Свой среди Икон

      Сон пришёл не как отдых, а как бегство. И Ноа очнулся лишь к середине следующего дня, когда солнце уже высоко стояло за окном. К его удивлению, чувствовал он себя не так ужасно, как мог бы после вчерашнего ада. Тело ныло привычной, тугой усталостью, но главной загадкой стали два новых ощущения: странная, тянущая боль в запястьях, будто там застряли занозы, и нестерпимый зуд под кожей головы, словно кто-то рассыпал там иголки.       Ступив на холодный пол, он потопал в ванную, выполняя утренние ритуалы на автопилоте. Выходя, он бессознательно растирал запястья, пытаясь заглушить навязчивый дискомфорт. И в этот момент, от резкого движения, из-под кожи его левого запястья с тихим щёлк вырвалась тонкая, упругая струйка… чего-то. Она с лёгким шуршанием прилепилась к постеру на стене. — Что за…? — прошептал Ноа, замирая.       Он медленно поднял руку и пристально разглядел запястье. На том месте, откуда вылетела струйка, была крошечная, едва заметная вмятинка, которой вчера точно не было. Сжав кулак и потянув кожу, он открыл её больше и застонал: из-под кожи виднелось нечто вроде микроскопического отверстия, окружённого воспалённой тканью. Боль была острой.       Он отпустил руку и перевёл взгляд туда, куда приземлилась струйка. И обомлел. К постеру прилипла тончайшая, переливающаяся на свету нить. Паутина. Органическая, точно такая же, как у первого Человека-паука. Разум начал лихорадочно работать, отбрасывая невероятное, но сходясь в одной точке. Что-то укусило его на заброшенной станции… В темноте… Сокрушительный удар тока, который должен был убить, но не убил. «Один паук что-ли на всю вселенную?» — скептически мелькнула мысль. Но факты были неумолимы: он не просто выжил. С ним что-то произошло.       Сердце заколотилось с бешеной силой — не от страха, а от лихорадочного, захватывающего любопытства. Он приложил ладонь к стене, ожидая чуда. Ничего. Разочарование кольнуло. Он попытался отстраниться и понял, что не может. Ладонь будто вросла в обои. Он потянул сильнее — нет, она держалась намертво. Ощущение было не болезненным, а невероятно странным, будто тысячи микроскопических крючков впились в поверхность.       Задыхаясь от волнения, он приложил вторую руку, и та тоже прилипла. Инстинктивно, почти не думая, он сделал движение, как будто полез вверх по скале. И пополз. По вертикальной стене. Вверх. До самого потолка, где и повис, как геккон, в полном восторге и недоумении. Теперь другой вопрос: как слезть? Он сконцентрировался, представив, как тысячи невидимых присосок отлипают разом. И рука послушно освободилась. Он мягко упал с двухметровой высоты прямо на кровать, приземлившись с кошачьей грацией, которой у него никогда не было. — Жесть… — выдохнул он, разглядывая свои руки как впервые. Запястья. Эти отверстия были практически невидимы, если не искать их специально. Дотрагиваться до них было больно, так что детальное изучение он отложил.       Теперь главный вопрос: что с этим делать? Он, Ноа Харисс, бывший Иван из богом забытого пригорода, теперь… Человек-паук? В детстве, в прошлой жизни, он, как и многие, грезил о суперсилах. Чаще всего — о полёте Супермена или головокружительных прыжках Паука. И вот мечта, в самом буквальном и мутированном смысле, укусила его за ногу.       Регенерация? Сев на кровати, он с дрожащими пальцами начал разматывать бинты на раненой руке. Под последним слоем марли его ждала гладкая, чистая кожа. Ни шрама, ни следа от порезов, будто вчерашний ужас в метро был дурным сном. Он провёл пальцами по месту, где должна была быть рана, и содрогнулся — от благоговения или ужаса, он сам не знал.       Он не был Питером Паркером с его священным «С большой силой приходит большая ответственность». Не был Тони Старком, бросавший вызов самим богам. Не был Стивом Роджерсом, ходячим символом добра. Он был просто парнем, которому невероятным образом досталась сила. И первое, что он почувствовал, заглушив первоначальный шок, был не праведный порыв, а дикое, всепоглощающее любопытство. Её нужно было опробовать. Немедленно.       