Кукловод

Дети. Цветы жизни, хрупкое чудо, которое мечтает прижать к груди почти каждая семья. Спроси у девушки, какого малыша она хочет, — она улыбнётся: «милого, доброго, ласкового». Спроси у мужчины — он ответит: «здорового, активного, умного». Найти такого ребёнка — счастье. Ещё большее счастье — быть таким ребёнком. Быть тем, кого любят просто за то, что он есть. Кому протягивают руки, чьи капризы исполняют, чьи слёзы вытирают. А если нет? Рождение близнецов — вечный бег наперегонки с самой первой секунды жизни. Их сравнивают, противопоставляют, делят как личности, пытаясь вырастить в них двух разных, сильных, самостоятельных людей. Но разделённое внимание — это тоже борьба. Постоянное требование доказать, что именно ты достоин отдельной гордости, отдельной похвалы, отдельного взгляда. А если нет? А если ещё до твоего появления родители уже не хотят тебя? А если мать в панике пытается скрыть твой пол, ещё тёплый от первого вдоха? А если дело не в том, что внимания мало… а в том, что его нет вовсе? Ни любви. Ни заботы. Ни прикосновений. Ничего. Потому что ты — мальчик. Ошибка, промах, ребёнок, которого не заказывали. «Зачем родился? Мы хотели девочек». Такие мысли раз за разом возвращались к Оливеру Бруму. Он был милым с чужими, воспитанным, старательным, внимательным. Он рос здоровым, держался строгого спорта, приносил домой только высокие оценки. Не грубил, не курил, не шатался по сомнительным компаниям. Но он родился мальчиком. Всего лишь подмени местоимение — и родители бы в нём души не чаяли. Он ненавидит девушек. Девушки — это туфельки на ремешках, шелковые ленты, аккуратно заплетённые пряди. Это глянцевые проборы, высокие пучки, пушистые ресницы с мягким изгибом и тонкие стрелки у век. Пальцы — изящные, длинные, будто выточенные из слоновой кости. Они — из наших рёбер, но голоса у них тоньше, теплее, словно сами рождены для любви. Он никогда не станет таким. Зато такой — его сестра. Сестра, чьё имя увековечено в резной вензелевой букве, оплетённой веточками оливкового дерева — подвеске, которую его родители носят поверх одежды, будто икону. Иногда Оливер всерьёз думал: почему они вообще оставили его? Почему не отказались, если так хотели девочку? Он прятался с головой под одеяло, пытаясь хотя бы ночью поверить в утро, в котором он проснётся в другой семье — той, о которой можно только мечтать. Его ждал вступительный экзамен в Академию Святых и Великих — ту самую, где служит его отец. Он знал, что готов. Он был уверен, что сдаст на высокий балл. Но каждый вечер одно и то же чувство подкрадывалось к нему, как тень: несправедливость. Тяжёлая, цепкая. Она обвивала его мысли, утягивая глубже в отчаяние. Утро прошло как обычно. Встать, привести себя в прилежный вид, позавтракать — снова только с сестрой — и готовиться к выходу. Он не нервничал. Совсем. В нём жила уверенность: такая же, как когда он держит равновесие на лошади, чувствуя напряжение под шенкелями перед опасным прыжком; как когда просчитывает шахматный мат за три хода; как когда… пытается угодить своему отцу. В третьем тектуме царил настоящий хаос. Два этажа здания кипели подростками и их родителями. Тут и там метались перепуганные дети, хныкали в плечи, торопливо пили воду. Другие, наоборот, оживлённо болтали со знакомыми, пытаясь убить время. Эта суматошная энергия могла сбить концентрацию любого — но не его. Он слишком долго учился не позволять себе слабости. Оливер вошёл в аудиторию с высоко поднятой головой — как и полагается сыну успешного Ректора Академии. Его посадили в первый ряд и вручили индивидуальный вариант. Двадцать четыре письменных задания по каждому предмету, а затем — практический экзамен по тёмной материи. Но даже он не вселял в Оливера ни капли сомнения: пять огненных шаров чётко разрезали воздух, попадая ровно в три разно-диаметровых кольца. Сестра шла следом и справилась блестяще. Удивительная невозмутимость была общей чертой их характеров. Вот только одному пришлось вымуштровать её годами, а другой — росла в тепле, под добрым родительским контролем. Оливеру многому пришлось учиться самому. Родители помогали разве что тем, что тыкали пальцем в лицо: «так делать нельзя». Ни тёплых разговоров, ни похвалы. Только холодные, отстранённые поучения. Прошёл месяц ежедневного ожидания и почти паранойной проверки рейтингов. И вот — в его руках жёлтый конверт с чёрной змеёй и эмблемой Академии. Он хотел сохранить его, оставить память о важном дне… но эмоции прорвались, и конверт оказался разорван в нетерпеливых пальцах. Его приветствовал Дом Соларус — дом сильнейших. Тот, куда отчаянно хотел попасть каждый амбициозный первокурсник. Тот, из которого когда-то вышел и его отец. Сестра же попала в Ванериан — сугубо женский дом, дом их матери. Оливера искренне расстроило, что они будут меньше времени проводить вместе. На миг он даже почувствовал предательство, но сестра мягко успокоила его: это просто жестокая игра судьбы. Она тоже мечтала быть рядом с ним. Когда гонцы привезли броши, Оливер ещё надеялся: отец похвалит его. Скажет, что гордится. Что по-другому и быть не могло: сын Ректора попал в лучший дом Академии. Но Хантер Брум лишь бросил на него непроницаемый взгляд и пробормотал что-то вроде: «Да, я уже знал». Конечно знал. Он сам составлял списки абитуриентов. Ни высокий балл, ни Соларус, ни абсолютный успех — ничто не помогло Оливеру доказать свою ценность. Для отца он всё так же оставался тем самым незамеченным мальчиком. Тем, которого не заметили, когда он выиграл свои первые соревнования. Когда получил первый трофей. Когда впервые был назван лучшим. Хотел ли он, чтобы всё продолжалось так же? Нет. Значит, пришло время перемен. Даже если эти перемены окажутся далеко не такими блестящими, как золотая медаль, идеальный аттестат или безукоризненные манеры за столом. *** Оливер Брум шёл не спеша по главному коридору Сената, где толпы подростков стремились к огромному экрану в ожидании показа рейтинга. Допивая остывший чай, он не особо переживал о подсчёте баллов за первый месяц. Обычная ежемесячная процедура — хочешь, смотри в Сенате, хочешь — открывай трансляцию