Благословлённый Шута

Прошло всего несколько дней с тех пор, как Амон стал Ночным Ястребом в охранной компании «Терновник», а Данн уже решил заживо похоронить его под лавиной обучения. Стрельба, тренировки по рукопашному бою, лекции о различных путях Потусторонних и тайных организациях, суровые предупреждения о злых божествах и запретных сущностях — всё, что капитан считал нужным знать, он вывалил на Амона за один-единственный день. Даже Леонард не удержался от насмешки: — Я не могу понять, — пробормотал он, — капитан правда так переживает за твоё выживание… или просто считает тебя слишком тупым и пытается вбить основы прямо в череп. Это была ошибка. В следующий раз, когда Леонард сел за свой стол, он обнаружил, что намертво приклеен к стулу особенно злобной смесью, которую Амон приготовил собственноручно. Амон позволил себе несколько восхитительно чётких минут чистого смеха, прислонившись к стене и наблюдая, как Леонард извивается, застряв на месте. Вариантов было всего два: либо сидеть смирно, либо в процессе попытки встать оставить на стуле часть своих штанов. В конце концов, услышав шум, вошёл Данн. Он бросил на происходящее один долгий взгляд и вздохнул так, словно всё это уже было для него слишком. — Амон. Иди спроси у старого Нила, где у нас хранится запасная одежда на экстренный случай. Просто возьми штаны. Амон щёлкнул театральным салютом, всё ещё ухмыляясь, и вприпрыжку помчался по коридору к комнате старого Нила. Он оказался там впервые, и увиденное едва не лишило его дара речи. Комната была маленькой — едва хватало места для стола и двух стульев, — но при этом до отказа забита всевозможными предметами Потустороннего и мистики: сверкающими камнями, закупоренными флаконами с неузнаваемыми жидкостями, полками, прогибающимися под тяжестью книг и рассыпающихся манускриптов. — Амон, мальчик, — старый Нил поднял взгляд от какого-то явно нестабильного варева. — Что привело тебя сюда сегодня? — Просто захотелось осмотреться, — ответил Амон с едва сдерживаемым восторгом ребёнка, выпущенного в магазин игрушек. Он прошёл глубже в комнату, его взгляд метался от полки к полке, уже представляя, что произойдёт, если опрокинуть одно на другое. И тут что-то на рабочем столе привлекло его внимание. Небольшая стопка пожелтевших страниц, покрытых тесными символами, рядом — разбросанные заметки старого Нила. — Это…? — спросил Амон, уже протягивая руку. Глаза Нила загорелись. — Ах! Это, мой мальчик, не что иное, как тайный дневник императора Розелля! Чтобы защитить свои сокровенные мысли, он изобрёл шифр из странных символов. Разумеется, великий старый Нил уже частично его расшифровал. Судя по моим выводам, это вовсе не хроника великих стратегий — нет, это дневник! Вот, смотри, повторяющиеся знаки — очевидно, даты— Голос старика превратился для Амона в фоновый шум. Он осторожно поднял хрупкие страницы и, усмехнувшись, надел монокль на правый глаз, вглядываясь в «странные символы». Это был китайский. Упрощённый китайский. Причём каракули уровня «курица лапой». Серьёзно? Это и был великий шифр Розелля? Да любой школьник написал бы аккуратнее. И с лучшим почерком. Амон пробежался глазами по строкам, сдерживая смешок. «1184 год, 1 января. На новогоднем приёме леди Флорена была поистине великолепна. 2 января. Все мои дипломаты — идиоты». Это дневник легендарного императора… или двенадцатилетней школьницы? Хихикая, Амон читал дальше. «Провидец, Мародёр, Ученик… подумать только, я едва не выбрал один из этих путей — по сравнению с ними путь Мудреца просто золото!» Мародёр. Его путь. Почему он записан в «неудачные»? Почти сразу в голове раздался голос Шута: «Мародёр… разве это не твой путь?» Амон едва не выпалил ответ вслух и вовремя спохватился. Он не мог позволить себе, чтобы его застали за разговором с пустотой — особенно когда «слышать голоса» практически приравнивалось к приглашению злого божества. Технически он и так служил одному. Просто его «бог» был раздражающей, требующей десертов бабкой, поселившейся у него в голове. «Метод действия…» — задумчиво произнёс Шут. — «Судя по тому, как он его описывает, в твою эпоху эти знания не слишком распространены.» Метод