Глава 7
20 декабря 2025 г., 13:00
Будни после той встречи в Башне сложились в странный, но удивительно устойчивый ритм. Снаружи — всё та же школа, те же уроки и коридоры. Но внутри этого привычного каркаса теперь бился другой, скрытый пульс.
Тренировки полностью изменили свой характер. Он забросил душные спортзалы с их скрипом железа и запахом пота. Его новой ареной стал сам Нью-Йорк — бесконечный, многоуровневый, дышащий ночным холодом и светом мегаполис. С наступлением темноты он растворялся в сумерках, становясь призраком, что носился над океаном огней на тончайших нитях собственной паутины, безмолвный и невесомый, как мысль в спящем сознании мегаполиса. Каждый бросок, каждое приземление на скользкий от дождя карниз оттачивали не только силу и ловкость, но и чувство безмолвной, абсолютной свободы. Он учился сливаться с ночью так, что даже его собственное дыхание казалось ему частью городского гула. Паутина стала продолжением его воли — точной, упругой, безотказной.
И была ещё одна, самая невероятная часть его новой реальности. Тони Старк. Тот разговор не стал одноразовой акцией милости со стороны гения. Нет. Он положил начало чему-то, что Ноа в глубине души боялся назвать дружбой, но что точно было крепче простого знакомства.
Они общались. Переписывались. Иногда Тони звонил с какой-нибудь саркастичной ремаркой или коротким вопросом, и Ноа, замирая от того, что сам Тони Старк набирает его номер, отвечал с показной небрежностью, за которой скрывалось бурное ликование. Особенно часто это случалось, когда нужно было Питеру к Тони. Фраза Старка «Приходите вместе», — в сообщении была чётким, хоть и негласным приказом. Ноа, ворча про себя о нарушении личного пространства и наглости миллиардеров, всё равно бросал все дела и мчался через полгорода, чтобы в итоге оказаться в той самой стерильно-футуристической гостиной. И вот он сидел там. На том самом диване, с которого, вероятно, объявляли миру о создании Мстителей. Питер, сияющий и чуть взъерошенный, прижимался к Тони, а тот водил пальцами по его волосам, не выпуская из поля зрения голограммы с чертежами. Они обсуждали всё подряд — от глупостей в школе до сложнейших квантовых вычислений. И Ноа был частью этого. Не зрителем, а участником. Его мнение спрашивали, над его шутками смеялись.
Иногда, в тишине собственных мыслей, он ловил себя на этом осознании и немело от восторга. Он, Ноа Харисс, сидит на кухне у Тони Старка и не во сне, а наяву, прямо сейчас, спорит о достоинствах и провалах нового космического сериала. Эта мысль ударяла в голову снова и снова, как короткое замыкание от восторга. Он стал их… чем? Приятелем? Он занял свою нишу — не центр, а периферию их мира. Стал тенью, которой позволили стоять у огня, греться в его отблесках. Связь была крепкой именно потому, что не требовала симметрии. Он был рядом, в шаге от двух людей, которые для него были сначала мифами, а теперь — живыми, дышащими, иногда раздражающими, но бесконечно важными людьми.
Хотел ли он быть для них кем-то большим? Глубоко в тайниках души, куда он редко заглядывал, тлела та самая, запретная искра. Но он сознательно гасил её холодным прагматизмом. Не все мечты сбываются. Хотя бы так. Хотя бы рядом. И этого «рядом» было так много, что им можно было дышать. Достаточно протянуть руку — и коснуться рукава пиджака Старка или толкнуть плечом Питера в школьном коридоре. Они были здесь. Реальные.
