Кукловод

Голос преподавателя тянулся где-то спереди, растекался по стенам, цеплялся за доску и возвращался эхом, в котором слова уже теряли смысл. Оливер сидел, подперев щёку ладонью, и старался смотреть в тетрадь. Начатый конспект был перед глазами. Он даже что-то писал: аккуратно, машинально, не вдумываясь. Буквы поплыли. Сначала это было просто моргание. Потом тяжесть век. Ручка замерла в пальцах, скользнула по бумаге, оставив кривую линию. Он задремал. Ненадолго. Ему казалось на секунду, на две. На чуть-чуть. — Оливер? Он медленно раскрыл глаза, приподнял голову, которая совершенно не хотела держаться на весу. Сердце стукнуло сильнее, чем обычно. Оливер огляделся: ряды парт, знакомые спины, кто-то зевает, кто-то лениво листает конспект. Ничего не изменилось. От этого стало чуть легче. Сердце всё же вернулось на своё место. Он опустил взгляд в тетрадь. Половина страницы была исписана ровным почерком, чуть ниже слова начали съезжать, буквы прыгать, а дальше и вовсе пусто. Последняя фраза обрывалась на середине слова. Он не помнил, о чём вообще шла речь. — Ты уснул, что ли? — шёпотом, с кривой усмешкой, бросил однокурсник слева, наклоняясь ближе. Оливер медленно моргнул, будто слова доходили не сразу.       — Нет, — автоматически ответил он. — Задумался.       — Ага, — хмыкнул тот. — Говорят, ты вообще весело время проводишь.       — В смысле? — Оливер нахмурился, чувствуя, как внутри всё подозрительно сжалось.       Парень скосил на него взгляд, будто решая, стоит ли продолжать.       — Ну… — он понизил голос. — Говорят, ты трахался в клубе, да? Мир на секунду дёрнулся.       Оливер уставился на него, не моргая. Слова дошли не сразу, будто их нужно было перевести с чужого языка.       — Что?.. — вырвалось слишком тихо. Готье, сидевший спереди, перестал писать и медленно повернул голову. Леон тоже обернулся, нахмурившись, явно уловив обрывки разговора.       — Это правда!? — взревел Леон шёпотом.       — Что он несёт!? — требовательно, почти в полный голос, сказал Хитклиф. Оливер открыл рот, но не нашёлся. В голове было пусто и слишком шумно одновременно. Слухи. Опять. Или уже не «опять»? Преподаватель поднял голову на шум, стоявший от пятого ряда.       — Оливер Брум, — голос преподавателя резко прорезал гул аудитории. — Ответьте, пожалуйста. Он вздрогнул.       — Я… — он поднялся слишком медленно, будто тело сопротивлялось. — Сейчас.       — Вы готовились к занятию? — спокойно, но холодно спросили с кафедры. Оливер сглотнул.       — Ну… да, — он на секунду глянул в тетрадь. — Читал… один раз. Рядом с ним кто-то громко хмыкнул.       — Один раз, — повторил преподаватель. — Тогда прошу, продолжайте мысль.       Оливер замолчал. Слова не складывались. Формулы, термины, определения – всё будто вымело из головы. Он точно видел их в файле, предоставленном профессором. Он стоял, ощущая, как на него смотрят: кто с интересом, кто с насмешкой, а кто-то уже с готовым выводом.       — Садитесь, — спустя паузу сказали ему. — И подготовьтесь лучше к следующему разу. Он сел, чувствуя, как пульс отдаётся в висках и где-то под рёбрами неприятно ноет. «Это из-за последнего похода? Или ещё с прошлого раза?» Он попытался убедить себя, что это еще старые, двухнедельные слухи это оставшиеся обрывки чьих-то фантазий, домыслы. Но тогда они не лезли к нему лично. Да, в этом была своя неприязнь, но теперь это куда омерзительнее, чем молчание. Через несколько минут к нему снова наклонился однокурсник. Даже заметив ступор Оливера, тот не остановился:       — Слушай… ну ты правда там был? В том месте? Оливер медленно сжал ручку так, что пальцы побелели. Нет. Вряд ли это уже не совпадение.       — Да что ты хочешь от меня!? — сорвался он. — Не был я там! Не был! — прошипел зло, стараясь не поднимать голос.       — Все старшие об этом говорят, — почти невинно пояснил однокурсник, будто оправдываясь.       — Какие старшие? — вмешался Готье, приподнимая голову. — Я могу узнать.       — Не надо, — резко прошипел Оливер. Готье посмотрел на него ещё секунду, затем молча отвернулся и принялся дописывать упущенное с доски, будто разговор его больше не касался.       — Оливер… — тихо позвал Леон, наклоняясь ближе. — Откуда вообще такие слухи?       — Хотел бы я знать… — устало уронил Брум голову на парту. Леон немного помолчал, покрутил ручку между пальцами, будто подбирая слова.       — Ну… они же не могли появиться просто так, — осторожно продолжил он. — Может, кто-то был похожий на тебя? Вот и спутали. «Ага. Сам на себя похожий. Припёрся без маскировки. Узнали буквально сразу. И почему сразу «трахался»? В последний раз я только пил. Трахнулся я у Бернарда, а не в клубе. Это вообще другое.»       — Может… — неохотно согласился Оливер, не поднимая головы. Леон кивнул, словно зацепился за этот ответ.       — Если это был не ты, — он виновато улыбнулся и слегка склонил голову, — то волноваться не о чем, правда? «Почему он говорит вопросом? Проверяет? Если подтвердится, то ему будет проще отдалиться. Логично. Я бы и сам так сделал, будь на его месте кто-нибудь другой.»       — Правда… — Брум попытался растянуть губы в улыбке, но она вышла настолько вымученной, что он тут же уставился в тетрадь, делая вид, что слушает преподавателя.       Краем глаза он заметил короткую «игру взглядов» между Готье и Леоном. Без слов, но слишком понятную: «Это правда?» «Не знаю» «Посмотрим» «Да, посмотрим». «О чём они думают? Они уже были свидетелями прошлых слухов, а теперь всё стало только хуже. Только гаже. Наверняка решают, как бы поскорее отдалиться, чтобы на них это не перекинулось.» Горло неприятно сжалось. «Я снова останусь один. Как в детстве. С полными карманами чужой лжи и насмешек. Снова буду тенью Оливии. Или её собачкой на побегушках. Всё ведь правда циклично…»