Внезапно нахлынувший зверский голод заглушил все мысли. Он набросился на холодильник, опустошая его с нечеловеческой скоростью, поглощая калории, которые копил и высчитывал месяцами. Только опустошив полки, он осознал: его метаболизм теперь, видимо, сравним с реактивным двигателем. Питание перестало быть проблемой, а стало топливом. «Какая ирония,» — с горькой усмешкой подумал он, глядя на груду упаковок.       После душа он встал перед зеркалом во весь рост, скинув футболку. Внешне он не превратился в гору мускулов, но изменения были. Мышцы, над которыми он так упорно работал, стали плотнее, твёрже, рельеф проступил чётче, будто его тело за ночь прошло курс экстремальной сушки и тонировки. Он простоял так несколько минут, заворожённый собственным отражением. Сила была не только внутри. Она уже меняла его снаружи.       Чтобы отвлечься, он засел за школьные задания, но мысли путались. Он написал Питеру: «Привет. Заглянешь сегодня?». Ответа не было. Питер обычно отвечал мгновенно. Значит, был на патруле. Или… избегает после вчерашней неловкости.       Ожидание стало невыносимым. Сила буквально гудела в его венах, требуя выхода. Мысль о тренировке на крыше захватила его целиком.              Он озаботился конспирацией: чёрное худи с капюшоном, чёрные спортивные штаны, чёрные кроссовки. Чёрная медицинская маска скрывала нижнюю часть лица. Превратившись в бесформенную тень, он выбрался на крышу через пожарную лестницу. Ночной воздух Куинса был прохладным и звонким. Стоя на самом краю, глядя на море огней внизу, он впервые почувствовал настоящий страх высоты. Не парализующий, а холодный, трезвый расчёт риска. Он глубоко вдохнул, запах города — выхлопы, пыль, далёкая еда — ударил ему в нос с невероятной силой. Обоняние тоже усилилось.       Сначала — паутина. Он вытянул руку, сосредоточился на запястье, и тонкая, липкая нить вырвалась на свободу, прилипнув к антенне на противоположной крыше. Управление было интуитивным, как дыхание. Он почувствовал, как некий ресурс внутри него слегка иссяк. Значит, паутина не бесконечна. Её производство, вероятно, и было причиной его зверского аппетита.       И вот настал главный момент. Он отступил на шаг, почувствовал под ногами упругость бетонного парапета, и… шагнул в пустоту.       Мир рухнул вниз. На секунду его захлестнула паника свободного падения, ветер засвистел в ушах. Но инстинкт — новый, острый, паучий — сработал быстрее мысли. Рука сама взметнулась, паутина ловко намоталась на карниз далёкого здания, и его понесло вперёд с головокружительной скоростью.       Это был полёт. Не на крыльях, а на дуге упругой нити. Чувство невесомости в верхней точке, рёв ветра, рывок, когда паутина натягивалась, и новый бросок вперёд. Раскачиваясь между небоскрёбами, он забыл обо всём: о боли, о страхе, о своём прошлом. Существовал только этот момент, этот восторг, эта невероятная, украденная у гравитации свобода.       Он так увлёкся, растворившись в ритме бросков и приземлений, что не заметил тени, двигавшейся параллельно ему на несколько метров сзади. Тени в красно-синем костюме, которая остановилась на выступе и с неподвижным, загадочным вниманием наблюдала за полётом новой, неуклюжей, но стремительно обучающейся паучьей силуэта в чёрном.       Пролетев ещё с полдюжины кварталов, Ноа, наконец, замер на краю крыши старой библиотеки. Он тяжело дышал, но не от усталости — воздух, прохладный и резкий, врывался в лёгкие, как шампанское, наполняя его лихорадочной энергией. Он качался на носках, глядя на раскачивающиеся внизу огни, и ощущал себя вершителем миров. И вдруг — лёгкий шорох сзади, едва уловимый, но какой-то… неправильный. Не просто звук, а ощущение — будто кто-то осторожно провёл иглой по затылку изнутри, пробудив новый, тревожный орган чувств. Паучье чутьё.       