И Тони… Тони оказался не просто гением, миллиардером, плейбоем, филантропом и так далее по списку. За броней сарказма и показной уверенности скрывался человек уставший, ироничный, невероятно умный и, что удивительнее всего, по-своему уязвимый. После того тяжёлого разговора он будто приоткрыл какую-то дверь и уже не спешил её захлопывать. Он стал более открытым, мог рассказать какую-нибудь дурацкую историю из молодости или пожаловаться на бюрократию в совете директоров. Ноа не понимал, чем заслужил такое доверие, но воспринимал его как хрупкий, бесценный дар. Он старался не разочаровать. Ведь разница в практически двадцать лет была колоссальной, пропастью опыта, успехов и ошибок. И всё же, Тони умел стать своим в доску — поддержать разговор о последнем сериале, съязвить по поводу школьной столовки или обсудить новый альбом какой-нибудь группы так, будто ему и правда было семнадцать.
А ещё были они — Тони и Питер. Вместе. И это было самое красивое и самое болезненное зрелище. При нём они не стеснялись. Тони мог, не отрываясь от голограммы, потянуть Питера за талию и прижать к себе. Питер, краснея, но сияя, мог запросто поцеловать его в щёку во время разговора. Они обменивались взглядами, полными такого тёплого, глупого, абсолютного понимания, что воздух вокруг них казался другим — более насыщенным, более живым.
Ноа наблюдал за этим. И каждый раз, когда его охватывала волна щемящей, сладкой грусти, он ловил себя на том, что губы сами собой складываются в тихую, печальную улыбку. Он прятал её, опуская взгляд в чашку с чаем или делая вид, что увлечён видом из окна. Он ловил эти моменты — смех Питера, когда Тони что-то шептал ему на ухо, спокойную уверенность в жесте Старка, когда тот поправлял Питеру воротник. Он собирал эти картинки, как драгоценные осколки, и бережно откладывал в самую защищённую часть памяти. Потому что, что бы ни говорило ему его собственное сердце, он искренне, до боли, был счастлив за них. Их счастье стало для него и утешением, и тихой, личной жертвой, которую он приносил каждый день, просто оставаясь рядом. И в этой жертве была своя, странная и отчасти безумная завершенность. Будто так и должно быть.
***
Тони Старк был личностью, чей внутренний мир вращался вокруг точности, контроля и железной воли. Эксцентричность была его броней, а нелюбовь к сбоям в планах — вторым дыханием. Но жизнь, в лице одного навязчивого школьника из Куинса, преподала ему парадоксальный урок: иногда самые светлые вещи возникают именно там, где все твои схемы дают сбой. Он не планировал влюбляться. Уж тем более — в семнадцатилетнего паренька с глазами, полными безграничного обожания не к Железному Человеку, а к нему, Тони, со всеми его шрамами и причудами. Это было вне всех его алгоритмов, за гранью допустимого. Но появился тот самый Ноа — ехидный, не по годам проницательный, и своими грубоватыми, но поразительно точными словами сорвал с Тони шоры. «Почему ты, делающий всё для других, не можешь сделать что-то для себя?» Этот вопрос, брошенный как вызов на пустынной улице, стал точкой отсчёта. И Тони, вопреки всем своим принципам, сдался. Он позволил себе упасть в это запретное, ослепительное счастье, которое само свалилось ему в руки, хоть и не без постороннего толчка. Именно эта благодарность, смешанная с новым для него чувством ответственности за чужое благополучие, и навела его на мысль. Они с Питером были в лаборатории, погружённые в тихий гул голографических интерфейсов и запах озона. Питер что-то припаивал к новой версии веб-шутеров, а Тони обдумывал дизайн улучшенной системы подачи паутины. — Питер, — начал Тони, не отрывая взгляда от голограммы, но его голос приобрёл