из любого уголка Академии. Ему просто стало любопытно, как выглядит эта громкая экранизация вживую, и потому направился туда. Зайдя в холл — тот самый, что считают главным входом, — он увидел неистовое количество чистокровок. Многие удобно расселись на широких ступенях, некоторые даже устроились на перилах. Основная толпа столпилась внизу, прямо под экраном, меньшая — заняла верх лестницы. Оливер неприметно занял место в самом углу второго этажа так, чтобы хорошо видеть экран. На нём тикал таймер, отсчитывая последние две минуты. Он наклонился на перила, выглядывая вниз, надеясь заметить кого-то знакомого. Скэриэла и не рассчитывал найти — он никогда не сунется в такую толпу чистокровок, особенно когда у всех кипит кровь в ожидании своих баллов. Переведя взгляд на противоположный край лестницы, он заметил Леона Кагера — он о чём-то оживлённо болтал с Эллиотом Лафаром. Невольно поморщился, увидев, как Лафар собирает свои длинные волосы в высокий хвост. Он же парень — зачем ему такие волосы? Вот у Леона всё правильно: короткие, уложенные на бок, аккуратные. Оливер даже улыбнулся. Они и правда чем-то похожи… слишком похожи. Оттолкнувшись от перил, Оливер обернулся: за моей спиной в основном толпились пятые курсы, уступая хорошие места младшим. Пробегая взглядом по знакомым лицам, он заметил Николаса — своего наставника, а рядом с ним Гедеона Хитклифа, который кого-то невольно прижимал к себе. Из-под его плеча вынырнул Скэриэл, пытаясь оттащить от Гедеона Готье. Значит, и они все пришли. Полукровка и наставник обменялись мрачными «любезностями», деля Готье, пока Николас смущённо пытался снова привлечь внимание Гедеона. Оливии что-то не видно. Времени до начала ещё достаточно, он мог бы ей набрать… но едва Оливер потянулся за телефоном, как со второго ряда лестницы поднялась Айви Идальго, поправляя юбку. За ней он заметил знакомые волосы сестры — сегодня она заплела мальвинку, оставив свои пряди естественными, не выпрямляя их. Если бы она стояла одна, он бы подошёл, но рядом крутились её подружки. Стоило ему подойти — на него тут же бы уставились десятки любопытных глаз. Они бы начали хихикать, смущаться, шептаться, строить идиотские догадки. Мерзость. Поэтому Оливер остался в своём укромном углу, ожидая начала трансляции. До экранизации оставалось едва ли тридцать секунд. Когда таймер начал обратный отсчёт с десяти, толпа дружно подхватила ритм, выкрикивая каждое число и хлопая в ладони. С последним «один» эмблема Академии закрутилась на экране, растворяясь, и перед нами появился ректор — его отец. Он воодушевлённо поздравил патрициев с завершением первых тематических, пообещав, что рейтинг появится сразу же после коротких комментариев преподавателей профильных дисциплин. Первым на экране показали заместителя ректора — он бодро сообщил, что за первый месяц не было выявлено ни одного серьёзного нарушения поведения и что они все – большие молодцы. Публика в зале мягко шумнула, явно довольная. Следом, на весь экран вылезло строгое лицо преподавателя по октавианскому языку, хмурящегося даже через изображение. Он, как всегда, говорил едва ли не через зубы, отмечая «более-менее достойную» подготовку школ и лицеев. После него выступил профессор Бертран — с его традиционным «небольшим» комментарием, который растянулся почти на минуту. — Нужно работать усерднее, — протянул он своим ворчливым голосом, — тогда может быть, что-то да и получится. В холле дружно вздохнули — ну конечно, классика. За ним промелькнули ещё несколько профессоров, а затем на экране появились префекты. В отличие от преподавателей, они хотя бы желали им сил, нервов и адекватных соседей по комнатам. И вот снова на экране возник ректор Академии. Он выпрямился, будто перед ним не толпа подростков, а дипломатический совет. — Сейчас я объясню порядок показа рейтинга, — глубоко вдохнул он. — Первые пять учеников каждого курса будут представлены лично, с их средним баллом и лучшими качествами за первый месяц. Он замолчал на короткую, почти театральную паузу. — Вы готовы?.. Тогда начинаем! Экран ослепило каллиграфической цифрой «5» пятый курс, а затем — жёлтым фоном и символом Дома Соларус. В рамке появился Гедеон Хитклиф. Оливер даже моргнул. Серьёзно? Разве могло быть иначе? Под фото сияли цифры «12.0» и фраза: «Грация. Сила. Знания — залог успеха». Интересно, он сам это выбрал или ему придумали? Он вытянул шею, пытаясь разглядеть их компанию за спинами нескольких первокурсников. К ним уже присоединился Люмьер Уолдин. Скэриэл и Готье подпирали Гедеона с двух сторон, ловя каждое его движение. Гедеон лишь слегка улыбнулся, положив руки им на плечи. Люмьер хохотнул, когда Готье буквально прижался к брату. Следующей появилась «дикая волчица» — символ Дома Марсен . Она представила Гильермо де Фарию. Балл «11,8». Качество — одно слово: «Упорство». Минимализм — то ли стиль, то ли попытка казаться взрослее. После — снова жёлтый фон, и на экране во весь рост застыл Люмьер со шпагой. Балл «11,6». Текст под фото был длинным, но Оливер не дочитал — снова попытался найти их среди толпы. Позади вдруг поднялся шум — плебеи уже вывешивали полный рейтинг патрициев на задних экранах. Оливер едва удержался, чтобы не подойти и не подсмотреть заранее, кто же в пятёрке каждого курса. Но решил остаться. Всё-таки зрелище устраивают не просто так. Наконец очередь дошла до первого курса. Он уже знал, кого объявят. Ну конечно же — Леон. Леон всегда стабилен, талантлив, уверенный. На экране мелькали цифра «5», «4», «3»… какая-то девушка со второго курса… наконец «1». Змея обвила цифру. И прежде чем он успел даже вдохнуть, динамики прорезал отчётливый голос отца: — Оливер Брум! У него внутри что-то оборвалось. Он вскинул взгляд на экран — там был он сам. С книгой в руках, с ровной осанкой… и с баллом: «11,8» У Брума буквально отвалилась челюсть. Он. На первом месте. Именно он. В голове закружилось что-то странное и лёгкое. Может быть, дают бонусы за такие успехи? Может, меня отметят? Или… отец хотя бы впервые улыбнётся? Леон нашёл его взглядом. Эллиот — следом. Оба улыбнулись искренне, ярко, почти гордо. Он поднял