***

      — Почему слухи не утихли, а наоборот ужесточились?.. — тихо отозвалось эхом между дверцей шкафчика и Леоном.       — Не знаю… — прилетел быстрый, почти бездумный ответ. — Видел? У него голова грязная. Будто дня три не мыл.       — Да ну… — удивился Готье.       — Да, — еле заметно кивнул Кагер. — И мешки под глазами сильные.       — У тебя тоже вечные мешки под глазами, Леон, — спокойно заметил Хитклиф, аккуратно складывая брюки академической формы. — У меня они тоже иногда бывают.       — Ну… — Леон резко вскинул голову, проверяя, не стоит ли за спиной Оливер. — И одежда аж под горло. Разве он не говорил, что ненавидит, когда его что-то душит?       — Не помню такого, — Хитклиф поправил воротник пиджака, повешенного на внутреннюю вешалку. — А было что-то под кофтой? Ну… синяки или… засосы… — закончил он таким шёпотом, что губы едва шевельнулись.       — Не видел… — Леон недоверчиво отстранился и оглядел Готье.       — Как вообще такое вышло!?       — Мы не знаем, правда это или нет, — отметил Леон.       — Ну и что? Но ведь не просто так об этом говорят на каждом углу! — Готье начал рыться в сумке в поисках расчёски и заколки. — Сегодня утром даже Люмьер и Оскар, которые друг друга терпеть не могут, шептались о том, с кем Оливеру «посчастливилось» провести ночь. Их, правда, резко прервал Гедеон. Сказал, чтобы не опускались ниже плинтуса и не превращались в «клуб молодых сплетниц Венериана».       — Тот парень… — начал Леон. — Он говорил, что старшие знают. Давай расспроси Люмьера. Он точно в курсе всего, что творится в Академии. Мне кажется, этот «клуб сплетниц» вообще был создан кем-то из его родственников.       — Ну, я-то спрошу, — Готье собирал передние пряди заколкой на макушке. — Но Люмьер не из тех, кто делится информацией с каждым встречным.       — Но ты не «каждый встречный». Ты его подопечный.       — Вот именно, — вставил Хитклиф. — Беря у него информацию и передавая Оливеру, я напрямую затягиваю его в эту кашу грязных слухов. Я не хочу этого. Лучше подождать, пока кто-то разболтает всё сам.       — Кто-то… — задумчиво повторил Леон. — Кто-то вроде Бернарда Дона. Тот, кто знает больше всех и легко делится информацией.       — Да, но я с ним не особо знаком…       — Зато я знаком, — обнадеживающе ответил Кагер. — Надо подловить его на перемене и в лоб спросить, что произошло.       — Как думаешь, с кем он мог?.. — начал Готье, не скрывая любопытства.       — Если это правда, — ответил Леон, — то, скорее всего, со старшекурсником. Они первыми это подхватили.       — Старшекурсники… — повторил Готье, и взгляд его поплыл.       — Готье? — окликнул Леон. — Не надо фантазировать.       — Он, наверное, с Марсена, — продолжил Хитклиф. — Какой-нибудь проблемный тип, который может грубо уложить на кровать...       — Готье! — шикнул Кагер. — Перестань. Хитклиф сдался, примирительно подняв ладони.       — Ладно, — он закатил глаза. — Интересно, ему хоть понравилось? Леон уставился на него с откровенным недоумением, потом отвел взгляд.       — Ну… — замялся он. — Наверное, да. Старшие же опытные…       — Вот и я о том. Пока мы ночами зубрили параграфы, он, значит, лежал в полном блаженстве мокрого мине... Готье резко замолчал, притянул ладонь к губам и отвернулся к шкафчику. Слишком поздно. Оливер стоял прямо за ними. Он смерил их тошнотворным, холодным взглядом, перекидывая рюкзак с плеча.       — Шушукаетесь, да? — голос был ровный, но с надломом. — Гадаете, кто меня выебал? Он прошёлся по ним взглядом с ног до головы.       — Мерзость. Вы все до единого — мерзкие. Может, это вы и пустили слухи, а?       Он швырнул рюкзак на длинную лаву и распахнул первый попавшийся шкафчик так, чтобы стоять к ним спиной. «Вот и всё. Всё, блядь. Докатился. Даже друзья обсуждают это. С кем? Как? Интересно вам, да? Нет бы, поддержать, а не самим искоса поглядывать на меня. Ублюдки. Вы все ублюдки. И те кто первые об этом заговорили, и те кто продолжают говорить. Хоть каждому бери и глотку вырывай.» Оливер стянул форменную жилетку, небрежно закидывая её в самую глубь верхней полки. Он подобрал рюкзак и раскрыл его, доставая мешок со сменной одеждой и обувью. Аккуратно сложенные двойные шорты и футболку он сжал в руке, разрушая эту короткую идиллию гладкой ткани. Кроссовки грубо полетели на пол. Оливер потянулся к заправленной водолазке и замер, будто руки внезапно отказались слушаться. Засосы. Они были везде. Яркие, слишком заметные, такие, что сразу притянут взгляды и вынудят сделать единственный вывод – отдался. Уже не важно где. И даже не важно кому. Важно лишь то, что отдался, и слухи моментально подтвердятся. Оливер спокойно поднял сменку и быстрым шагом поспешил к мужскому туалету, который граничил с раздевалкой. Он не успел войти внутрь, как его догнал Леон.       — Оливер? — Кагер придержал рукой дверцу. — Что случилось? Оливер уперся ладонями в край керамической раковины, тяжело дыша и глядя на Леона плаксивым, стеклянным взглядом.       — Мне… — он громко сглотнул и опустил голову, голос задрожал, — Плохо стало. Резко.       — Плохо как? — Леон попытался схватить его за плечо, но Оливер отшатнулся и прижал ладонь ко рту.       — Сейчас вырвет, — быстро протараторил Брум, хватая ртом воздух. — Ох… Леон нахмурился и резко метнулся к выходу.       — Я сейчас. Едва за ним закрылась дверь, Оливер рванул к кабинкам, захлопывая замок и крышку унитаза. Сев, он силой стянул с себя удушающую водолазку. Ненависть к ней сейчас была равна ненависти ко всем слухам. Он наконец смог выдохнуть. Будто вместе с тканью скинул хотя бы часть этого утра. Дверь снова скрипнула. Оливер сполз на пол, поднимая одежду выше. Леон дёрнул ручку кабинки, но та не поддалась.       — Я принёс воду, — взволнованно сказал он, снова дернув замок. — Тебе нужна помощь?       — Нет… — поспешно ответил Оливер, проверяя защелку. — Оставь на полу.       — Оливер! Покажись, что с тобой всё… Он не успел договорить, как Оливер издал фальшивый кашель и звук рвотного позыва. Этого хватило.       — Леон… — выдохнул он чуть тише, — Мне уже лучше… Я сейчас выйду. Иди, а то опоздаешь.       — Но…       — Иди! — рявкнул он хрипло. Леон постоял ещё секунду и нехотя ушел. Закрывшаяся дверь стала для Оливера сигналом: он поднялся с колен и продолжил переодеваться. Он ещё раз взглянул на грудь: засосы начинали желтеть, укусы больше не саднили, как вчера. Оливер сжал ладони на груди, будто хотел отгородиться от всего этого. От людей. От взглядов. От того, что теперь стало доказательством их гадости. Он развернул футболку. Снова под горло. Слишком плотная. Такая, что легче прогулять физкультуру, чем выдержать в ней весь урок. Вот только прогуливать нельзя. Он обещал Оливии, что больше никаких пропусков. Только нормальная учёба. Стянув брюки и натянув двойные шорты, он подхватил вещи и бутылку с водой, оставленную Леоном. Выходя, подошёл к раковине и вылил половину содержимого. Если будет мало – неубедительно. Слишком много – подозрительно. Он умыл лицо и растёр щёки, пока те не налились краснотой. С мокрым лицом Оливер вернулся к шкафчику.       — Спасибо, — тихо сказал он, протягивая Леону бутылку. — Мне уже лучше.       — Уверен? Что ты ел сегодня? — не отставал Кагер.       — М-м… — промямлил Оливер, судорожно придумывая причину. — Утром съел печенье с молоком. Оно оказалось просроченным. Не доглядел.       — Как так, Оливер…       — Ничего страшного, бывает, — ответил он, затягивая шнурки на кроссовках. — До звонка три минуты. Пошли. «Хуёвый день.» Оливер мельком взглянул на наручные часы, представляя сколько ещё терпеть находится в Академии. «В принципе как и все предыдущие.»