задумчивую нотку. — А Ноа… он в кого-нибудь влюблён? Питер отвлёкся от платы, в его глазах мелькнуло лёгкое удивление. — Не-а. Он обычно с этой темы сворачивает. Что-то вроде «тренера не играют». А что? — По сути, он стал катализатором всего этого, — Тони жестом обвёл пространство между ними. — Мы вместе благодаря его… вмешательству. Хочу отплатить ему тем же. Вернуть должок. — То есть… свести его с кем-то? — уточнил Питер, насторожившись. — Именно. Попытаться создать ему такой же шанс на счастье. Питер задумался, потирая запачканное припоем запястье. — Сначала нужно узнать, кто ему вообще нравится. Все, кто к нему подкатывал — от капитана баскетбольной команды до этой супер-умницы из научного клуба — получали от ворот поворот. А со мной он либо отшучивается, либо… — Питер слегка покраснел. — Ну, говорит, что я его «любовь до гроба и будущий муж», а ты, мол, будешь у нас «любовником на стороне». У него своеобразное чувство юмора. — Интригующие фантазии, — Тони усмехнулся, но в его глазах промелькнул интерес. — Может, тогда он сможет открыться кому-то другому? Не тебе. — Имеешь в виду Неда или Мишель? — Да. Мишель, пожалуй, лучший вариант. Насколько я понял, они могут говорить на откровенные темы без вашего с Недом участия. — Думаю, да. Они частенько болтают о чём-то своём. Но как её попросить? — Просто скажи: «Мишель, узнай, кто нравится Ноа, хочу устроить ему сюрприз». Или что-то вроде: «Мне он о личном не рассказывает, а мне интересно». Сработает. — Ладно, — вздохнул Питер. — Завтра договорюсь. Тони кивнул, покопался в ящике стола, полном микросхем и прототипов, и извлёк крошечный, не больше рисового зёрнышка, чип. — Вот. Возьми. — Это что? — Питер с любопытством разглядывал устройство. — Прослушка. Сверхчувствительная, с прямым эфиром на частный канал. Питер нахмурился, его лицо выразило немой вопрос и лёгкий протест. — Тони, зачем? Это же… — Страховка, — мягко, но твёрдо перебил его Старк. — Вдруг она что-то опустит или недоговорит. А так мы будем в курсе всего разговора. Не волнуйся, это на один раз. Как только выясним, что нужно, — деактивирую. Я же не извращенец какой-нибудь. Питер колебался секунду, затем с неохотой взял чип. Его моральные принципы спорили с желанием помочь другу и доверием к Тони. — Ладно… — промямлил он, зажимая чип в кулаке. На следующий день план был приведён в действие. Питер, слегка нервничая, излил свою просьбу Мишель. Та, поколебавшись и бросив на него оценивающий взгляд, в итоге скрипя сердце согласилась. Пока они разговаривали, Питер ловко, под предлогом поправить ей рюкзак, прикрепил чип к шву её куртки. Всё было готово. После уроков Мишель и Ноа направились в небольшое, уютное кафе неподалёку от школы. А Питер, сердце которого колотилось как сумасшедшее, помчался в Башню. Он ворвался в пентхаус как раз в тот момент, когда Тони настраивал приёмник. Они устроились в гостиной, в креслах, и тишина комнаты наполнилась звуками из кафе — звоном посуды, далёкой музыкой и голосами. — Как ты поживаешь? — раздался голос Ноа. Качество звука было поразительно чётким. — Знаешь, всё замечательно. Особенно в последнее время, — ответила Мишель, и в её голосе слышалась редкая, смущённая улыбка. — Мне кое-кто нравится. — Вот как? И кто же он? — спросил Ноа, и в его тоне было искреннее любопытство. — Это… знакомый нашей семьи. Мы общались в детстве, представляешь? А он всё помнит, оказывается. Время от времени видимся, но пока дальше не зашло. — Поздравляю, всё равно, — прозвучал тёплый, искренний ответ Ноа. — Надеюсь, у вас получится. Наступила небольшая пауза, слышно было, как Ноа отхлёбывает напиток. — А у тебя на личном фронте как? — наконец спросила