руку и махнул им. Потом поискал взглядом Оливию, ожидая хоть какого-то знака от неё. Но она сидела неподвижно, будто объявили кого-то ей совершенно чужого. Ни удивления, ни радости. Телефон неприятно завибрировал в кармане — звонок от Скэриэла. — ВИДЕЛ!? ТЫ ПЕРВЫЙ!! — прокричал он, не дожидаясь его ответа. Он вышел чуть вперёд, чтобы Скэриэл его заметил. Четверо парней увидели его одновременно. Скэриэл и Готье замахали руками так яростно, что несколько студентов обернулись. Гедеон с Люмьером лишь подняли большие пальцы, но улыбки были настоящими. Оливер ответил им тем же и вернулся к экрану. Теперь показывали четвёртое место — Дарсериана Котийра. Он, как обычно, переборщил с пафосом: его подпиcь заняла половину экрана и состояла из трёх нелогичных цитат. Мда. Экран сменился нежно-голубым. И вот — Оливия. Она сидела под тенью рощи нимф, рисуя что-то для своего проекта по скульптурированию. Балл — «11,1». Подписи, как и у него, не было. Её подружки тут же оживились, зашептались, затрещали вспышки — они трепали её по плечам, щёкам, обнимали, делая фото на память на фоне огромного экрана. Как брат он должен был бы её поздравить… Но она ведь даже не посмотрела в его сторону. И не улыбнулась. Даже на секунду. Ну… поздравит позже. После показа двадцати пяти лучших патрициев с каждого курса, на экране медленно побежали имена всех студентов и их баллы. Каждый напряжённо вглядывался в строки, желая как можно скорее увидеть себя в прямом эфире. Эфир был удобен не только для студентов — их родители тоже могли наблюдать за успехами своих детей. Патриции, которые уже нашли себя в списке, начали постепенно расходиться из холла. Оливер хотел дождаться сестру и всё-таки поздравить её с третьим местом, но Оливия, забрав сумку, спокойно вышла через главный вход, даже не оглянувшись. Он бросился было догонять её, но плотная толпа чистокровок перекрыла проход. Приходилось толкаться, извиняться, чуть не сбивать преподавателя… В итоге — не успел. Грустно опустив плечи, он поплёлся обратно наверх по ступеням Сената, как вдруг кто-то легко потрепал его по плечу. — Поздравляю. Ты первый в рейтинге, — спокойно прозвучал знакомый голос. Оливер медленно развернулся и увидел Бернарда Дона, который держал в руках ярко-красный пиджак. — Привет… спасибо, — тепло ответил он. — Ты бежал? — Ага… — Бернард закинул пиджак на плечо и принялся закатывать рукава рубашки. — Хотел успеть на прямой эфир, а тут уже всё, конец. Опоздал минут на десять. Он хохотнул, закатывая второй рукав. Оливер аккуратно снял пиджак с его плеч, чтобы тому было проще. Бернард удивлённо посмотрел, но позволил. Когда с рукавами было покончено, он забрал пиджак и зачем-то повязал его вокруг бёдер. Смотрелось это странно, но, наверное, ему так удобно. — Я на четыреста двадцать четвёртом, — внезапно сказал он. — Вытянул благодаря тёмной материи два дня назад. Лозанья сказал, что оценку не засчитает, мол, надо было раньше думать. А в итоге — на восемь мест выше. — Лозанья? Профессор Лозано? — уточнил Оливер. — Ага. Он вообще любит дурить всех. В прошлом году сказал, что последний срок сдачи практики — двадцать восьмое марта, а в итоге Хитклифу позволил сдать десятого апреля. С тех пор ему не верю. — Хитклифу делают поблажки, — мягко заметил Оливер. — Он отлично учится, никогда не грубит, учителя его любят. — А любят за что? Только потому что ему ложку в рот не клади? — Бернард резко остановился и тыкнул пальцем ему в грудь. — Потому что этот гад умеет языком работать. Угадай, сколько раз он ходил на допы ради болтовни с преподами? Чуть ли не весь первый курс торчал на фехтовании, физике, евгенике, математике. Потратил лучшие годы, лишь бы втереться к ним в доверие. — Ты перегибаешь, — Оливер убрал его палец. — Что плохого в том, что он искал общий язык с преподавателями, а теперь получает лучшие оценки и выйдет с золотой медалью? — Юность, — Бернард поднял взгляд, вдруг став серьёзным. — Он потерял лучшие студенческие годы в конспектах и проектах. Даже с лучшим другом разругался. Ему нужен был баланс. Между учёбой и нормальной жизнью. Оливер на мгновение задумался. Баланс… Да, иметь его — хорошо. Хорошо получать отличные оценки. Хорошо слышать похвалу. Хорошо иметь друзей. Но чтобы иметь всё — неизбежно приходится чем-то жертвовать. — Подожди, а куда ты вообще идёшь? — вдруг спросил Оливер, будто только сейчас поняв, что они идут по коридору без слова. — Воспитательный час с ректором, — коротко ответил Бернард. — Сейчас туда наверняка ломятся девицы, которые недовольны своими баллами. Кричат, что аттестация несправедливая, и всё такое, — он передразнил возмущённый тон, а потом добавил своим голосом: — Я подумал, если подхвачу тебя, то быстрее пробьюсь через толпу ошалевших девок. Что ж, зря он так подумал. Вот если бы он подхватил Оливию — тогда, да, пробился бы легко. Только вот Оливеру туда идти совсем не было надобности. Они уже подходили к повороту, когда из-за угла буквально вылетела Оливия, едва не сбив обоих с ног. Увидев Бернарда, она скривилась так откровенно, будто перед ней стоял не человек, а неприятный запах. Лишь после этого удостоила брата взглядом. — Привет, — она запнулась, оглядывая его слишком быстро. — Ты к отцу? Он не в настроении. — Привет… — Оливер почти точно повторил её интонацию, будто поддерживая её мрачное настроение. — Я так и думал. Как она вообще оказалась здесь? Он точно видел, как она выходила из Сената. Оливер заметил, как Бернард будто хотел мягко тронуть её за плечо и что-то сказать, но Оливия лишь ускорила шаг и скрылась за следующим поворотом. Через мгновение хлопнула дверь на этаж — сухо, резко. Парни переглянулись, не понимая, что это было, и двинулись дальше. Но, едва завернув, Оливер налетел на кого-то — человека, который столь же спешно пытался «срезать угол». Незнакомец инстинктивно подхватил его локти, удерживая от падения. — Здравствуйте, — негромко произнёс Дон. — Простите… — начал Оливер, рассматривая рукава человека… пока не поднял взгляд. — Оливер? — холодно, почти металлически отчеканил отец. — Что ты здесь забыл? — Я… — слова мгновенно спутались. Он судорожно