***

Цикл. Он же – теория вероятностей. Он же – чувство дежавю. Будто не месяц назад Оливер стоял в Сенате перед огромным экраном рейтинга. Будто не он тогда искал глазами знакомые лица, в том числе и Оливию. Сейчас же ему хотелось забиться в угол и не видеть никого. Он мог бы остаться в полисе и спокойно посмотреть прямой эфир в одиночестве, но Леон уверенно вытянул его оттуда, – по его мнению, из душной комнатушки, – чтобы «проветрить голову» и убедиться, что слухи, кажется, начинают стихать. Они стояли у стены, рядом с висящими экранами расписаний и будущего полного рейтинга, наблюдая, как через главный вход почти демонстративно проходит Скэриэл чуть ли не под руку с Гедеоном.       — Гедеон зол, — заметил Леон, глядя, как Лоу задорно подмигивает старшекурсникам и высовывает язык. — В прошлый раз ты говорил, что он был к нему добродушен.       — Видимо, сегодня не судьба, — сухо отозвался Оливер. Кагер хмыкнул и вдруг обернулся налево, рявкнув приветствие и активно замахав рукой. Идущий им навстречу Эллиот Лафар заставил Оливера едва заметно напрячься, задержать дыхание.       — Ты подстриг волосы!? — взревел Леон. — Хорошая длина. Тебе идёт.       Эллиот смахнул укороченные пряди с плеча, заправляя их за ухо.       — Всего лишь кончики, — сказал он. — Привет, кстати.       — Привет, — равнодушно ответил Оливер, тут же мысленно отметив: «На Гедеона стал похож. Если ещё волны навить и укоротить сантиметров на пять.»       — Давайте спустимся вниз? — предложил Эллиот. — Оттуда потом проще выйти.       — Да, почему не…       — Мне и здесь нормально, — перебил Оливер, не давая Леону договорить. — Если вы хотите – идите. Я вас не держу.       — А ты? — заинтересованно спросил Лафар.       — Не хочу, — повторил он, уже грубее. — Идите.       — Ты не хочешь быть в центре социума? — продолжил Эллиот. — Я понимаю, сплетни вещь неприятная, но с ними можно жить.       Оливер буквально закипал.       — Про меня в школе тоже всякое говорили за спиной. Я просто не слушал…       — Что ты импотент или что у тебя вместо члена – вагина? — резко перебил Брум.       — Оливер! — вмешался Леон, но было поздно. Эллиот замер, ошарашенно глядя на него. Несколько секунд он просто молчал, потом быстро выдохнул:       — Я буду внизу, если что.       — Ты всегда внизу, Лафар, — бросил Оливер ему вслед. — На верхнюю позицию ты не тянешь.       — Оливер! Что ты творишь!?       — А что? — спокойно ответил он, скрестив руки на груди. — Я не просил дешёвых советов из первой вкладки интернета.       — Он тебе ничего не сделал! — не унимался Леон. — Вы оба жертвы буллинга. Почему не выслушать друг друга?       — Не хочу слушать его сопливые истории о том, как его путали с девушкой и выгоняли из раздевалок, — усмехнулся Оливер.       — Его травили не за внешность! — вспылил Леон. — Его травили из-за гиперопеки отца. Его не отпускали без охраны дальше района. Представь: двенадцатилетний Эллиот гуляет за руку с отцом, пока остальные носятся по дворам. «Как трогательно. И это должно было меня растрогать? Серьёзно?»       — Стыдоба, — коротко и холодно сказал Оливер.       — Оливер… — Леон покачал головой. — Стыдоба – это унижать других, когда сам недалеко ушёл. Он развернулся и поспешил догонять Эллиота.       — Ты меня с Готье тоже обсуждал! — выкрикнул ему вслед Брум. — Тогда мы все подходим под это звание – «сты-до-ба»! Он нарисовал в воздухе квадратик двумя пальцами, будто заключая в него себя, Леона, Готье и Эллиота. Кагер оглянулся, бросил на него колкий взгляд и показал средний палец.       — Туда тебе и место… — прошептал Оливер, криво ухмыляясь, радуясь что смог зацепить их, — Вам всем туда место. «Да отвалите от меня.» Он насупился, прокручивая в голове весь разговор. Он был неправильный и где-то глубоко внутри Оливер это понимал. Из-за его проблем начинали страдать другие. Он не мог до конца решить, что правильнее: забить на проблемы, но тогда рано или поздно вылезет Бернард и всё испортит; или забить на Бернарда, который всё равно докопается до него, как бы он ни старался. Все пути снова и снова сводились к Дону, и это злило до дрожи. Он упёрся плечом в деревянный экран стенда объявлений, наблюдая, как включается проектор. До начала рейтинга оставалось примерно десять минут. Скоро всё равно его вывесят на табло. Гул голосов начал нарастать, когда на экране появился таймер отсчёта. Оливер смотрел на быстро меняющиеся цифры, не думая ни о чём конкретном. Просто повторял их про себя. «Сорок шесть… сорок пять… сорок четыре… сорок три… Я точно не буду первым… Тридцать восемь… тридцать семь… тридцать шесть… На первом, наверное, будет Леон. Или Оливия… Двадцать три… двадцать два…» Последняя минута дотикала до конца, и экран развернул эмблему Академии во весь рост. Ректор выглядел строже обычного, будто с каждым новым месяцем ученики расслаблялись всё больше и пропускали всё чаще. Речь была почти такой же, как и в прошлый раз. А вот заместитель ректора остановился на важном:       — Кхм… Я понимаю, что учебный год в самом разгаре, вы устали и начали расслабляться, но пропуски, вещь плохая, — на экране появилась гистограмма с пропусками каждого полиса в сравнении с прошлым месяцем. — Ваши пропуски и последующие отработки напрямую влияют на средние баллы по предметам, а затем на итоговые аттестации. Не все это, к сожалению, понимают. Также напоминаю: гулянки после начала комендантского часа запрещены... «Влияют на средние баллы… на аттестации… Если в ноябре и декабре я не начну нормально работать, даже страшно представить, что выйдет в итоге. За октябрь я закрыл те четыре пары. Надеюсь, их засчитают…» Преподаватели профильных предметов заговорили о типичных ошибках патрициев, о минусах, о необходимости «быть активнее», «участвовать в олимпиадах и конкурсах», чтобы заработать плюсы. Оливер бы и рад блеснуть умом на семинарах, но они почти всегда выпадали на неудобное для него время. Смотреть экранизацию в этот раз было скучно. Он ждал только одного – вывески полного рейтинга. Когда плебеи вынесли огромные распечатанные листы, Брум изо всех сил делал вид, будто ему совершенно всё равно. Будто его вообще не волнуют собственные баллы. В этот момент как раз представляли третьекурсника с идеальными двенадцатью баллами и цитатой: «Во всяком деле, чтобы добиться цели, нужна некоторая доля безумия». Фраза зацепила. Он даже узнал в ней себя. Но то самое «безумие» не гарантировало успеха. Оливер отложил эту мысль на потом. Когда двое плебеев отошли от стенда, он медленно подошёл ближе. Сначала даже не понял, что смотрит не туда. Пробегал взглядом по незнакомым именам и фамилиям. С каждой строкой сердце опускалось всё ниже. Лишь в третьем столбце он нашёл себя. И остатки своей гордости. Он долго смотрел на строку, будто цифры могли измениться, если задержать взгляд. 83 место. Средний балл: 9.4. Во рту пересохло.       — Не может быть… — беззвучно выдохнул он. Кто-то рядом радостно хлопал друга по плечу, обсуждая скачок в рейтинге, но Оливер этого не слышал. В ушах звенело. Девять и четыре. Ещё недавно это казалось бы отличным результатом. Для любого. Кроме него. «Я был первым…» Он сжал пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь, но почти сразу обмяк. Плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Хотелось просто исчезнуть. И это только средний балл. Что будет, когда он увидит полную успеваемость в распечатке? Одно сплошное разочарование. «Я был первым… всего месяц назад. Я был лучшим. А теперь…» Он поднял глаза вверх списка. Леон Кагер — 12.0. Губы дрогнули, пальцы непроизвольно дёрнулись. Оливер медленно закрыл глаза. Сквозь гул голосов прорвался чей-то радостный, слишком громкий голос: ректор поздравлял Леона. Дальше он уже не слышал. «Я знал, что так будет. И всё равно полез.» В голове одна за другой падали линии и вместе с ними он сам. Он мысленно перечислял наказания, как приговор: Никаких пропусков. Никакой усталости. Никакой слабости. Ни шага в сторону. «Я не имею права быть на восемьдесят третьем месте. Я снова должен быть первым.»       — Забавная штука, эти рейтинги, — произнес он между делом. — Сегодня вверх, завтра вниз. Оливер вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Чуть за Брумом стоял Николас Шейл, собрав руки за спиной. Оливер не сразу повернул голову.       — Да… — после паузы отозвался он. — Они… многое показывают.       Николас усмехнулся уголком губ, не глядя на него.       — Или создают иллюзию, что показывают.       — Возможно, — Оливер медлил, подбирая слова. — Но они тоже имеют вес.       Несколько секунд они молчали, слушая гул Сената. Оливер чувствовал как Николас смотрит на его место в рейтинге.       — Восемьдесят третье — непривычно, — заметил Николас так, будто говорил о погоде. — Ты обычно выше.       Оливер напрягся, но наставник не смотрел на него в упор, не выжидал признаний.       — Бывает, — наконец сказал Оливер. — Я… немного выбился из ритма.       — Ритм – штука капризная, — кивнул Николас. — Его сложно восстановить. Оливер осторожно вдохнул.       — Я справлюсь.       — Я в этом не сомневаюсь, — спокойно ответил тот. — Просто иногда полезно спросить себя, почему он сбился.       Оливер отвёл взгляд к экрану, где дополнительно висели графики посещаемости.       — Иногда причина очевидна, — сказал он не сразу. — Просто… не хочу об этом говорить. Шейл тихо хмыкнул.       — Понимаю. Когда то и я был таким же. На первом курсе, на сотом месте. Он наконец повернулся к Оливеру, взгляд был внимательный, но мягкий, без давления, без оценки.       — Если вдруг почувствуешь, что темп снова уходит из-под контроля… — он сделал паузу, — ты знаешь, где меня найти. Оливер кивнул.       — Знаю. Спасибо.       — И ещё, — добавил Николас, уже собираясь уходить. — Не будь к себе жёстче, чем Академия. Она и так с этим справляется. Он ушёл так же тихо, как появился. Оливер остался у стенда, чувствуя странное облегчение — и одновременно ещё большую необходимость держать лицо.