Мишель, переходя к цели. — Всё стабильно. Никак. — И что, даже никто не нравится? — Нуу… как тебе сказать, — Ноа засмеялся, и в его смехе была лёгкая, едва уловимая грусть. — Как есть! Он рассмеялся снова, но на этот раз звук был более сдержанным. — Скажем так… я влюблён в людей, которые находятся вместе. В гостиной Тони и Питер замерли, обменявшись быстрыми взглядами. Воздух стал густым. — В… людей? — непонимающе переспросила Мишель. — Да. Мне нравится сразу два человека. И они… вместе. Вот и вся история. — И как ты… — голос Мишель дрогнул от сочувствия и растерянности. — Всё хорошо, не подумай, — быстро, почти торопливо перебил её Ноа. Его голос стал мягким, но в нём зазвучала та самая, хорошо знакомая им обоим, внутренняя сталь. — Меня вполне всё устраивает. Мне важно, чтобы они были счастливы. А со мной или нет… это уже неважно. — Сочувствую, — тихо сказала Мишель. — Не бери в голову, — Ноа снова рассмеялся, но в этом смехе не было и тени веселья. — Я счастлив просто быть рядом с ними. Не в романтическом смысле, я имею в виду. На том конце провода воцарилась оглушительная тишина. Тони и Питер сидели, не двигаясь, уставившись в пространство перед собой. — Каков шанс… — прошептал Питер, первым нарушив тишину. Его лицо было бледным. — …что это не про нас? Тони медленно повернул к нему голову. В его обычно насмешливых, острых глазах читалась та же смесь шока, неловкости и глубокой, внезапной печали. — Думаю, близкий к нулю, — глухо ответил он. Они сидели так ещё несколько минут, пока из динамиков не донеслись звуки прощания и движения стульев. Тони механически отключил передатчик. Гул города за окном снова заполнил комнату, но теперь он звучал иначе — отстранённо и громко. Они получили ответ. Ясный, болезненно-честный и совершенно неожиданный. И теперь оба — и гений-миллиардер, и супергерой-подросток — совершенно не знали, что с этой информацией делать. Сюрприз обернулся минным полем, а долг благодарности — тяжелой, неудобной ношей, которая легла на плечи обоих.***
Ноа жил по простому правилу: свой круг — нерушимая территория. Тех, кого он записал в «свои», он защищал с упрямой, безусловной преданностью. Поэтому, когда Питер не пришёл в школу в тот день, тревога накрыла Ноа сразу — чёткая и безошибочная. Пустая парта друга воспринялась не просто как пропуск, а как явный сбой в порядке вещей, как тихое, но настойчивое доказательство, что что-то пошло не так. Он отправил сообщение. Потом позвонил. Ответом была лишь тишина. Обычное волнение быстро сменилось настойчивой тревогой, вытеснив все остальные мысли, включая необходимость оставаться на уроке. Не объясняясь и не спрашивая разрешения, он поднялся с места и вышел из класса. Инстинкт и ноги сами повели его туда, где мог быть ответ — к Башне Мстителей. Тони, застав его в дверях пентхауса с бледным, встревоженным лицом, отложил все дела. Его собственная, всегда скрываемая тревога тут же вышла на поверхность. Он сразу же начал действовать. Ноа стоял рядом, наблюдая, как Старк, собранный и жёсткий, один за другим обзванивал все возможные контакты. Звонил Наташе, потом, уже через секунду колебания, — Стиву и Баки. Последние двое появились быстро. Ноа был в курсе, что Тони в последнее время проделал огромную работу: уладил формальности с властями, взял Баки под официальную опеку и, самое сложное, — нашёл силы восстановить отношения со Стивом. Они всё ещё были осторожными, но уже не враждебными. Лично Ноа не мог простить Роджерса — тот поступок казался ему предательством, — но ради Питера он был готов это отложить и просто терпеть его присутствие. И вот, когда координаты наконец вспыхнули на экране, Тони резко обернулся к