искал хоть что-то разумное. — Я шёл к вам… — Оливер занял первое место в рейтинге первокурсников, — спокойно вставил Бернард. Оливер вскинул на него удивлённый взгляд. Он совсем не ожидал, что тот вмешается. — Да, я в курсе. От него и ожидалось больше других, — отчуждённо бросил ректор. Слова звучали так, будто адресованы были вовсе не сыну. — Ну… вы ведь его отец, — тихо продолжил Дон. — Возможно, хотите сказать пару слов. Оливеру захотелось провалиться сквозь пол. Зачем он вообще пошёл сюда? Ну первое место — и что? Через месяц он может быть уже третьим. Или десятым. — Допустим… — отец наконец повернулся к сыну. Оливер поднял взгляд — полный ожидания, надежды, отчаянного желания услышать хоть что-то. — Поздравляю, если тебе это важно. Он сказал это так, будто выдал квитанцию, но... сказал. Он действительно сказал. Оливер замер. Похвалил. Его. Пусть коротко, пусть вынужденно, пусть под взглядом Бернарда — но он сказал это вслух. Глаза у Оливера вспыхнули радостью — яркой, почти детской. Он едва удержался, чтобы не шагнуть вперёд и не обнять отца. Бернард же молчал необычайно тихо, словно наблюдая за чем-то слишком личным. — Зайдёшь позже, — отец бросил фразу уже Бернарду и посмотрел на часы. — Вечером, после шести. — Ладно, — бесцветно ответил тот. У Оливера же до сих пор были широко раскрыты глаза — всё ещё не веря, что услышал. — Идите, — ректор коротко кивнул и направился в кабинет. Бернард слегка потрепал Оливера по плечу — почти незаметно, но бережно — и потянул вперёд, пока тот ещё парил в своей эйфории. Они молча покинули Сенат, прошли мимо Ромусского Собора, и лишь тогда Дон нарушил тишину. — Ты прямо сияешь… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Неужели одна короткая фраза так много значит? В голове у Оливера не прекращали звучать лишь два слова: «Поздравляю» и «Отец похвалил меня». Он не хотел отпускать это чувство, но не ответить Бернарду было бы грубо. — Просто… приятно, — начал он ровно. — Он редко говорит что-то подобное. Обычно — «можно лучше». Или просто молчит. — Похвала всегда приятна, но ты будто… взлетел, — хохотнул Бернард. — Как будто тебе орден вручили, а не «молодец». — Не смейся, — резко отозвался Оливер. — Я… ждал этого. Долго. Годами. Бернард застыл. — Годами?.. — он выдохнул чуть слышнее. — Ректор похож на человека, который не спешит раздавать тёплые жесты. Ему ближе молчаливое одобрение. — Он строгий, — Оливер замялся и беспомощно начал мять край пиджака. — Очень строгий. Но справедливый. И если он похвалил… значит, правда гордится. Это не просто вежливость. Он хотел в это верить. Он должен был в это верить — иначе рухнет всё. — Ты в этом уверен? На все сто? Вопрос ударил неожиданно — прямо в ту точку, которую он пытался обходить. — Я хочу быть уверенным, — выдавил он. — Мне… это нужно. — «Нужно» — интересное слово, — тихо произнёс Дон. — Оно всегда связано с зависимостью. — Ты намекаешь, что это плохо? Что я слишком уязвим? Бернард опешил — будто понял, что его слова задели значительно глубже, чем он рассчитывал. — Я намекаю на то, что ты привязан к его мнению сильнее, чем осознаёшь. — Разве это плохо? Он мой отец… — Оливер схватил его за локоть, будто страхом пытаясь удержать собственные мысли. — Если он увидит, что я… что со мной считаются… может, он будет относиться ко мне по-другому. Не как к чужому. Как к сыну. Слова сорвались сами — честные, обнажённые. И после них Оливер резко поник. Эйфория рухнула, как карточный домик. — Здесь надо быть осторожнее, — тихо сказал Бернард. — Можно строить мосты. Но ставить свою ценность в зависимость от того, заметит ли он этот мост… опасно. Он взял руку Оливера и сжал в своей ладони — крепко, уверенно. — Тебя это… напрягает? Что я будто использую тебя как инструмент? — спросил Оливер, с болезненной прямотой. — Меня настораживает, — мягко поправил он, — как легко ты пытаешься выстроить мост через меня. Бернард положил ладонь Оливера себе на грудь — туда, где билось сердце. — Я не фундамент для твоего примирения с отцом. Я — твой друг. Или… хочу им быть. Оливер сглотнул. — Прости. Я не хотел выглядеть жалким. Или использовать тебя. Я просто… Он хотел. Хотел использовать. Хотел, чтобы отец увидел его рядом с кем-то значимым. Мысль вспыхнула внезапно — и обожгла. — Ты не выглядишь жалким, — мягко произнёс Дон. — Ты выглядишь человеком, которому долго не хватало внимания. Настоящего. Без условий. И ты ищешь его в самом сложном месте — там, где его дают редко. Слова ударили слишком точно. Больно точно. — Может быть… — выдохнул он. — Я просто хочу, чтобы он видел, что я стараюсь. Что я чего-то стою. — Ты стоишь многого, — уверенно сказал Бернард. — Даже если он этого не говорит. Даже если не скажет никогда. Между ними повисла тихая, тёплая, почти интимная тишина. Но внезапно позади раздался короткий странный щелчок — будто кто-то наступил на что-то металлическое. Оливер вздрогнул, Бернард тоже. Они осмотрелись, но ничего не нашли. И всё же звук будто оставил послевкусие тревоги. — Ты правда так думаешь? — наконец спросил Оливер, почти шёпотом. — Да, — Дон заправил выбившуюся прядь с его лба. Оливер смутился и отмахнулся. — И могу быть рядом, если тебе так спокойнее. Но не как доказательство твоей ценности для него. А просто… потому что мне с тобой хорошо. — После всего, что я наговорил? — Тем более, — улыбнулся Бернард. — Мы можем проводить больше времени вместе. Ходить на тренировки. Учиться. Жить. И пусть он видит тебя с кем угодно. Главное — чтобы ты видел себя. Не его тень. Слова были такие правильные, такие… тёплые, что Оливер шагнул навстречу почти автоматически. — Спасибо… Ты не представляешь, как много это значит. Иногда кажется, ты единственный, кто видит не его тень, а меня. — Я вижу. И вижу больше, чем ты думаешь, — тихо ответил Дон. Он резко притянул Оливера в объятия — крепкие, уверенные, тёплые. Сжал так, будто боялся отпустить. — Я вижу человека, который заслуживает быть увиденным, — прошептал он в макушку золотых волос, — Просто таким, какой он есть. И Оливер не выдержал. Он прижался в ответ — так сильно, как ни прижимался ни к кому в своей жизни.