***

Застывший карандаш, плешиво лежащие тени, неровный контур скульптуры, хотя напротив она выглядит почти идеально. Оливер в сотый раз поднимает взгляд, который снова и снова останавливается на одном и том же месте – голове. Голова – первое, на что обратит внимание преподавательница по искусству и архитектуре. Ей не так важно, чтобы ноги были симметричны, как профиль. — Да чёрт с ней, — выругался он, хватаясь за ластик. За последний час в Рощу Нимф приходило и уходило немало первокурсников. У многих пары по искусству были вот-вот. Недавно проходившая мимо девушка сочувственно заметила, что ластик лишь усугубит ситуацию, размазав карандаш по бумаге тонким серым слоем. К этому, кстати, преподавательница тоже придиралась. Положив кусочек резинки обратно на лавку, Оливер невольно поёжился от ветра. Начало ноября выдалось неожиданно приятным: желтеющие листья, прохладный, но не колкий воздух. По сравнению с октябрем, почти начало сентября. Решив, что оставаться здесь больше нет смысла, он сфотографировал скульптуру Лесной Дивы, чтобы закончить работу уже в полисе. — Ты знал, что в славянской культуре, в отличие от нашей… — раздался будничный голос со стороны фонтана, приближающийся к нему, — лесные нимфы ассоциируются не только с лесом, но и с водой. Поэтому здесь так много фонтанов и даже встроенный водопад. Оливер спокойно повернул голову, замечая розовое длинное пальто. Оливия. Сестра. От одного её вида внутри сразу что-то теплело.       — Привет, — отозвался он, отодвигая сумку, освобождая место рядом. — Айви рассказала?       — Да. Она фольклор любит. И историю, — заметила Оливия. — Мы тоже сидели здесь и болтали о вымышленных существах.       — Разве суть фольклора не в том, чтобы доказать, что вымышленные существа реальны?       — Ну уж точно не в наше время, — мягко усмехнулась она. — Мне и тёмной материи хватает. Не хочу ещё верить в драконов, ведьм и сирен.       — Ты сама как ведьма, — иронично заметил Оливер. Оливия насупилась, потом зажмурилась и высунула язык, ехидно рассмеявшись. Она подняла руки, зашевелила пальцами и шагнула к брату. Зажала ему нос между пальцами и присела рядом. Не успел он ойкнуть, как она устроилась у него на плече.       — Давно мы так не сидели, — сказала она. — С девочками круто, не спорю. Но тебя заметно не хватает.       — У меня теперь столько времени, — откликнулся он, — что я даже не знаю, чем себя занять по вечерам.       — Я бы предложила сварить глинтвейн из хорошего вина отца.       — Согласен. У матери с винами не так хорошо, как у него, — протянул Оливер, уже представляя сухое тепло в горле. — Хочу попробовать глинтвейн с коньяком или ромом.       — М-м, точно! — с энтузиазмом поддержала сестра. — Кажется, отец свою «заначку» с того раза так и не перенёс. После половины девятого кухня уже не работает. Надо как-нибудь организоваться.       — Согласен. Давай перед сессиями? — мечтательно сказал Оливер, закидывая голову ей на плечо и растрёпывая собранный на макушке колтунчик. — Последнее, о чём он будет думать перед зимней аттестацией, это его алкоголь, подаренный чёрт знает кем из друзей. Оливия словно задрожала. Но на самом деле она беззвучно смеялась над его привычной формулировкой предложений. Она так обычно не делает в отличие от брата. Спустя мгновение она облегчённо выдохнула, избавившись от смешка. Улыбка сошла с лица. После хорошего всегда почему-то вспоминается плохое.       — Прости, — начала она, почесав затылок.       — М? — Оливер коротко мыкнул, давая понять, чтобы продолжала.       — Я хотела извиниться за тот вечер, — сказала она чуть подробнее.       — А… — Оливер вспомнил. Несмотря на тот вечер, короткие встречи в Академии и перебрасывание картонных фраз быстро вернули их в привычные отношения. Так всегда работало. Видимо, работает и сейчас. — Кхм… да.       — Я поступила гадко и эгоистично, — призналась она, понимая, что брат ждёт этих слов, пусть и не показывает этого. Сначала её действительно мучила совесть, а потом это стало пунктом в голове: «извиниться за тот вечер». — Тебе было плохо. Ты спал, а я пришла и грубо тебя разбудила. Я даже не подумала, что тебе могло стать хуже после этого.       — Мне стало хуже после «этого», — поправил Оливер. В памяти всплыла та фраза, тошнотворное: «Перестань ныть по поводу отца и его отношения к тебе. Уже ничего не изменить». А может, можно?       — Я не про «это». Я про твоё состояние. Мне правда жаль.       — Мг, — спокойно отозвался он. «Неужели он до сих пор злиться? Прямо как отец. Жить между двумя копиями – невыносимо. Невероятно сложно выбирать между ними, когда они будто воюют сами с собой. Лицо, характер, повадки: всё одинаковое. Как тут выбирать?»       — Ты принял извинения? — спросила Оливия жадно, но без нажима.       — Да, — честно ответил Оливер. А что ему ещё оставалось? Оливия обвила руки вокруг его левого локтя и прижалась к плечу сильнее.       — Я люблю тебя, — тихо вырвалось у неё. Оливер помолчал секунду, прежде чем ответить. «Она не тактильна на людях. Не такая откровенная. Тогда зачем она здесь? По просьбе отца? Проверить, не прячусь ли я снова по углам Академии?»       — И я тебя, — с лёгкой ухмылкой сказал он, будто сам себе не до конца веря. Если бы она сказала это два месяца назад, он бы уже обнял её и затараторил: «я тоже, очень сильно». Но не сейчас. Сейчас внутри было пусто и осторожно.       — Кхм… как тебе рейтинг? — как бы между делом спросила Оливия. По позвоночнику будто прошёл разряд, от затылка до поясницы. Оливеру хватило сил не дёрнуться. «И что ответить? Скажу что нормальный, она взорвётся из-за моей «халатности». Скажу – плохой, начнутся наставления. А мне не хочется ни того, ни другого.»       — Я не смотрел его, — вырвалось единственное. — Думал позже.       — Ты на восемьдесят третьем, — холодно сказала она, отстраняясь. «Теперь не отверчусь.» «Теперь не отвертиться.»       — Я… разбираю взлёты и падения, — грустно, но с сарказмом ответил Оливер. — Сверяю графики работы и успеваемости прошлого месяца. Я понял, в чём моя ошибка.       — Ошибка? Конкретнее, — чуть надавила она.       — Тебе не понравится, — честно ответил брат, волоча носком ботинка маленький камешек.       — Ну попробуй. По-моему, после восемнадцати лет жизни под одной крышей меня уже ничем не удивить. «Позор мне, что я это говорю. Но у кого ещё искать поддержку?»       — Я устал… — выдохнул он, придавливая камешек ступнёй и не поднимая глаз на сестру.       — Устали все, — ровно ответила она после паузы. — Но не все падают до восемьдесят третьего места. Не думаешь, что это первые звоночки?       — Хах… — вяло усмехнулся он. — Ну конечно. Звоночки.       — Ты понимаешь, что это плохо? — настойчиво спросила Оливия.       — Для кого? — нахмурился Оливер.       — Для тебя в первую очередь, — она тоже нахмурилась. — Ну и во вторую – для меня, для отца, для твоей репутации.       — Отца не приплетай, — жёстко вспылил он.       — Боюсь, он уже приплетён, — устало сказала она. — Хочешь ты этого или нет.       — Репутация, да? — переспросил Оливер с заминкой. — Поэтому ты ходишь за мной по пятам по Академии?       — Я не слежу! — резко возразила сестра. — Я просто смотрю, чтобы ты ни во что не вляпался. Защищаю на расстоянии. «Контролёрша мне нашлась.»       — А я тебя просил об этом? — процедил он. — Или это очередная просьба отца? «Жест внимания», — гадко передразнил он писклявым голосом.       — Если ты об этом не просил, тогда скажи мне, почему о тебе все шепчутся? — не отступала она. — Обо мне – ни слова.       — О тебе никто никогда и слова против не говорил, — язвительно и обиженно бросил Оливер. — И вообще, люди любят шептаться. Даже Готье с Леоном поддались этим слухам! Думали, что это правда! Оливия промолчала, переваривая услышанное. Даже друзья… Она это почувствовала и Оливер это заметил.       — Они не знают, о чём говорят, — добавил он за неё.       — А ты знаешь? — спросила она в упор.       — Да, — ответил Оливер, не уловив подвоха. У Оливии на секунду перехватило горло. «Знает? Значит, знает, откуда слухи. Почему? Где? Когда я тебя упустила? Не стоило отпускать тебя в другой полис. Дура.»       — И тебе нормально? — попыталась выдавить из себя девушка.       — Нет, — честно ответил он.       — Тогда почему ты ничего не делаешь?       — А что делать?! — взбушевался он. — Если я начну лично каждому отчитываться, доказывать, оправдываться, то я сделаю только хуже. В первую очередь себе. Они увидят, что я взволнованный, открытый и сразу поймут, что это правда… Оливер окаменел, будто та самая статуя позади него. Он понял, как медленно до Оливии доходит сказанное: «поймут, что правда». «Правда?.. Оговорился или сказал это специально? В такой «манере»? Ох, Оливер… У меня даже нет сил злиться. Только не пугайся. Просто ответь мне, кто этот ублюдок, который посмел к тебе притронуться.»       — Ви?.. — вырвалось у него ласково, почти мяукающе. Самое уязвимое обращение, какое только было. — Я ни с кем не…       — Кто, — перебила она. Без эмоций, цепко, холодно. — Кто он? Кто повёл тебя туда?! Оливер оцепенело смотрел на неё блестящими от слёз глазами. Увидев их, Оливия тут же смягчилась и потянулась рукой к его лицу. Он не позволил и резко подхватил сумку, смахнул слёзы и бросил напоследок:       — Мне нужно побыть одному. Всё позже. «Как быть… как?! Мне нравится Бернард. Очень нравится. И Ви я безумно люблю. Я не могу отстраниться от сестры – она меня из-под земли достанет. А если скажу ей правду с Бернардом придётся попрощаться. А я не хочу выбирать! Я хочу, чтобы они оба были рядом.»