Ноа. — Всё, парень. Дальше — мы сами. Ты остаёшься здесь, а то ты только помешаешь. — Нет! — вырвалось у Ноа, и в его голосе прозвучала такая отчаянная мольба, что Тони на секунду замер. — Пожалуйста, Тони! Я должен быть там! Рядом! — Ты не понимаешь всей серьёзности! — голос Старка стал резким, металлическим. — Питера похитили не школьные задиры. Это плохие, очень плохие люди. Нельзя быть таким беспечным! — Я всё понимаю! — крикнул Ноа в ответ. — И именно поэтому я хочу быть рядом, когда ему будет нужна помощь! Взгляд Тони на секунду стал непроницаемым, взвешивая риски. Затем он отступил, позволив обстоятельствам взять верх. Тяжёлый вздох был его капитуляцией. — Ладно. Но ты — находишься в тылу. Ни звука, ни шага в сторону. Ты тоже можешь стать мишенью. Понял? — Понял. Я не создам проблем. — Хорошо. Выдвигаемся. К ним присоединились Стив и Баки. Напряжённая тишина царила в кабине «Квинджета», пока они летели к промышленной зоне за городом. Приземлились у огромного, полуразрушенного ангара. Планировались переговоры. Ноа, как и договорились, шёл сзади. Но в момент, когда все сосредоточенно приближались ко входу, он отстал на шаг, сделал глубокий вдох и… растворился. Его тело слилось с ржавой стеной ангара, став частью пейзажа. Никто не заметил исчезновения. Бесшумно, как тень, он пополз по шершавой поверхности, нашёл открытое окно под самой крышей и проскользнул внутрь. Вид, открывшийся ему сверху, заставил кровь застыть в жилах. В центре гигантского, пустого цеха, на коленях, со связанными за спиной руками и ногами, сидел Питер. Его лицо было испачкано грязью и кровью, футболка порвана. К его виску был прижат пистолет. Вокруг, образуя смертельное кольцо, стояли четверо мужчин в тактическом снаряжении — не солдаты, а наёмники, с холодными, профессиональными глазами. Человек с пистолетом, высокий и жилистый, с шрамом через бровь, заговорил. Его голос, полный ядовитой радости, эхом разнёсся по ангару. — Старк! Какая неожиданная честь. Ты не представляешь, как я ждал этой встречи. — Уолтер, — голос Тони прозвучал ледяно и ровно, но Ноа, знавший его, услышал под этим тончайшую дрожь ярости. — Сто лет не виделись и еще столько бы тебя не видеть. — Ах, не забывайся, — Уолтер усмехнулся, прижимая ствол к голове Питера. Мальчик вздрогнул. — У меня на мушке твоя… девочка. — Что ты с ним сделал?! — рык Тони сорвался с его губ. — Ничего такого. Немного… поучили хорошим манерам, — Уолтер пожимал плечами. — Не волнуйся, мои парни не такие извращенцы, как некоторые. Хотя должен признать — вкус у тебя, Старк, что надо. Хоть он и мальчик. Питер тихо всхлипнул, и этот звук пронзил Ноа острее любого клинка. Всё внутри него сжалось в тугой, раскалённый шар ненависти. Пока шёл разговор — Уолтер пенял на сорванные оружейные контракты, Тони парировал, — Ноа бесшумно, как призрак, спустился по стене и оказался прямо за спиной наёмника. Он был готов в любой миг. — У нас был контракт, который ты решил аннулировать! — возмущался Уолтер. — Это было мое право! — отвечал Старк. — …а мое право тогда… — Уолтер уже взвёл курок, но ему было не суждено закончить. Раздался короткий, влажный хруст, неестественно громкий в звенящей тишине. Шея Уолтера совершила невозможный, чудовищный поворот на 180 градусов. Его тело осело на пол, взгляд остекленел. Ноа даже не думал. Его тело среагировало само — чисто, безжалостно, на животном инстинкте защиты своего. — Враг! — кто-то из наёмников успел выкрикнуть. Но на этом Ноа не остановился. Волна неконтролируемых эмоций — страх за Питера, ярость, отчаяние — вырвалась наружу, смывая мимикрию. Он снова стал видимым. Двое наёмников справа уже поднимали оружие. Ноа взметнул руки. Из