***

В следующие дни Академия для Оливера будто меняется: её коридоры становятся теснее, тише, заполненные давящим ощущением чьего-то постоянного присутствия. Но это ощущение не пугает — наоборот, сбивает с толку, заставляет сердце то замедляться, то учащаться. Бернард появляется рядом едва ли не в каждом повороте. Иногда — будто случайно: выходит из аудитории ровно в ту минуту, когда из неё выходит и Оливер. Иногда — слишком вовремя: замечает его на лестнице и мягким жестом предлагает помочь донести тяжелые учебники. Иногда — словно читает мысли: появляется за спиной, когда Оливер застывает перед расписанием, пытаясь понять, что делать с плотным графиком. Он не навязывается, нет. Он держит дистанцию… ровно такую, чтобы не отпугнуть, но и не потеряться из вида. И эта точность настораживала бы, если бы Оливер был внимательнее к людям. Но он был внимателен только к одному — к отцу, чьё одобрение всё ещё согревало его изнутри. Теперь же рядом оказался кто-то, кто слушает. Бернард замечает его реакцию на шутки. Замечает, как он сутулится, когда устал. Замечает, как напрягается, если слышит тяжёлое имя Хантера. И на каждый жест, на каждый микропорыв реагирует почти незаметным, но удивительно правильным ответом: короткой фразой, взглядом, лёгким касанием плеча, будто поддержкой. Сначала Оливер думал, что это просто совпадение. Потом — что бернард действительно… интересуется им. А затем, спустя пару дней, начал ловить себя на том, что ищет его глазами в толпе, на перемене, в столовой. Когда они шли по одному и тому же коридору, Оливер ощущал, что рядом — надёжность, которая не требует доказательств. Ту, которой ему так не хватало дома. Другие студенты смотрели на их странное сближение по-разному: кто-то с любопытством, кто-то с лёгкой завистью, а кто-то с настороженным недоверием. Но Оливер их взглядов не замечал. Он замечал только то, что Бернард рядом. Порой тот словно невзначай задерживался возле его стола, давая совет по зачёту или подбрасывая ненавязчивую похвалу. Порой — садился рядом в библиотеке, даже не спрашивая разрешения, будто это было естественным. Порой — просто находился рядом молча, и это молчание было для Оливера почему-то спокойным. С каждым днём Бернард входил в его жизнь не громко, не дерзко — а как вода, просачивающаяся в трещины. Её не замечают сразу, но однажды понимают: уже всё пропитано. И Оливер, привыкший цепляться за редкие слова отца, впервые за долгое время чувствовал… нечто другое. Не внимание сверху вниз. Не сухую похвалу. Не холодный контроль. А будто тёплое, направленное только на него присутствие. И от этого становилось страшно приятно. Оливер ловил себя на том, что с момента знакомства с Бернардом стал оглядываться чаще, чем обычно. Не из страха — скорее из того странного чувства, что за ним наблюдают. Академия кишела учениками, преподавателями, подопечными кураторов, но даже среди всей этой толпы он различал её. Оливия. Она будто не ходила по коридорам — просачивалась. В любой толпе, на лестнице, за поворотом — всегда был шанс увидеть её худую фигуру, прижатые к плечам книги и тот взгляд, который она швыряла в него, как ножи. Даже когда её физически не было рядом, Оливер всё равно ощущал, как её присутствие тень проступает за его левым плечом. Иногда он ловил её мимолётный силуэт в зеркалах, стекле трофейных шкафов, даже в отблеске глянцевого пола. Он моргал — и её уже нет. Но ощущение оставалось: она знает. Не обязательно что — но что-то точно. Однажды он пересек главный коридор как раз в тот момент, когда из аудиторий выходили Гедеон и Люмьер — оба вечно недовольные, вечно усталые от собственных подопечных. Гедеон пытался втолковать что-то Скэриэлу, который слушал вполуха и то и дело пялился на потолок, будто там летали ангелы. Люмьер держал за локоть Готье, который всем своим видом показывал, что ему плевать на лекцию, и вообще он бы предпочёл спать. Оливера эта пара всегда одновременно смешила и пугала. Всё-таки, если Гедеон и Люмьер выглядят уставшими — значит, их младшие уже натворили что-то легендарно опасное. — О, ты опять первый, — скользнул взглядом Гедеон, будто вскрывая его мысли хирургическим ножом. Люмьер только бросил короткое: — Береги голову, Оливер. Умные здесь долго не живут. Оливер неловко хмыкнул, но внутри всё сжалось. Они тоже наблюдают? Или ему просто кажется? Когда он отошёл от кураторов, будто из ниоткуда возник Леон, сунув ему под рёбра локоть так, как будто делал это всегда. — Не обольщайся, — хмыкнул он. — Первое место — это красиво, но держу пари, половина Академии уже хочет тебя скинуть вниз по лестнице. — Прекрасно… — выдохнул Оливер. — Но я не буду, не бойся, — Леон усмехнулся, отступая. — У меня слишком хорошее настроение, чтобы кого-то калечить. Леон исчез, оставив после себя запах мятных конфет. Но даже среди этих голосов, людей и шума Оливер чувствовал другое — тихий, как прибой, шёпот за спиной. Он не поворачивался. Не хотел. Он знал: стоит обернуться — и он увидит её глаза. Синие, как шторм, пустые от всего, кроме раздражённого любопытства. Что ты скрываешь, Оливер? Кого ты встретил? Почему смотришь по сторонам? И каждый раз, когда он уходил вперёд, Оливия оставалась за спиной таким невидимым фантомом, будто тенью, приросшей к его плечам. Она не говорила ему ни слова. Но он понимал: она следит. Она всегда следит. И что самое страшное — она первая догадается, что Бернард стал для него чем-то важным.

***

На Академию незаметно спустилась ночь. Флаги полисов были опущены и, словно уставшие воины, ждали рассвета, чтобы снова взлететь вверх под утренний гимн. Улица тонула в густом жёлтом свете фонарей; их мягкое мерцание отражалось в воде фонтана и на стеклянных окнах патрициев. Окно Оливера выходило как раз на фонтанную площадь — пустую, тихую, будто вымершую. Казалось, что сегодня из полиса уехали все, кроме него одного. Даже на этаже не слышалось ни шагов, ни голосов — тишина звенела в ушах. Гробовое спокойствие нарушало лишь тихое шуршание фантиков — оставленных от конфет, шоколада и кисло-сладких желеек. Оливер аккуратно раскладывал сладости по пластиковой тарелке с секторами, предназначенными для белков, жиров и углеводов. Но вместо сбалансированного ужина перед ним получалась сахарная гора — его маленький, стыдливый способ заглушить тревогу, которая подползла после прямого эфира. Он редко позволял себе такое: строго следил за формой, чтобы не укачивало на скачках и во время езды. Но в одинокие, слишком громкие внутри вечера… сладкое спасало. Хоть ненадолго. Устроившись на широком подоконнике, спрятавшись в мягкий плед и подушки, он подтянул к себе тарелку и открытую газировку. Взгляд его, потухший и уставший, скользил по ночному пейзажу. Оливер часто проводил так вечера — сидел на подоконнике, лениво пережёвывая сладости, и смотрел на мерцающий фонтан, на чужие полисы, на редкие огоньки