***

Оливия упрямо шла по широким коридорам Сената, желая понять, почему отец закрывает глаза на то, что Оливер оказался на слуху и даже не высказывает об этом своего мнения. Даже ей. Дойдя до поворота, она рефлекторно замедлила шаг, чтобы каблуки не стучали по полу. Напротив кабинета ректора стояли два небольших мягких диванчика. Оливия присела на один из них, переводя дух и одновременно перебирая аргументы на его холодное: «Он и сам справится», или «Парням полезно быть самостоятельными» или, что хуже всего: «Я так воспитываю из него человека». У неё ещё находились слова вроде: «он такой же ребёнок, как и я» или «он ничего не сделал, чтобы заслужить твоё игнорирование». Но стоило разговору дойти до ультиматумов – слов катастрофически не хватало. Оставалось только отступать, проглатывать поражение и подхватывать в конце не менее отвратное: «Не будь как Оливер». Не будь слишком эмоциональной. Не будь слишком привязанной к чужому мнению. Как он сам в свои семнадцать. Дверь резко распахнулась, но человек не успел выйти, как отстранённый голос отца донёсся и до неё:       — Только попробуй выбиться из плана, — затараторил он. — Ты не получишь поблажек к зимней аттестации, если не будешь слушать меня. Зайди обратно. Человек медленно переступил порог назад, не до конца прикрыв дверь, будто оставлял себе путь к отступлению. Голос отца стал тише, но если пересесть на другой диванчик, ближе к узкой щёлочке, можно было разобрать больше.       — В чём смысл мучить его целый год? — раздалось почти у самой двери. Оливия прислушалась, пытаясь распознать голос. — Сейчас он на восемьдесят третьем. В следующем месяце будет на сто тридцать пятом. С этих мест и так сложно выбраться. Я не вижу смысла давить дальше.       — Тогда забудь о готовых тестах по литературе и языку, — буднично ответил ректор. — А потом забудь и о закрытых долгах по учёбе. Ручка снова скрипнула, будто человек внутри не знал, что выбрать: остаться или уйти, потеряв помощь с учёбой. «Кто это с отцом? Поблажки? Рейтинг? Восемьдесят третье место?...Они говорят об Оливере.» Оливия быстро осмотрелась, прикидывая, куда можно отойти, если парень внезапно вылетит из кабинета и не застать подслушивающую дочь ректора.       — …Я понимаю, но слухи были излишни. Первый – ну ещё ладно, боже, но вторые точно ни к чему… — произнёс он, убирая руку с дверной ручки и перетаптываясь с ноги на ногу. — Со временем люди поймут, что это бред.       — Пустим новые. «Что?! Новые?! В каком смысле новые?! Отец, ты вообще в своём уме?! Только попробуйте его пальцем тронуть…»       — Послушай, Бернард, — отозвался ректор, и у Оливии глаза округлились, будто монеты. Бернард Дон. Ну конечно. — Тебе всего лишь нужно спустить его с небес на землю. За это ты получаешь очень, очень выгодные условия для достойного окончания Академии. Разве это не большой уступок? Бернард снова взялся за ручку — на этот раз открывая дверь шире. Оливия поняла, что он сейчас выйдет, и быстро перебежала за другой поворот тот, что вёл к огромной библиотеке. Отступая спиной к тяжёлым дубовым дверям, она вдруг услышала за спиной тихое, но приятное:       — Осторожнее, — прошептал ей на ухо соларовец, выставляя руки, чтобы они не столкнулись. — Смотрю, мы оба здесь по зову сердца. Оливия испуганно развернулась и увидела Николаса Шейла – наставника Оливера.       — Привет... — выдавила она, боясь говорить громче. Дверь кабинета с глухим звуком захлопнулась. Бернард не пожалел сил, створка даже качнулась на петлях. Как и следовало ожидать, Дон направился к выходу из Сената.       — Что ты тут делаешь? — спросила Оливия, когда за Бернардом уже отчётливо хлопнула дверь этажа.       — Думаю, то же самое, что и ты. Только я пришёл раньше и застал разговор почти с самого начала.       — О чём они говорили?       — О… не самых хороших вещах, — он грустно усмехнулся. — Ректор не хочет, чтобы его сын снова покорял вершины рейтинга. Вот и… Бернард, походы в клуб, ну и, как следствие, слухи. Оливии нечего было на это ответить. Родной отец перешёл в наступление. На собственного, полностью беззащитного ребёнка. Не давая паузе затянуться, Николас развернул край пиджака и достал две распечатанные фотографии. На первой: Оливер и Бернард стояли у фонтана в обнимку. Дата — 29.09. Вторая была заметно ярче и размытее. Фокус приходился на склонённую голову брата, а чуть позади – Бернарда, по-братски положившего руку ему на плечо. Дата — 17.10.       — Вторая не такая качественная, — продолжал он, пока Оливия пересматривала снимки. — Пришлось использовать вспышку, и, думаю, ты понимаешь: удалось сделать только одну. Но Оливера и Бернарда там видно хорошо.       Он на секунду замялся и добавил:       — И знаешь… это Бернард пускал слухи. Мол, видел Оливера с каким-то незнакомым ему парнем. Оливия бледнела на глазах. Её удивляло, насколько легко Николас всем этим делился. Без намёков, без кружения вокруг да около. Просто выложил всё сразу. «Вот, значит, как… Значит, не зря я пыталась следить за ним. Нужно как-то выйти с ним на контакт. Такой, как был раньше.»       — Бернард хорошо пускает пыль в глаза, — заметил Шейл. — Думаю, он пустил длинные корни в его душу. Чтобы занять свою «роль» в его жизни.       — Да… — выдавила она, медленно качая головой. — Я догадывалась. Спасибо. Правда, спасибо, что рассказал.       — Мы можем что-нибудь придумать? — осторожно спросил Николас. — Ну, чтобы помочь Оливеру. Я всё-таки его наставник. Не хочу, чтобы он думал, будто мне всё равно на его жизнь и учёбу.       — Спасибо, Николас, — тепло, но устало усмехнулась она. — Но Оливеру сложно подпускать людей. А если, как ты говоришь, этот ублюдок посадил моего брата на крючок… то в лучшем случае справлюсь я. А если нет…       — Ладно. Хорошо, — понимающе согласился он. — Дай знать, если понадобится помощь. И фотографии можешь забрать себе. У меня есть копии на телефоне.       — Спасибо. Да, это кстати. Она сунула снимки под чехол телефона – так надёжнее, чем носить в кармане или кошельке. Телефон всегда при ней, и, что главное, никому не придёт в голову снимать чехол. Николас легко потрепал её по плечу, будто пытаясь развеять внутреннюю самобичевку. Он словно чувствовал, что винит она сейчас в первую очередь себя, а не отца. Оливия подняла пустой взгляд, поблагодарила за эту минимальную поддержку и медленно поплелась к выходу из Сената. Впереди её ждал тяжёлый путь – уговоры, доказательства и разговор с братом о том, что Бернард Дон первый и, хочется верить, последний мудак в его жизни. И отдельная, очень длинная лекция о том, что уши нужно держать востро.