запястий вырвались сгустки паутины, не нити, а плотные, липкие комья. Они впились наёмникам прямо в лица, облепив рот, нос, глаза. Ноа дёрнул — не для того, чтобы притянуть, а с чудовищной, сверхчеловеческой силой, чтобы сломать. Два приглушённых хруста, и тела рухнули. Он развернулся. Следующий наёмник был ближе. Ноа рванул к нему, и его удар — не кулаком, а всей инерцией разогнавшегося тела — вогнал голову мужчины в металлическую стену ангара с таким звуком, что даже Стив Роджерс, видавший виды, невольно содрогнулся. Последний, самый дальний, открыл шквальный огонь. Пули свистели в воздухе. Но Ноа уже не был там. Его паучье чутьё вело его тело в немыслимом, почти танцующем увороте. Он нырял под траектории, отскакивал в сторону, и каждая пуля пролетала в сантиметрах, разрывая воздух. Расстояние было слишком велико для физической атаки. И тогда внутри него, в самом эпицентре кипящей ярости и страха, что-то щёлкнуло. Он не думал, не представлял. Он просто захотел, чтобы этот человек перестал существовать. И из его ладоней, обёрнутых синим электрическим сиянием, вырвался сгусток энергии — похожая на молнию, но при что-то более плотное, сконцентрированное, похожее на шар плазмы. Он просвистел по ангару и ударил наёмника в грудь. Тот вздрогнул, забился в немых, ужасных конвульсиях, синие прожилки энергии поползли по его телу, и через секунду он замер, бездыханный. Тишина. В центре ангара, среди тел, стоял Ноа, тяжело дыша. Он опустил взгляд на свои руки. Они были в крови — тёмной, липкой, чужой. И на них ещё играли остаточные разряды той странной, синей энергии. Он смотрел на них, не понимая, не узнавая. Он поднял голову и увидел лица. Питер, всё ещё на коленях, смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых был не ужас, а нечто худшее — ошеломлённое, леденящее не узнавание. Стив и Баки замерли в боевых стойках, их лица были масками шока. Тони стоял, сняв шлем, и его взгляд, обычно такой ясный и насмешливый, был пустым, как выжженная земля. Ноа шагнул к Питеру, его руки сами потянулись разорвать верёвки. Он сделал это одним резким движением. Но когда он попытался коснуться плеча Питера, чтобы помочь ему встать, тот резко, почти с отвращением, дёрнулся прочь. — Не трогай, — прошептал Питер. Голос его был тихим, но он отрезал, как нож. У Ноа подкосились ноги. Он отступил, почувствовав, как мир вокруг теряет твёрдую почву. Комок подступил к горлу, горький и невыносимый. Ему нечего было сказать. Нечего было делать. Он не видел другого выхода. Он зашел за стену и снова активировал мимикрию и просто… побежал. Прочь от этого ангара, от этих глаз, от этой крови на руках. Он не обернулся, чтобы посмотреть на Тони. Боль и стыд были слишком сильными. Он просто нёсся по пустынной трассе, не чувствуя усталости, пока не увидел мчащийся грузовик. На ходу, с нечеловеческой ловкостью, он зацепился за его задний борт и повис, уносясь прочь от места кошмара. Вернувшись домой в опустевшую квартиру, ведь родители снова были в отъезде, на этот раз в Мадриде, он прошёл прямо в душ. Он включил воду на максимум, ледяную, почти обжигающую, и стоял под ней, не двигаясь, долгие минуты. Он пытался смыть не только кровь. Он пытался смыть образ Питеровых глаз, хруст костей под своими руками, синее зарево энергии. Он ждал, когда это окажется сном, кошмаром, от которого можно проснуться. Но он не просыпался. Выйдя из душа, он не чувствовал ни своего тела, ни ума. Была лишь густая, ватная пустота. Он рухнул на кровать, даже не вытираясь, и провалился в беспамятство — не сон, а бегство в тёмные, безвидные глубины, где не было ни боли, ни памяти, ни этого нового, чудовищного знания о себе самом.