в окнах. Его бокетто — привычка растворяться в созерцании, чтобы не думать ни о доме, ни о семье, ни о завтрашнем дне. Он всматривался в полис Венериана, где ещё теплился свет на нескольких верхних этажах, когда услышал тихий, едва различимый стук. Сначала он подумал, что послышалось — мало ли, дом иногда вздыхает ночью? Он наклонился, заглядывая вниз, но там была только тень карниза. Стук повторился — громче, настойчивее. Уже совершенно ясно: от двери. С неохотой слезая с подоконника, Оливер растерянно думал, кто мог прийти к нему в такое время. Готье? Леон? В худшем случае — Скэриэл, который уже забыл, что у друзей вообще встречаются вместе. Сестру он не ожидал вовсе — слишком давно она не приходила к нему «просто так». Но когда он открыл дверь, его зацепила короткая тень — и в комнату почти бесшумно проскользнул Бернард Дон. — Так и знал, что не спишь, — весело сообщил он, совершенно по-домашнему включая ночной свет. — Бернард?.. Ты… — Оливер растерялся, ошарашенный наглостью внезапного гостя. — Как ты сюда вообще попал? Бернард уже отчаянно пытался расстегнуть рубашку, надетую прямо поверх футболки, и, наконец справившись, победоносно вскинул руки: — Пожарная лестница, — он указал на одну руку. — Ноги, — теперь на вторую. — И знание всех слепых зон камер наблюдения! Он сложил ладони, будто демонстрируя тайный ключ от всех дверей Академии. Это выглядело настолько нелепо и комично, что Оливер едва не подавился желейкой. — Это же не смешно. Если нас увидят… — А кто увидит? — Бернард обвёл рукой пустой, застывший горизонт за окном. — В полисе мёртво. «Мастер преувеличений…» — устало подумал Оливер. — Звучит глупо, но… всё же спрашиваю, — пробормотал он, бросая в рот ещё одну сладость, — ты уверен? Камеры работают круглосуточно. Бернард улыбнулся — слишком самоуверенно, слишком спокойно, будто пришёл не в запретное время ночи, а на чай к старому другу. И в эту секунду Оливер впервые ощутил странное, тянущее чувство — будто Бернард пришёл не просто так. — Я проверил три раза, — Дон приложил палец к губам, изображая «тсс, секрет», и задорно подмигнул. От этого жеста Оливер почему-то почувствовал, как внутри подкрадывается неприятный жар — смесь смущения и недоверия. — Ты… следил? — он скрестил руки, пытаясь выглядеть максимально холодно. — Наблюдал, — исправил его марсеновец, легонько хлопнув по плечу, будто они знакомы сто лет. — Расслабься, я сюда не взломы устраивать и не разносить твою комнату пришёл. — Слишком серьёзно звучит для тебя. — Согласен, — Бернард прошёл дальше, словно осматривал музейную экспозицию, «комната сына ректора», — будь всё по-моему, я бы заказал клоунов, выставил их у фонтана вместо оркестра… а пока все либо хохочут, либо пытаются их угомонить — спокойно обчистил бы полисы и оставил парочку милых «подарочков». Он сказал это так убедительно, что, если бы не громкий смех на весь этаж, можно было бы заподозрить, что он и правда так делал. Оливер резко рванулся, пытаясь заткнуть ему рот. Не найдя ничего лучше, он вжал три тающие конфеты прямо ему в губы. Бернард чуть не подавился смехом и шоколадом одновременно. — Ух ты… — промямлил он, слизывая налипший шоколад с губ и тянувшись к желейной вишне. — Прячешь сладости? Оливер открыл рот, чтобы раздражённо ответить «мои стратегические запасы, руки убери», но проглотил слова: — Это… запасы на ночь. Иногда подтягиваю, если скучно. У меня есть коробка. Туда иногда подкидываю новые сладости. — Покажешь? — Бернард уже искал глазами, где таится «сокровищница». — Только если пообещаешь не звать сюда своих клоунов, чтобы обчистить эту коробку, — Оливер не удержался от слабой усмешки, вспоминая абсурдную шутку. — Обещаю… почти, — уже не слушая, Бернард тянулся за раскрошенной плиткой молочного шоколада. Вздохнув, Оливер достал коробку из-под кровати и аккуратно отклеил декоративный скотч, будто снял печать с секретной лаборатории. Внутри лежали карамельки, печенье с малиновым джемом, несколько редких сладостей — те, что он берег «на чёрный день». Он добавил угощения на тарелку. — Ты в Академии всего месяц, а уже знаешь, как выживать, — заметил Дон между делом. — А я будто на чужой территории. — Ты и есть на чужой территории. Точнее — на чужом полисе. — Даже если я пришёл к сыну ректора? Оливер слегка усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. — Особенно к сыну ректора. И в этот момент между ними будто повисло короткое, тяжёлое молчание — не враждебное, а какое-то… внимательное, настороженное. Будто Бернард пришёл сюда не только за шоколадом. Будто хотел сказать что-то ещё — но пока не решался. Бернард закинул пару карамелек в рот, пытаясь раскусить их зубами, но они лишь жалобно хрустнули и тут же отказались поддаваться. Пришлось рассасывать, морщась и чуть щурясь. — Горьковатые, — наконец сказал он, когда карамель распалась на песок и растворилась. — Нравится? — Оливер уже взял пустую упаковку, чтобы запомнить марку и потом купить ещё — специально для Бернарда, но тот перебил: — Нравится, что ты их прячешь, — он запнулся, бросая в рот кислую ленту, — Прям как маленький хомячок. Это мило. — Не говори так, — Оливер вжал подбородок, будто хотел спрятать реакцию. — Хочу знать больше, — не отставал Бернард. Оливер моментально заливается красным, пряча глаза и с шумом мнёт пустые обёртки, лишь бы занять руки. — Зачем? — спросил он почти неслышно из-за громкого шуршания. Бернард проглотил остаток кислоты, взглянул на него чуть мягче, чем обычно: — Потому что ты единственный, кто не пытается мне понравиться. — Может, я просто не умею? — тихо выдохнул Оливер. — Вот это и нравится, — хрипловато усмехнулся Дон. Он пересел на кровать — ближе к центру, туда, где валялась кучка бумаг. На них были графики, статистика, кривые и заметки преподавателей. Он узнал их, потому что видел у себя такие же, но всё равно с любопытством спросил: — И что ты с ними делаешь? — он пролистал математику, историю, потом поднял взгляд. — Я свои сразу выбрасываю. — Анализирую, — Оливер скептически выгнул бровь, будто вопрос был слишком очевидным. — Не хочу отдавать первое место Котийяру. Или сестре. Не хочу падать в рейтинге. — Ну… с таким то отцом, — произнёс Бернард, но слова прозвучали слишком громко. «С таким то отцом» — чтобы он хоть раз похвалил. Чтобы не получить ледяной взгляд и лекцию вместо «молодец». Чтобы вообще заметил. Оливер вздрогнул — совсем незаметно, но для внимательного человека этого было достаточно. — Не надо о нём, — тихо сказал он и сел рядом. Бернард понял. Быстро отбросил бумажки на тумбочку, словно выбросил тему разговора. — Хорошо. Давай о тебе. — О чём? — О чём-нибудь, — он подсел ближе ещё на ладонь, — или давай сыграем во что-то? Оливер моргнул, явно не ожидая такого. Играть? С ним? Сейчас? В его комнате? — У меня только карты… — И-де-а-ль-но, — протянул Дон, улыбаясь каждой буквой. Он уже