Он резко обернулся, и сердце его упало куда-то в пятки. На соседнем выступе, залитый светом уличного фонаря, стоял он — красно-синий силуэт. Человек-паук. Питер. Чёрт возьми! Он летал прямо у него под носом! Везучесть, как всегда, на нуле. — Здравствуйте! — раздался знакомый, но сейчас странно формальный голос из-под маски. — Я за вами немного проследил и хотел бы…       Ноа не стал слушать. Инстинкт самосохранения, громче всякого разума, кричал: «Беги!». Он рванулся вперёд и шагнул в пустоту, не целясь, просто вниз. Ветер снова засвистел в ушах. — …познакомиться! — долетело сверху, уже дальше. — Подождите!       Погоня началась. Ноа летел, как сумасшедший, меняя направление, петляя между трубами и вывесками, слыша за спиной всё приближающиеся, настойчивые возгласы: «Стойте!», «Нам нужно поговорить!». Сейчас это был не друг, это был преследователь. Холодный ужас и дикий азарт сплелись в нём в один тугой узел. Он не знал, почему ему так важно скрыться, но этот порыв был сильнее логики. Он чувствовал себя дичью, загнанной механической гончей в обтягивающем трико.       Силы начали сдавать. В запястьях появилось неприятное, щемящее чувство пустоты — паутина подходила к концу. Израсходовал весь «заряд» за один забег. Видя внизу лабиринт узких переулков и пожарных лестниц, он рванул вниз, надеясь сбить Питера со следа в каменных джунглях.       Заскочив в один из тупичков, пахнущий мусором и сыростью, он выдохся. Адреналин отступил, оставив после себя дрожь в коленях и свинцовую усталость. Летать больше не мог. Он вжался в темноту, прилип к кирпичной стене за массивной пожарной лестницей, стараясь слиться с тенью, затаив дыхание.       И тут он услышал мягкий шорох приземления. Питер был здесь, в этом же переулке. Ноа замер, не смея пошевелиться, слыша, как лёгкие шаги приближаются, замедляются. Он мысленно молился всем богам, которых не знал, чтобы его не заметили. Питер прошёл мимо, его белые линзы маски скользнули по его укрытию… и прочь. Он просто отвернулся и пополз на стену, чтобы осмотреть крышу.       Невероятно. Неужели пронесло? Соскочив на землю почти беззвучно, Ноа взглянул на свои руки. И обомлел. Они… стали прозрачными. Они будто вибрировали, сливаясь с текстурой ржавого металла лестницы, на которой он только что висел. Он сжал и разжал кулак — эффект исчез, кожа снова стала обычной.       Камуфляж. Управляемая мимикрия. Значит, он не просто копия Питера. У него были свои, уникальные способности. Волна дикого, почти детского восторга накатила на него, смывая остатки страха. Его жизнь становилась всё интереснее!       Сняв капюшон и маску, он вышел из переулка уже просто усталым подростком. И тут его накрыла новая, не менее мощная сила — зверский, всепоглощающий голод. Будто всё топливо, все калории, съеденные за день, сгорели в этой гонке. Если так будет каждый раз, он просто разорится на еде! С тоской подумав о своём пока ещё не безграничном бюджете, он зашёл в круглосуточную шаурмичную. Запах жареного мяса и специй ударил в нос с невероятной силой, вызвав настоящее слюнотечение. Он купил две двойных порции и съел их, стоя у прилавка, почти не пережёвывая. Желудок принял пищу без намёка на тяжесть, будто провалилась в чёрную дыру.       Дома, запершись в своей комнате, он наконец позволил себе выдохнуть. Адреналин окончательно отступил, обнажив сокрушительную усталость. Тело гудело, разум был перегружен до предела — авария, новые силы, погоня, открытие. Ему не хотелось ни думать, ни анализировать. Хотелось только одного — отключиться.       Он скинул одежду, даже не почистив зубы, и рухнул на кровать. Сознание начало тонуть в мягкой, тёплой пустоте почти мгновенно. Последней вязкой мыслью, проплывшей перед погружением, было: «Завтра. Завтра во всём разберусь…»       И тьма накрыла его безмятежным, тяжёлым покрывалом.