***

Кто-то всегда оказывается на шаг впереди. Не обязательно громко. Иногда – тихо, почти заботливо. На расстоянии вытянутой руки. На уровне взгляда. На уровне решения, которое ты ещё не успел принять, а за тебя его уже приняли. Она говорит быстро, жёстко, по делу. Факты, связи, рычаги давления. Отец. Бумаги. Игра, в которой он пешка, даже если считает себя королём. Она не просит – она предупреждает. «Не прикасайся. Не доверяй. Не чувствуй.» Он же говорит иначе. Медленно, тепло. С паузами, в которых можно спрятаться. Он не запрещает – он предлагает. Не угрожает – напоминает. Не давит – но почему-то именно после его слов и действий становится сложнее дышать. Метаться между ними — это не выбор. Это истощение. Сестра – прошлое, которое знает его настоящим. Бернард – будущее, которое обещает быть другим. Даже если это будущее пахнет риском, зависимостью и обманом. Оливия знает, как защитить. Бернард знает, как удержать. И оба знают, куда бить. Когда одна режет руку, топит телефон. Обрывает с ним все контакты, следы – это выглядит как спасение. Когда второй достаёт фотографии, что нельзя показать миру, и называет это доверием – это выглядит как близость. Оливеру некогда разбираться, что из этого хуже. Нет времени подумать. Нет времени вдохнуть. Даже паузы выглядят подозрительно. Иногда давление спадает. На часы, на день. В такие моменты кажется, что можно исчезнуть. Спрятаться, стать маленьким или невидимым. Забиться в угол, где нет имён, нет ожиданий, нет рук, тянущихся к тебе с разных сторон. Но тишина длится недолго. Оба тянут в свою сторону. Оба уверены, что именно он прав. Оба просят верить только ему. «Не приближайся к Бернарду!» «Не слушай Оливию.» Они повторяются, накладываются, смешиваются в один гул. Голова начинает кружиться. Как выбрать, если оба варианта – важны? Как остаться собой, если каждый требует тебя целиком? Как не утонуть, если воздух и личное пространство это уже ростошь? И в какой-то момент Оливер перестаёт понимать, где заканчиваются слова и начинаются симптомы. Где реальность, а где страх. Где находится он сам. Сердце сбивается с ритма. Дыхание рвётся. Цитаты, угрозы, обещания: всё превращается в шум, в навязчивый внутренний хор. И только тогда становится ясно: всё это — не разговоры, не выбор, не стратегия. Это паника. Самое настоящее её обличие. Трясущимися руками он тянется к блистеру успокоительных, которые по-тихому стащил у Готье после сдачи практики по тёмной материи. Тогда это казалось почти шуткой. На всякий случай. Сейчас совсем не шутка. Пальцы не слушаются. Он давит на шуршащую упаковку слишком резко, и маленькая таблетка выскакивает, падая на пол. Сердце тут же бьётся сильнее.       — Чёрт… — выдыхает он, опускаясь почти на корточки. Он отбрасывает блистер, лихорадочно шарит рукой по полу, лишь бы не открывать новый. Вдруг ещё понадобятся, а своровать еще раз вряд ли получится. Наконец находит. Поднимает, даже не вытирая, и сразу закидывает в рот. «Только бы помогло. Ну пожалуйста! Хоть немного...» Запить нечем. Он почти бегом заходит в ванную, включает кран и наклоняется, глотая воду прямо из-под него. Таблетка царапает горло, будто застревает где-то посередине. Жжёт. Он делает ещё пару глотков, но вместо облегчения накрывает другое: резкое, липкое ощущение нехватки воздуха. «Она не прошла? Она застряла!? Как так...» Грудь начинает сжимать. Сердце колотится так, что отдаёт в ключицы и уши. «Вот и всё. Я задохнусь. Глупо... Из-за таблетки...» Ком в горле только растёт. Адреналин бьёт в голову, тело становится тяжёлым. Он пытается сглотнуть, но не выходит. Делает вдох – слишком поверхностный, что не хватает воздуха. «Это не работает. А если станет хуже? Может нужно покашлять? А может быть таблетка прошла!?» Он отступает от раковины, держась за край, и почти вслепую добирается до кровати. Садится, потом сразу ложится, подтягивая колени. «Дыши. Просто дыши. Я не умираю. Не сейчас.» Он закрывает глаза и начинает считать вдохи и выдохи, как по первому рефлексу. Медленно. Через силу: Раз... Два. Три. «Если успокоиться, то будет ясней понятно что со мной. Просто успокоиться. Успокоиться!» Он старается выгнать всё из головы. Не думать. Ни о чём. Слушать тишину. Но тишина оказывается не пустой. В ней слишком хорошо слышно собственное дыхание, слишком отчётливо колотится сердце. Каждый вдох кажется неправильным. Каждый выдох – недостаточным. «Тише. Надо тише. Я слишком громко дышу. Если бы я дышал нормально, я бы это не слышал.» Он замирает, стараясь дышать как можно незаметнее. Получается ещё хуже. Воздух будто ускользает, и грудь снова сжимает. «Не думай. Не думай! Не думай про Бернарда. Не думай про Оливию. Не думай про слухи, отца и рейтинг. Просто лежи.» Мысли всё равно лезут. Одну отталкивает и на её место тут же встаёт другая. Более страшная. «А если это не паника? А если правда что-то с сердцем? А если я сейчас усну и не проснусь?» Он резко открывает глаза. Комната кажется слишком тёмной, слишком тесной. Он поворачивает голову к стене и вдруг слышит. Музыка. Глухая, приглушённая, через стену. Без слов. Медленный ритм, будто кто-то просто перебирает звуки. Леон. Конечно, Леон. У него почти всегда что-то играет, когда тот занимается домашним заданием. Оливер прислушивается, цепляясь за этот звук. Он не спит. Значит, всё нормально. Если бы что-то было не так, он бы наверное услышал. Он рядом. Музыка то стихает, то усиливается. Она странно успокаивает и одновременно раздражает. Каждый бас отдаётся в грудной клетке, совпадая с ударами сердца. «Слишком громко. Или это у меня внутри?» Он сжимает край одеяла, натягивает его выше, почти к подбородку, будто пытается спрятаться. Закрывает глаза. Считает удары. Потом сбивается. «Так, всё. Так я точно не усну.» Он тянется к телефону. Экран режет глаза, но это лучше, чем темнота. Он находит плейлист – первый попавшийся, без слов, лишь бы не думать. Что-то между каплями дождя и белым шумом. Вставляет наушники, убавляет громкость почти до нуля. Музыка течёт ровно, глухо. Не требует внимания. Просто есть. Он кладёт телефон рядом, отворачивается к стене и снова закрывает глаза. Дышит под ритм. Через раз получается. «Если я усну – значит, я не умираю. Просто усни. Пожалуйста.» Мысли ещё дергаются к плохому, но уже слабее. Тело тяжелеет, будто его придавливают к матрасу. Сердце всё ещё бьётся быстро, но не так яростно. Музыка сливается с шумом крови в ушах. Где-то за стеной Леон меняет трек. Оливер отмечает это краем сознания и вдруг ловит себя на том, что уже не боится закрывать глаза. «Я просто устал. Я правда просто устал...» Грудь наконец перестаёт сжиматься так болезненно. «Значит, всё-таки отпускает...» Пальцы разжимаются сами собой. Плечи тяжело оседают. Он чувствует, как разум медленно сдаётся – не страху, а усталости. «Если сейчас закрыть глаза… просто закрыть… попробовать уснуть.» Телефон коротко вибрирует. Оливер вздрагивает всем телом, будто его ударили током. Музыка на секунду глохнет под этим звуком. Он не хочет смотреть. Правда не хочет. Но рука тянется сама. Экран загорается. «Бернард: — не хочешь поболтать? я могу позвонить.» Воздух резко застревает в груди. Сердце срывается, будто его снова толкнули с высоты. Виски начинает ломить. Ладони мгновенно становятся влажными. «Нет... Нет. Нет! Только не сейчас. Пожалуйста!» Картинки, слова, чужие взгляды, шёпот в коридорах: всё всплывает разом, как будто кто-то сорвал крышку. «Это просто совпадение? А если я не отвечу он будет писать ещё. А если отвечу будет снова что-то требовать. А если я ему не дам желаемое.. будет шантажировать интимными фотографиями...» Телефон вибрирует от входящего звонка. Оливер резко садится и почти не глядя швыряет его в сторону стены. Удар глухой, неприятный. Экран вспыхивает белым и тут же гаснет. Музыка обрывается. Комната снова тонет в тишине. Тишина теперь снова наполнего обрывистым дыханием. Руки трясутся. Сердце снова колотится, но сил паниковать уже почти нет. Только слабость. «Я не могу. Я правда не могу так больше. Что мне делать?» Он медленно ложится обратно, отворачиваясь от разбитого телефона, словно от живого. Натягивает одеяло выше, почти до ушей, будто это может отгородить его от всего. Слёзы выходят тихо. Без всхлипов. Просто текут. За стеной всё ещё играет музыка Леона. Очень далеко. Оливер закрывает глаза. Теперь он не пытается уснуть. Он просто ждёт, когда внутри станет хоть не чуточку тише.