перемещался к краю кровати, пока Оливер тянулся к нижнему ящику тумбы. — Я не азартный, — мягко соврал Брум, садясь напротив, упираясь в подушки и изголовье. — А я азартный за двоих, — без стыда ответил Бернард. Он перехватил колоду, ловко перетасовал, выкинул лишний шум мыслей и взглянул на младшего через карты. Козырь был открыт — игра начиналась. Оливер потянулся за первой картой, но Бернард остановил его руку, едва коснувшись ладонью. Не хватая — касаясь. Оливер замер. — У меня есть условие, — тихо сказал Дон. — Если я выиграю, ты расскажешь один секрет. Оливер сжал край подушки, растерялся. — А если выиграю я? — Тогда я рассказываю два, — Бернард усмехнулся, явно наслаждаясь тем, как Оливер меняется в лице. — Так же нечестно. — Абсолютно, — шепнул старший, не убирая руки с его ладони. — Но зато интересно. Каждый собрал себе по шесть первых карт. Игра шла быстро, почти без слов. «Банк» пустел стремительно, карты уходили в отставку так же быстро. Оба знали правила до автоматизма — без всплесков эмоций, без выданных реакций. У Оливера остаётся одна карта — крестовая десятка. Какие карты у Бернарда — неизвестно. Бернард кладёт перед ним бубнового короля. Оливеру нечем отбиться. Приходится забрать его — и следом червовую даму. Он проигрывает с тремя картами. Пока Дон пытается собрать огромную перемешанную кучу, Оливер тихо произносит: — Я испытываю тревогу, когда меня хвалят, — выдохнул он на одном дыхании, опуская голову. — Потому что думаешь, что это не по-настоящему, — спокойно ответил Бернард. — Так заметно? — Да, — без эмоций сказал Дон. — Когда речь заходит о твоих успехах, ты будто ждёшь удара. — Ты… — Оливер не мог подобрать слова, объясняющие его состояние. — Такое чувство, что ты знаешь меня лучше меня самого. — Не всё, — мягко, но настойчиво ответил Бернард. — Но скоро узнаю. Эта последняя фраза кольнула Оливера тревогой. Он заставил себя не накручивать, как обычно, и просто сменил тему: — Хочешь второй раунд? — Не устал? — Не особо, — Оливер помогал собирать непослушные карты. — А что? — С тобой уютно. Оливер смущённо отмахнулся и поспешно передал сложенную колоду Бернарду. — Ещё один раунд, — решительно сказал он. Сейчас ему действительно хотелось выиграть. — Ставки те же? — Дон взглянул на него задорно, перетасовывая карты. — Думаю, мы оба скоро останемся без секретов. — Тогда… — Бернард выставил «банк» и козырь между ними. — Пусть ставки станут интереснее. — Например? — Оливер взял первые шесть карт. — Выигравший выбирает, что рассказывает другой. Оливер медленно кивнул, обдумывая правило. Шанс хороший: два секрета — отличный материал, чтобы потом поддеть Бернарда. Главное — выиграть. — Договорились. — Тебе холодно? — внезапно спросил Дон. — Я не чувствую холода. — Мне не холодно, — выдавил Оливер. Бернард протянул руку и кончиком пальца коснулся кончика его носа. Оливер удивлённо уставился на него, ожидая объяснений. — Нос тёплый, — сказал старший как факт. — Всё нормально, — чуть увереннее произнёс Оливер. Игра продолжилась. «Банк» снова опустел, карты перекочёвывали из рук в руки, пока они не решили перемешать оставшиеся девять и раздать по три. Оставшиеся три ушли в «банк». Бернард выигрывает — вытащив сильные карты, оставив Оливера с самыми слабыми. Бернард торжествующе раскидывает карты и, спустя секунду, мягко гладит Оливера по плечу. — Ты рассказываешь желание, которое я выберу. Оливер тяжело выдохнул, поднимая на него расстроенный взгляд. — Что делает тебя счастливым? — Хм… не знаю, — он нахмурился. — Не задумывался. — Не торопись. Подумай. Оливер задумался. Деньги? Оценки? Успех? Всё это он получал всю жизнь — и всё это было мимолётным, почти пустым. Что он не получал? Возможности быть услышанным? Понятым? Любимым? Эти чувства казались ему чужими, будто из другого языка. — Наверное… — медленно начал он, выбирая убедительные слова. — Когда меня слушают. Не перебивают. — Как сейчас? — Да. Как сейчас. Бернард ухмыльнулся, словно каждое слово Оливера — часть пазла. Пока пазл маленький, но с каждым признанием становится сложнее, объёмнее — и именно он его собирает. — Тогда я рад быть тем, кто слушает. — Не подстраивайся под меня, — спокойно отозвался Оливер, аккуратно собирая колоду. — Мне просто интересно, — протянул Бернард мягким, почти невинным голосом и подался к нему ближе. Оливер отодвинулся, слегка ложась на подушки. Бернард отступил — но совсем немного, явно не собираясь возвращаться на прежнее место. — Хочешь третий раунд? — Оливер снова попытался сменить тему, когда обстановка накалилась в куда более личную сторону. — Хочу любую возможность быть с тобой дольше, — Бернард вновь подался к нему, но Оливер уверенно выставил руку. — Твои слова дешевле воздуха, — хлёстко ответил Брум. Бернард обиженно отступил — поспешил. Он видел: Оливер ещё не готов. — Ты опять дрожишь. — Это не из-за холода, — спокойно признал Оливер. Он дрожал от странного, втягивающего чувства, которое приносил с собой Бернард. Становилось беспокойно, когда тот приближался так легко, будто имел на это право. — Тогда из-за чего? — не отступал Бернард. — Ты слишком внимательно меня рассматриваешь. — Ты слишком красивый, чтобы не рассматривать. Оливер тяжело выдохнул, понимая, что Бернард намеренно переводит разговор в сторону. — Повторюсь, — твёрдо сказал он, — твои слова звучат дешево. Могу поспорить, ты говоришь подобное каждому. Бернард заметно напрягся. — Нет, — он подвинулся вплотную, взгляд стал твёрдым. — Только тебе. Оливер попытался отодвинуться, но упёрся спиной в изголовье и мягкие подушки, что лишь смягчили давящее ощущение. Дон устроился между его ног, ставя младшего в неуютное положение. Он наклонился ближе, стараясь рассмотреть в тусклом свете каждую эмоцию на лице Брума. — У тебя был кто-то близкий? — нарушил тишину старший. — В каком смысле? — В любом. — Нет… — Оливер сжался под его вниманием. — Я не умею… «Любить?» — проскользнуло в голове у Бернарда. — А может… — он подался ещё ближе, и Оливер полностью лёг на подушки, — ты просто не пробовал? Это приятное чувство. — Ты играешь нечестно… — Почему? — Ты читаешь людей. Бернард улыбнулся — не отрицая. — Тебя сложно прочитать. — Боюсь, тебе не понравится то, что ты там найдёшь, — тихо сказал Оливер, вжимаясь в подушки, сердце неслось в бешеном ритме. Бернарду достаточно было чуть наклониться, чтобы его лоб почти коснулся Оливерова. Он промолчал — и это молчание сказало куда больше. — Будем играть? — неожиданно спросил Дон. — Не могу сосредоточиться. — Тогда не будем. — Он отложил колоду на тумбочку. — Давай поговорим. — Ну давай. — Каким ты был до Академии? — Никаким, — устало выдохнул Оливер. Это была правда. Он действительно был «никаким». Удобным. Тихим. Правильным. — Оливер… — Бернард наклонился ближе, видя, как брови младшего болезненно сдвинулись. Он прилёг на его грудь, осторожно — не всем