***

      Последняя неделя прошла для Ноа в странном ритме тишины и скрытых открытий. Внешне — отдых. Внутри — упорная, почти одержимая работа над собой, над теми силами, что пульсировали под кожей с каждым днём всё увереннее.       Способности поддавались. Мимикрия, «исчезновение», стало его любимой игрушкой. Он мог, сосредоточившись, заставить свою кожу и одежду вибрировать, сливаясь с текстурой обоев, кирпича, дерева. Это было похоже на управляемый сон наяву — стоило лишь пожелать, и границы тела начинали растворяться в окружающем мире. Он проводил часы в своей комнате, то появляясь из пустоты у шкафа, то растворяясь в тени у окна, наслаждаясь тихим восторгом от этой краденой магии.       Но были и загадки. В его руках, особенно в ладонях и кончиках пальцев, то и дело пробегали странные импульсы — не боль, а скорее статическое электричество, щекотка энергии, жаждущей выхода. Сколько он ни пытался сфокусироваться, направить её, — ничего не происходило. Лишь лёгкое покалывание и чувство нереализованного потенциала, как застрявшая в горле песня. «Рано или поздно выясню», — успокаивал он себя, отпуская навязчивые попытки.       Социальная жизнь походила на лоскутное одеяло. Питер навестил его лишь раз — стремительный, озабоченный вихрь в дверном проёме. Они обменялись парой неловких шуток, поговорили о школе, и, прежде чем Ноа успел что-либо спросить, Питер уже извинялся: «Мне пора бежать, дела!» — и исчезал, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона и недосказанности.       Зато Уэйд Уилсон, как оказалось, был на связи 24/7. Их общение с наёмником переросло из курьёзного знакомства в нечто по-настоящему тёплое и лёгкое. Уэйд отвечал на сообщения мгновенно, даже в три часа ночи, сыпля абсурдными шутками, чудовищными подробностями своих «работёнок» и неожиданно мудрыми, пусть и матерными советами. Он стал для Ноа чем-то вроде громоотвода и кривого зеркала одновременно. Они виделись пару раз: обжигали языки острыми тако в забегаловке Уэйда, тот свято верил, что именно там готовят лучшие в городе и сходили на премьеру нового «Чужого». Именно там случилась их первая, комичная ссора.       Уэйд, сидя в кинотеатре с попкорном, и громко комментируя каждый скример, обожал фильм, восхищаясь «проработкой биомеханики ксеноморфа». Ноа же, съёжившись в кресле, шептал, что концепт устарел, а графика «так себе». Спор вышел жарким, но незлобивым. Они шикали друг на друга, пока соседи не начал ворчать, а потом, выйдя на улицу, одновременно расхохотались, поняв абсурдность ссоры из-за вымышленного монстра. Они приняли право друг друга на мнение и разошлись в ту субботу в отличном настроении, похлопав друг друга по плечу.       Именно поэтому, возвращаясь домой с лёгким сердцем, Ноа сначала не поверил своим ушам. Сквозь яростный бит в наушниках пробился отчаянный, сдавленный женский крик. Он сорвал наушники. Крик повторился — из темноты безлюдного переулка. Без единой мысли, на чистом порыве, он рванул на звук.       Картина, открывшаяся ему за углом, была отвратительно знакомой по криминальным хроникам. Девушка, прижатая животом к капоту старого седана. Мужчина, крупный, в потёртой куртке, прижимал её сзади. Ноа не стал строить догадок. Действие говорило само за себя.       Он шагнул вперёд. Мужчина заметил его, взгляд метнулся от жертвы к незваному свидетелю. И тут же, ловким движением, из-за спины появился пистолет. Дуло, чёрное и круглое, нацелилось на Ноа. Другой рукой он продолжал держать девушку. — Уходи, пока цел, пацан! — рявкнул он, голос хриплый от адреналина и злобы. — Ну уж нет, — холодно, почти спокойно ответил Ноа.       