***

      — Ты снова не спал? — разочарованно выдохнул Бернард, разглядывая его слишком внимательно.       — Спал, — ровно ответил Оливер, не отводя взгляда.       — Тогда почему глаза красные? — мягко, почти заботливо уточнил тот и провёл большим пальцем по веку. — Плакал?       Оливер дёрнулся, едва заметно.       — Нет, — сухо сказал он и тяжело выдохнул.       — А питаешься как?       — Ем. Бернард приподнял бровь, ожидая продолжения. — То, что в октониуме дают, — добавил Оливер нехотя.       — Не видел тебя там, — спокойно заметил Дон.       — Мы просто в разное время приходим. Бернарду пришлось проглотить эту ложь. «Вялый. Сонный. Колючий. И слишком напряжённый в последнее время.» «Сначала издевается, а потом лечит. Удобно. Отвратительно удобно.»       — Удали фотографию, — резко сказал Оливер. Бернард моргнул.       — Что? — Он тут же взял себя в руки и усмехнулся: — Это просто фото, Олли. «Олли. Я не разрешал себя так называть.»       — Просто фото, — Оливер повторил медленно, с нажимом. — Просто фото, которое «случайно» может оказаться у Оливии и Хантера, если я вдруг скажу лишнее? — Он сделал шаг ближе. — Это ты так называешь «просто»?       — Успокойся, — перебил Бернард, понизив голос. — Я делал его не для шантажа. Это было… личное. Знаешь, как воспоминание. — Пауза. — Но обстоятельства меняются.       — Удали его, — глухо сказал Оливер. — Удали. Сейчас.       — Удалю, — спокойно ответил Дон. — Но позже.       — Сейчас. При мне. — Оливер толкнул его в грудь, заставляя опуститься на кровать. — Или я сам это сделаю. Открывай галерею. «Чёрт. Нужно было оставить запасной рычаг.» Бернард закатил глаза, но подчинился. Потянулся к телефону, лежащему на тумбочке, разблокировал его. Несколько секунд листал экран. Слишком медленно, нарочно. Затем остановился. Он перетянул файл в корзину. Повернул экран так, чтобы Оливер видел. На фото – он сам. Слишком обнажённый. Слишком личное, чтобы забыть, и слишком опасное, чтобы существовать.       — Видишь? — тихо сказал Бернард. — Всё. Оливер не сразу смог вдохнуть.       — Нет, — отозвался Оливер и резко дёрнулся вперёд, пытаясь выхватить телефон. И у него получилось. Он подскочил, вцепившись в экран дрожащими пальцами, судорожно тыкая по кнопке: «Удалить объект? Файл будет удалён без возможности восстановления», пока ошарашенный Бернард пытался схватить его за руку.       — Верни телефон, сопляк! — взревел Дон, когда фотография исчезла прямо у него на глазах. — Что ты, блядь, вытворяешь?! Оливер выронил телефон. Тот с глухим стуком ударился о пол. Он сам осел следом, инстинктивно закрывая голову руками. Всё выглядело так, будто Бернард вот-вот замахнётся. Тело среагировало раньше разума: съёжилось, спряталось, приготовилось к удару. Бернарду пришлось сжать челюсти так сильно, что заныли скулы. Он подавил вспышку ярости, буквально вбивая её внутрь, и несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем натянуть на лицо привычную маску самообладания.       — Ты думал, я ударю тебя? — тихо произнёс он. Голос был низким, ровным. Он сделал шаг ближе и, будто подбирая слова, добавил уже мягче: — Оливер… ах. Ты же мог просто попросить меня удалить фото из корзины. Зачем было действовать так… агрессивно? Оливер медленно опустил руки. Пальцы всё ещё дрожали. Он прислонился спиной к стене, будто она могла удержать его на ногах.       — Откуда я знал, ударишь ты или нет? — выдохнул он. — Ты… ты выглядел так, будто хотел ударить меня. «И ты хотел. Просто испугался последствий.»       — Я хотел поднять телефон. И тебя, — уже почти ласково поправил Бернард. — Поверь, всей этой сцены не было бы, если бы ты просто попросил ещё раз. — Он чуть наклонил голову. — Прости. Оливер посмотрел на него внимательно, будто пытался найти трещину в этом спокойствии. Не нашёл. Опустил взгляд.       — Я… — он запнулся. — Я начинаю сходить с ума. И это правда пугает сильнее любых слухов.       — Всё уже давно улеглось, — спокойно ответил Бернард. — Слухи стихли. — Он пожал плечами. — Ну, иногда взгляды ещё бывают. Но это мелочи. Не цепляйся за прошлое.       — Я не цепляюсь, — тихо возразил Оливер, поднимаясь с пола.       — Тогда… — Дон сделал паузу, всматриваясь в него слишком пристально. — Что с тобой в последнее время? Оливер молчал. А Бернард уже делал выводы. «Я давлю ровно настолько, чтобы он оставался рядом. Но с появлением Оливии давления стало слишком много. Он мечется. Закрывается. И от неё, и от меня. Так дело не пойдёт.»       — Со мной? — переспросил Оливер. — А может, это с тобой в последнее время что-то не так? Ты будто пытаешься отгородить меня от всего мира. Разве это нормально?       — Нормально, — серьёзно ответил Бернард. — Потому что ты мне не безразличен. Я хочу, чтобы мы проводили больше времени вместе.       — Но это не означает, что нужно держать меня на коротком поводке, — обиженно отозвался Оливер. — Что ты сказал два дня назад? Чтобы я больше не виделся с Николасом, потому что он тебе не нравится? А ничего, что он мой наставник?!       — Остынь, — повторил Бернард, устало растирая лицо ладонями. — Я не держу тебя на привязи. Разве я запрещаю тебе общаться с сестрой, с тем же Хитклифом или Кагером? А с тем полукровкой? Нет, не запрещаю. Он сделал паузу.       — Но Николас… он… ты знаешь, что такое «интуитивная тревога»?       — Нет, — отрезал Оливер. — И я в неё не верю. Я не верю в сверхъестественное. — Он нахмурился. — И почему ты вообще упоминаешь сестру? Какое право ты имеешь запрещать мне общение с ней? С моей родной сестрой? «Да я не это имел в виду. Бестолочь… Господи, как мне выйти из этого положения?»       — Ты прав, — сказал Бернард. Повисла тишина. Та самая многообещающая. Оливер ждал продолжения, оправданий, объяснений. Но Бернард просто смотрел на него. Самая простая и самая действенная манипуляция: сказать человеку, что он прав и замолчать.       — Кстати, — как бы между прочим добавил он, — я всё хотел спросить, но мы ушли не туда. — Бернард подошёл ближе, поднял ладонь Оливера и мягко сжал её в своих руках. — Почему ты постоянно трёшь кончики пальцев? Не какой-то один, а все. На обеих руках. Вопрос застал Оливера врасплох. «Заметил?.. Как он вообще всё подмечает? Надо реже это делать. Но эти покалывания… они такие противные.»       — Просто так, — с запозданием ответил он. Голос вышел пустым. — А что?       — Не ври, — тихо сказал Бернард и снова провёл большим пальцем по его веку, чуть надавливая. Оливер инстинктивно отступил. — У тебя дёргаются капилляры. Это заметно. «Миокимия бывает от стресса и повышенного давления. А покалывание и онемение пальцев – от пониженного. Странно.»       — Сколько ты вообще сейчас спишь? Оливер нахмурился, болезненно закатывая глаза. Веко тут же задёргалось ещё сильнее, будто назло.       — Не знаю, — грубо, но честно ответил Брум. — Какая разница?       — Большая разница, — так же резко ответил Бернард, но почти сразу смягчился. — Это ненормально. Ты не спишь, нормально не ешь – отсюда красные глаза и нервный тик. Ты пьёшь хоть что-нибудь для спокойствия? «Кажется, мы уже перегибаем палку. Серьёзно. Мне нужно было всего лишь сбросить его с вершины рейтинга, а не доводить до полумёртвого состояния. Хотя… если честно, тут уже половина не от меня зависит. Он сам себя ломает.»       — Ну, пью, — отозвался Оливер. — Просто лягу пораньше и всё пройдёт. Я знал, что учёба в Академии не будет лёгкой.       — Дело не в этом, — мягче сказал Дон. — Если ты так продолжишь, в какой-то момент просто рухнешь в обморок. Оливер молча переваривал услышанное, но вслух он выдавил только:       — Я сам разберусь. Бернард промолчал. Он и правда не знал, что ответить. В нём метались две противоположные стороны: одна – отпустить, оставить его наедине с проблемами; другая – быть рядом, держать, оберегать, даже если это неправильно. Он хотел выбрать второе. Очень хотел. Но долги по учёбе, накопленные из-за собственной глупости, сами себя не закроют. И он слишком хорошо понимал, что именно ему придётся сделать, чтобы выбить поблажки у ректора. Тот самый баланс, о котором он говорил два месяца назад, сейчас казался невыносимо тяжёлым. Поэтому Бернард просто притянул Оливера к себе и с силой прижал. Оливер удивлённо поднял голову, но Бернард уже уткнулся лицом в его тёплое плечо, сгорбившись, будто не зная, кому из них двоих сейчас нужнее помощь. Через минуту Оливер тоже подался ближе как к единственному источнику тепла. «Я не хочу выбирать. Я слишком сильно тебя полюбил, чтобы вынести всё это. Каждый раз меня выворачивало от отвращения, когда я видел ту фотографию. Плевать, как я закончу учёбу. Я просто не хочу, чтобы ты, милый Оливер, страдал из-за меня. Только, пожалуйста… не отталкивай меня.»       — Я хочу есть, — тихо сказал Брум.       — Что? — Бернард поднял голову.       — Я хочу есть, — повторил он. — П ойдём. Бернард посмотрел на него растерянно, будто не сразу понял смысл этих слов. А потом тепло улыбнулся и кивнул. «Я всё решил. Я выбираю тебя, Оливер.»