весом — чувствуя учащённые удары сердца. — Правда, — тихо сказал Оливер. — Я был просто удобным. — А сейчас? — Сейчас?.. — он приложил руку к собственной груди, будто пытаясь усмирить бешеный ритм. — Сейчас я впервые чувствую то самое… «приятное чувство». Бернард едва заметно усмехнулся и накрыл его ладонь своей — горячей. Теперь он лежал полностью на Оливере, забирая его тепло, будто нуждался в нём. — Это странно, — сказал Оливер спустя минуту. — И страшно. — Почему? — Не знаю… — он уткнулся лицом в его волосы, прикрыв глаза. — Никогда не чувствовал ничего подобного. — Что именно? — Бернард поднял голову, стараясь увидеть его глаза. — Тепло? Другого человека? Любовь…? — Любовь? — Оливер устало покачал головой. — Не верю в неё. — Тогда… — Бернард приподнялся, их лица оказались напротив, дыхания смешались. — Позволь мне доказать. Он не стал ждать ответа. Наклонился и провёл щекой по его щеке, оставив тёплый след. Коснулся носом его носа, мягко потёршись. Оливер чуть вздрогнул, зацепился руками за плечи Дона. Бернард поцеловал его висок, щёку, уголок губ. Трепетно, почти спрашивая. Когда он коснулся губ, Оливер еле слышно вдохнул. Бернард тепло улыбнулся — и накрыл его губы долгим, горячим поцелуем. Нежным, без нажима. Он не торопился, просто чувствовал его — этого гибкого мальчика под собой, ещё минуту назад дрожащего. Его глаза, полные сомнений. Его руки, что теперь сами тянутся к нему. Оливер обвил руками его шею, притягивая ближе, раздвинул ноги, позволяя Бернарду лечь удобнее. Тот обхватил ладонями его горящие щеки и мягко отстранился. Оливер шумно облизал губы, будто пробуя их вкус заново. — Ты тёплый… — прошептал Бернард у уха. — Ты сам горячий… — так же тихо ответил Оливер. Они встретились взглядами — коротко, остро — и снова притянули друг друга в поцелуе. Этот был уже другим: короче, жаднее прежнего, плотнее, наполненный нарастающим желанием. Поцелуи множились: сначала по линиям лица, затем ниже — на шею, в ложбинку между ключиц. Но в отличие от тёплых, лёгких касаний по щекам и губам, от которых Оливер сразу таял, здесь он напрягался, извивался, будто тело пыталось одновременно и тянуться к нему, и отступить. Пока терпение не лопнуло. — Бернард… — выдохнул он, когда тот оставлял поцелуй за поцелуем на веснушках правой ключицы. — Это слишком. — Останови меня, — прошептал Дон, отрываясь от его горячей кожи. — Мне… — Оливер запнулся, — правда пора спать. Он сжал плечи Бернарда с неожиданной для себя силой. — Уже? — тихо, почти разочарованно. — Если я сейчас не лягу — завтра усну прямо на лекции. Бернард резко поднялся, и место, где секунду назад лежало его тяжёлое тёплое тело, мгновенно охладило кожу. — Я понял, — бросил он сдержанно. Усталость или обида — было сложно различить. Оливеру стало горько, поэтому он потянулся и осторожно взял его за ладонь: — Не обижайся. — Я не обижаюсь. Просто… — он выдохнул, — не хочу уходить. — Я… — Оливер сглотнул, собирая смелость, — тоже не хочу, чтобы ты уходил. Бернард вскинул взгляд. — Тогда почему? — грубее, чем хотел, сорвалось у него. Оливер мгновенно отдёрнул руку, оставив пальцы Бернарда в холоде. — Просто… — он не знал, как объяснить. «Потому что мы оба парни? Потому что я не умею? Потому что это может стать ошибкой?» — всё звучало как жалкие оправдания. — Если мы продолжим, я точно не усну. Бернард тихо усмехнулся. Почти без звука, почти без злости. — Хорошо. Пауза. — Ты придёшь завтра? — Оливер спросил слишком по-детски, но уже не мог иначе. — Ты хочешь, чтобы я пришёл? — …Да, — честно и радостно. — Тогда приду. Бернард поднялся и направился к выходу. Подхватил свитшот, накинул на плечи, забрал оставленный на полке телефон. Остановился у двери и прислушался к коридору. В этот момент за его спиной тихо раздалось: — Спасибо за вечер. Он повернулся и мягко коснулся плеча Оливера. — Это тебе спасибо… — начал было он, но Оливер перебил: — Тогда будем считать, что нам обоим повезло. На лице Брума появилась улыбка — светлая, чистая, такая, какой он давно никому не дарил. — Спокойной ночи, Бернард. — Спокойной, Оливер. — До завтра? — уточнил младший и снова взял его за руку, ненадолго. — До завтра, — подтвердил Дон. Бернард приоткрыл дверь, выждал, прислушиваясь к шагам за стеной, потом скользнул вдоль стены так тихо, что даже лампы с датчиками движения не зажглись. Он растворился в тёмном коридоре, направляясь к пожарной лестнице. Когда его фигура исчезла, Оливер больше не пытался стоять — он просто опустился обратно в кровать. Тепло от поцелуев ещё горело на коже. Оливер, едва прикрыв за Бернардом дверь, будто потерял опору — ноги под ним подогнулись, и он неловко, почти спотыкаясь о собственный плед, ввалился на кровать. Матрас мягко проглотил его, а лёгкие вдруг вспомнили, что им вообще-то нужно дышать. Воздух шёл горячими, сбивчивыми порциями, грудь поднималась слишком часто, а лицо горело так, будто оно всё ещё было под чужими поцелуями. Он прижал ладони к щёкам — они были раскалёнными. «Спокойно… спокойно…» — но спокойствия не было. Его трясло от стыда, от волнения, от какого-то странного счастья, которое давило в груди и не давало выдохнуть ровно. Это же был… первый. Первый поцелуй. И именно Бернард… Бернард Дон — наглый, самоуверенный, слишком взрослый, слишком смелый — взял и просто украл его, будто это нечто само собой разумеющееся. И ещё хуже — Оливер позволил. Даже поддался. Даже хотел. Он закрыл глаза, вспоминая это прикосновение — мягкое, а потом более настойчивое, а потом горячее, когда поцелуи поползли к шее. Его передёрнуло — не от страха, а от слишком яркого, непривычного ощущения. Мурашки всё ещё жили на плечах там, где касались руки Бернарда. И он улыбнулся. Глупо, по-детски, так, как давно уже не умел. «Мой первый поцелуй…» — и сердце будто перевернулось в груди. Он не планировал так. Вообще. Ещё утром он почти чётко знал, что будет играть, хитрить, аккуратно подталкивать Бернарда туда, куда нужно. План манипуляции был аккуратным, логичным, даже умным — и теперь казался жалкой бумажкой, размокшей под дождём. Бернард своим тяжёлым телом, своими тёплыми руками, своим голосом, который опускался до шёпота… просто вышиб из него весь этот план, вычеркнул, как будто его никогда не было. Оливер попытался вспомнить, зачем хотел манипулировать — но память отказывалась выдавать мотивацию. Слишком много света, тепла и… дрожи внутри. Он уткнулся лицом в подушку и тихо хмыкнул: — Я идиот… Но счастье — мягкое, тягучее, как мёд — растекалось по груди. Счастье, что он понравился Бернарду. Что Бернард не хотел уходить. Что завтра он придёт. Что… что это было по-настоящему. Оливер перевернулся на спину, прижав ладонь к губам. Они всё ещё словно горели. И он, сам того не замечая, снова улыбнулся. В этот момент он впервые за долгое время уснул без страха, без тяжёлых мыслей, без схем и планов. Он уснул счастливым.