Раздался выстрел. Оглушительный, разрывающий тишину. Но Ноа уже не было на линии огня. Его тело, повинуясь не мысли, а жгучему, паучьему предупреждению, которое пронзило затылок ледяной иглой, резко дёрнулось в сторону. Пуля со свистом прошла в сантиметре от виска, врезавшись в кирпичную стену с неприличным чмоком. В глазах насильника застыло чистое, животное непонимание. Он не успел выстрелить второй раз.       Ноа налетел на него, как торпеда. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Мужчина с хрипом рухнул на асфальт, пистолет выскользнул из пальцев. И тут в Ноа что-то сорвалось. Неправедный гнев, копившийся, кажется, с момента его первого унижения в прошлой жизни, со всей боли от предательства и страха, вырвался наружу. Красная пелена застилала глаза. Он не видел лица под собой, только мишень. Его кулаки, теперь невероятно сильные, тяжёлые, опускались снова и снова. Хруст. Хлюпающий звук. Собственное тяжёлое дыхание, похожее на рык. — Пожалуйста! Хватит! — тонкий, истеричный голос пробился сквозь белый шум в его ушах. Девушка, теперь свободная, слабо тянула его за плечо. — Вы же убьёте его! Остановитесь!       Словно окатившись ледяной водой, Ноа замер. Взгляд прояснился. Он увидел свои руки — в крови, тёмной и липкой. Увидел лицо под собой — распухшее, окровавленное, едва узнаваемое. Что-то внутри сжалось от омерзения… и от странного, тревожного удовлетворения.       Он поднялся, отшатнулся. Не глядя на всхлипывающую девушку, которая теперь припала к своему агрессору, он просто развернулся и зашагал прочь. Мысли метались: «Они были вместе? Он влез в чужую ссору?» Но тут же другая, жёсткая мысль: «Разве это даёт право? Сомнительно.»       И пуля. Эта пуля. Будь он обычным человеком, его мозг сейчас размазывали бы по стене. Его чуть не убили за попытку помочь. Циничная, ядовитая горечь поднялась к горлу. Люди идиоты.       Дома он первым делом бросился в душ. Горячая вода смывала кровь, но не ощущение липкой тяжести на руках. Он отскрёб кожу до красноты, выбросил одежду в стирку, и только тогда, лёжа на кровати в полутьме, написал Уэйду. Без подробностей, без эмоций. Просто факты: помешал насилию, в него стреляли, избил мужика.       Ответ пришёл мгновенно: «Надо было прикончить суку, конфетка! Стрелял в тебя — значит, подписал себе смертный приговор. Ты был бы в своём праве на все 146%, даже Фьюри бровью не повёл бы!»       Ноа отложил телефон. Он понимал логику Уэйда, жестокую и прямую, как удар клинком. Но мысль о холодном, намеренном убийстве, даже такой твари, вызывала в нём глухое сопротивление. Он не был палачом. Он не хотел им становиться. Тема была слишком тяжёлой, и он свернул разговор, читая, как Уэйд с энтузиазмом описывал свой вечер «крошения плохих парней». Хоть у кого-то день закончился продуктивно.       Он уже гасил свет, проваливаясь в пуховое обещание забытья, когда телефон взорвался вибрацией. На экране — имя «Питер». Но это был не обычный звонок. На том конце — не речь, а сдавленные, надрывные всхлипы, прерываемые шумом ветра. — Питер? — Ноа сел на кровати, сердце сжалось. — Что случилось? Говори.       Голос, который ответил, был сломанным, детским, полным такой бездонной боли, что Ноа внутренне содрогнулся. — М-мистер Старк… — Питер сглотнул, и слышно было, как он трёт лицо рукой. — Он забрал костюм. И от… отверг меня. Сказал, что я… что я лишь ребёнок. Ноа, пожалуйста… можешь приехать?       Без колебаний, без единой мысли о себе, Ноа был уже на ногах, одной рукой натягивая штаны. — Конечно. Кидай геолокацию. Я уже в пути.