***

Время. Я бы сказала, что такой материи не существует. Есть только ощущение. Что чувствовал Бернард Дон, отдавая себя Оливеру целиком. Без лжи, масок и заговоров за спиной? Он чувствовал лишь одно: время, проведённое с ним, исчезало. Сжималось до мгновения. Он вспоминал о нём только тогда, когда золотые кудри рассыпались по его груди, позволяя перевести дыхание и продумать следующий шаг. Холодно, расчётливо, обыгрывая ректора. А что чувствовал Оливер? Сначала – страх. Ибо почему он стал настойчивее? Потом – облегчение: здоровье медленно приходило в норму, оценки росли. Но главное, он впервые почувствовал спокойствие. Потому что теперь Бернард говорил без фальши. Знал ли Брум, какие козни плелись за его спиной? Нет. И по решению Бернарда – не узнает. Со временем всё уляжется. Оливия увидит, что с братом всё в порядке. Что он больше не под угрозой. А ректор… ректор забудет и о нём, и о собственном сыне. Зачем терять такой выгодный куш, – золотого мальчика, – если правда способна навсегда закрыть между ними всё пространство? Рана заживёт. Телефон можно купить новый. Но Оливия продолжает давить. Всё равно глухо. Оливер пытается объяснить: с самого начала всё было хорошо. Просто иногда они ссорились как это бывает у людей. Она не верит. Объясняет, почему Бернард лжив и плох, не упоминая отца. Хантер же становится катализатором конфликта, заставляя обе стороны пылать своим мнением и яростно его защищать. По-хорошему, им следовало бы сознаться. Вытащить ректора на свет. Но тогда Оливер отдалится от всех. От Бернарда, потому что тот окажется пешкой отца. От Оливии, потому что он может решить, что она была частью этой игры. Как же удобен спектакль, когда настоящий Кукловод сидит не за кулисами, а в зрительном зале. Оттуда тоже удобно тянуть лески, направлять крест и следить за сюжетом. Мастер драм. Каждая сторона хотела своего, разного: любить, защищать, ломать. Лучше бы вычеркнуть третье слово. Зачем оно в счастливом финале? Бернард и Оливия по-своему желали Оливеру счастья. Но сам Оливер до конца не понимал, чего хочет он сам. Он склонялся к Бернарду. Потому что считал себя взрослым. Потому что думал о будущем, о том, что может однажды стать его семьёй. А не о возвращении под крыло сестры. Оливия поняла, что её попытки безуспешны, в тот момент, когда застала их. Точнее: своего брата в искреннем признании чувств. Ей хотелось бы, чтобы это была девушка. Или хотя бы просто хороший парень.       — Правда, я тебе нравлюсь? — хихикал Бернард, замечая, как Оливер наигранно ворчит.       — Перестань, — надулся он, — дай мне сказать.       — Ладно, хорошо.       — Бернард… я знаю, что за всё это время произошло много и хорошего, и плохого. И пусть я чаще вспоминаю именно плохое… — голос его стал тише, серьёзнее. Дон больше не улыбался, слушал внимательно, не перебивая. — Я хочу верить, что со временем смогу это забыть. Бернард провёл ладонью по его щеке, и Оливер почти незаметно потянулся навстречу прикосновению.       — Я не знаю, что ждёт меня с тобой дальше, — продолжил он, — но, пожалуйста, будь рядом. Я помню, как ты говорил, что будешь меня любить, ценить и оберегать. Я правда это помню. Сдержи эти слова, а я… я постараюсь им соответствовать. — Он глубоко вдохнул: — Я люблю тебя. И… я не смею предлагать тебе встречаться. Вдруг ты ещё не готов.       — Хочу… — выдохнул Бернард. — Оливер… спасибо. «Спасибо? Почему он благодарит?» «Спасибо, что не оттолкнул меня тогда. Месяц назад. Когда я решил выбрать тебя.»       — Всё в порядке? — спросил Брум, целуя его в подбородок и замечая заминку.       — Да-а, — протянул Дон с лисьей ухмылкой, зажмурился и почти жадно зацеловал младшего. Наблюдая со стороны: апатично, уже без прежней злости на брата за его слепую веру, она подняла камеру телефона. С этого ракурса Бернард выглядел так, будто душит Оливера с болезненным удовольствием. Даже вспышка была не нужна. Его выражение читалось слишком отчётливо. Она ушла, оставив их вдвоём в их тепле, поцелуях и иллюзии безопасности. О да, Бернард поплатится за то, что перешёл дорогу не тем людям. На её счету было три качественных снимка. Они подтверждали не только близость Бернарда с её братом, но и подпитывали слухи. Плюс – Николас. Свидетель разговора Дона с ректором в Сенате. Впрочем, ей казалось, что и одних фотографий хватит. Уже двое суток она думала, как показать их всей Академии. Мелькала мысль просто передать любому встречному. Ведь дочь ректора, почему бы ей не поверить? Но ломать брата она не хотела. Совсем. Поэтому нужно было быстро, эффективно и анонимно. Не придумав ничего лучше, она решила отнести фотографии с замыленным лицом Оливера Гедеону или Гильермо. Первым ей попался Гедеон. Выслушав её, он без особых колебаний согласился выложить снимки анонимно, пусть и со своего аккаунта.       — Гедеон, пойми… мой брат не глупый. Просто… — она замялась, не зная, как объяснить человеку со стороны всё устройство их семьи. — Просто родители не уследили. Он молча выгнул бровь, явно понимая, что это лишь поверхностное объяснение.       — Вы с Николасом хорошо сработались, — заметил он, разглядывая фотографии с неприятным выражением лица Бернарда и переводя тему. — Ты понимаешь, что Оливер тоже может попасть под обсуждение? Пусть даже в роли жертвы.       — Понимаю… — выдохнула она, опускаясь на лавку. — С этим я разберусь потом. Мне важно вывести Дона. Гедеон ещё какое-то время молчал, обдумывая своё. Оливия восприняла это как сомнение.       — Прошу тебя, — вырвалось у неё, — хочешь, я заплачу?       — Ты с ума сошла? — фыркнул он. — Зачем мне деньги? Это дело на пять минут.       — Значит, ты поможешь?       — Помогу, — коротко ответил он, фотографируя снимки как можно ярче.       — У меня есть электронные версии, — добавила она и, найдя контакт, переслала файлы.       — Отлично, — сказал он, сжигая бумажные фотографии. — Никаких следов. Он посмотрел на неё серьёзно: — Завтра будь рядом с братом весь день. Бернард наверняка захочет оправдаться.       — Поняла, — кивнула она. Она хотела продолжить разговор, сказать что-то нейтральное, спокойное, но Гедеон, прочитав входящее сообщение, нахмурился. Момент был упущен. Оливия попрощалась и медленно побрела к своему полису, мысленно перебирая варианты того, каким может оказаться завтрашний день

***

ПОДСЛУШАНО АКАДЕМИЯ СВЯТЫХ И ВЕЛИКИХ🪶 «Патриции СиВ, просто посмотрите. Изображение.jpg Изображение.jpg Изображение.jpg       Да, это он. Бернард Дон, 5 курс Марсена. Тот самый, который пускал слухи про Оливера. Пока все обсуждали Оливера и ржали за спиной, Бернард был с ним рядом и делал вид, что ни при чём. Более того, именно он и разгонял эти слухи, чтобы самому выйти чистым.       Оливер вообще не знал, что происходит за его спиной. Его держали на страхе и шантаже, чтобы он молчал и не лез куда не надо. Фото одно из «напоминаний», почему лучше не болтать.       Может уже хватит комиссии по поведению наказывать за тупые драки и мелочи? Может стоит посмотреть на тех, кто реально ломает людям жизнь и при этом улыбается всем в лицо? Раскидывайте. Такое нельзя оставлять просто так. — Аноним»