двигаясь как автомат, старательно обходя бинты, смывая с себя пыль, кровь и запах страха. Облачившись в мягкую пижаму, он рухнул на кровать, уставившись в потолок, а затем — в тёмный прямоугольник окна.       И вскрикнул.       На фоне ночного неба, прямо за стеклом, чётко вырисовывалась красно-синяя фигура, прилипшая к стене. Сердце Ноа на секунду остановилось, а затем заколотилось с бешеной силой. Он подскочил, щёлкнул замком и распахнул окно, впуская внутрь ночную прохладу и… его.       Человек-паук вплыл в комнату с грацией тени. И, прежде чем Ноа успел что-либо сказать, маска была стянута, и перед ним предстало взволнованное, знакомое до боли лицо Питера. Не говоря ни слова, тот шагнул вперёд и крепко обнял его. Обнял так, как будто боялся, что он рассыплется. Ноа, на миг застыв, обнял в ответ, уткнувшись лицом в ткань костюма, всё ещё пахнущую дымом и бетонной пылью. — Вечно я влипаю в какую-то жопу, — пробормотал Ноа в его плечо, и в его голосе прозвучала горькая, усталая усмешка. — В этом мы с тобой похожи, — ответил Питер, и в его улыбке была та же смесь облегчения и усталости.       Отстранившись, они опустились на край кровати. Ноа смотрел на Питера — на его взъерошенные волосы, на тень под глазами. — Значит, Человек-паук, да? — тихо произнёс он. — Как видишь, — Питер развёл руками в немом жесте. Потом вздохнул. — Знаешь, странное чувство… но будто от тебя мне нечего скрывать. Да и не получается долго что-то держать в тайне. — Это у меня просто дар такой. Называется «обаяние», — пошутил Ноа, но шутка прозвучала плоско. — Возможно, — Питер грустно улыбнулся. — Как ты? — Жив буду. Не беспокойся, — Ноа сделал усилие, чтобы улыбнуться в ответ. — Я так понимаю, вы там со Старком не только стажировкой занимаетесь? Костюм… классный. — Да. Мистер Старк его сделал, а потом мы улучшали вместе, — Питер оживился на секунду. — Тебе нравится? — Очень. Особенно глаза… на маске. То, как они двигаются. Очень… выразительно. — Да! — восторг Питера был почти детским. — Они считывают мои эмоции и проецируют их. Мистер Старк… он действительно гений. — Это да, — кивнул Ноа. — Его эго можно восхвалять вечно. И не только его, а? — Так, — Питер фыркнул, и лёгкий румянец залил его щёки. — Куда-то разговор не в ту степь пошёл.       Он встал, прошёлся по комнате, не в силах усидеть. Его энергия била через край. — Я… я так рад, что ты жив. Когда пришло твоё сообщение… — голос его дрогнул. — «Взорвали поезд. Я там. Помоги». У меня просто сердце упало куда-то в пятки и замерло. А потом ты перестал отвечать, и я… я просто… не знал, что делать. — Но всё обошлось. Я же здесь, — мягко сказал Ноа и, почти не думая, взял ладонь Питера в свою. Та была тёплой и мягкой, что чувствовалось даже через ткань. — Я тут же позвонил Старку. Он вычислил место взрыва, координаты. Я выдвинулся, как только получил данные. А когда нашёл станцию, эти вагоны… — Питер сглотнул, и его взгляд стал далёким, ужасным. — Там было… много погибших. Я проверял одного за другим и каждый раз боялся, что следующий — это ты. Совсем вылетело из головы, что ты мог быть на самой станции. А когда увидел тебя живого… сидящего там… это было лучшее, что я видел за весь день. — Спасибо, — прошептал Ноа и, движимый порывом, инстинктивно прикоснулся щекой к его руке, все ещё держа её. — Ты спас многих.       Питер слегка дёрнулся и отстранил руку, словно обжёгшись. Жест был быстрым, почти незаметным, но Ноа его уловил. В комнате на секунду повисла неловкая тишина. — Так… теперь Старк хочет с тобой познакомиться, — поспешно сменил тему Питер, отходя к окну. — Ему дико интересно, ради кого я поднял на уши всех кого только можно и чуть не спровоцировал сердечный приступ у самого сдержанного человека на планете. — О-о, — протянул Ноа, делая вид, что не заметил его реакции. — Ну, может как-нибудь… Мама мне неделю отдыха выбила, так что буду дома. Заглядывай, если что. Тебе-то на своей паутине проще. — В этом ты прав, — Питер снова улыбнулся, уже надевая маску. Голос снова приобрёл лёгкую механическую окраску. — Ладно, мне пора. Ещё увидимся. — Давай. И… удачи.       Он смотрел, как красно-синяя фигура выскользнула в ночь, оттолкнулась от карниза и, описав дугу, умчалась в сторону Манхэттена, растворяясь в море огней.       И только когда окно было закрыто, а в комнате воцарилась полная тишина, Ноа позволил себе развалиться. Он обхватил голову руками, ощущая, как по телу прокатывается дрожь. Дыхание стало частым, прерывистым. В горле встал ком. Он был дома. Он был в безопасности. Раны обработаны, сотрясения нет. Но внутри всё кричало. От перенапряжения, от адреналинового отката, от всей этой невероятной, чудовищной цепочки событий. И от того едва уловимого, но безошибочного жеста отстранения Питера.       Он не понимал, что с ним. Просто тело и психика, доведённые до предела, наконец сдались. Он дополз до кровати и повалился на неё плашмя, глаза закатились, мир поплыл. Последней связной мыслью, пронзившей нарастающую темноту, было лишь одно: «Да сколько же можно, чёрт возьми?»       И на этот раз тьма накрыла его не как враг, а как милость — тихое, безмолвное убежище от всего.