действия? Амон снова посмотрел вниз. Розелль писал о «переваривании» и «игре». И тут его осенило. Шут читает китайский. Он моргнул, обрабатывая мысль. А потом пожал плечами — ну да, логично. В мире, где существуют боги и Потусторонние, гнущие реальность, почему бы божеству уровня Шута не понимать языки? Историки на Земле ведь читали египетские иероглифы. Наверное. Он не особо следил за такими новостями. Честно говоря, единственной причиной, по которой дневник Розелля до сих пор не был переведён, должен был быть его отвратительный почерк. Он что, в прошлой жизни был врачом? — Амон, ты меня слушаешь? — голос старого Нила вырвал его из мыслей. — А, да, конечно, — безупречно соврал Амон. — Как я и говорил, — продолжил Нил, расправляя плечи, — тебе нет особого смысла изучать мистицизм. У твоей последовательности мало духовности. Любой Потусторонний может попытаться использовать духовное зрение, но сила у всех разная. Вот взять Леонарда и Данна — Бессонных. Духовности у них много, но духовное зрение слабее обычного восприятия. Помню, когда Леонард впервые продвинулся, он так с лестницы свалился! Старик расхохотался. — Насколько нам известно, по-настоящему овладеть духовным зрением могут только пути Провидца и Жреца Тайн. — Жрец Тайн? Это же твой путь, да? — Амон подался вперёд. — Значит, ты умеешь им пользоваться? — Разумеется! — Нил гордо кивнул. Он дважды ткнул себя пальцами в лоб, активируя духовное зрение. — Видишь? Теперь я могу наблюдать твой дух… радостный, но слегка скучающий. В целом здоров, разве что кости немного слабоваты. А глаза— «Останови его!» — предупреждение Шута прозвучало слишком поздно. Взгляд Нила остановился на правом глазу Амона. В следующую секунду старик согнулся пополам, закашлявшись. — Старый Нил?! — Амон в панике бросился к нему. «Оцени его состояние духовным зрением» — резко сказал Шут. — Но он же только что сказал, что я не могу нормально его использовать! — прошипел Амон, приседая рядом. «Используй уникальность. Ты сможешь задействовать часть моих способностей.» — …Что? Но он поверил. Амон коснулся монокля и повторил жест Нила. Мир мгновенно изменился: ауры, цвета, переливы света заполнили его зрение. Старый Нил светился нестабильным фиолетовым туманом. — Что значит фиолетовый?! «Нестабильная духовность. Не паникуй. Он просто мельком увидел меня через твой монокль. Он восстановится.» И правда — цвета постепенно выровнялись, духовная дрожь улеглась. Амон усадил Нила на стул и подождал, пока тот снова начнёт нормально дышать. — Ты мог бы и раньше сказать, что я могу пользоваться твоими способностями, — с упрёком сказал он. — Например, когда на меня напали в комнате и утащили Ночные Ястребы?! Шут замолчал. «…Для меня это тоже новость.» — В каком смысле?! «Когда мы впервые соприкоснулись, я пытался использовать тебя, чтобы дотянуться до реального мира. У меня не вышло. Но теперь, по какой-то причине, фрагменты моей силы проявляются через тебя. Думаю, из-за того, что ты долго находился в сером тумане. Твой дух привык ко мне. Поэтому, когда я проталкиваю свою духовность через уникальность Ошибки, он больше не отторгает её.» — То есть если я буду чаще зависать у тебя наверху, ты станешь сильнее? «…Возможно. Я не знаю.» Амон ущипнул переносицу. Разве боги не должны понимать, как работают их силы? Что за второсортное божество ему досталось? И тут тон Шута изменился, став почти лукавым. «Есть ещё кое-что, что я хочу попробовать. Благословенный, придумай фразу. Любую. Сделай её громкой в своей голове.» — …Ладно. Амон изо всех сил подумал: Руки капитана Данна такие крепкие и сексуальные. Я хочу к ним прикоснуться. Тишина. — …Ну и? — невинно спросил Амон. Голос Шута вернулся сдавленным: «Т-Ты…! Отношения с другими запрещены! Они мешают нашей сделке!» У Амона отвисла челюсть. Сначала было «никаких свиданий, пока не выпустишься». Потом — «до тридцати». Теперь — «вообще никогда»? Подождите. — Так ты читаешь мои мысли?! — глаза Амона загорелись. — Тогда ты наверняка видишь Леонарда в красном кружевном белье— «Я слышу только те мысли, которые ты проговариваешь в голове!» — резко перебил Шут. — «Не образы! Пока что!» — …Пока что? — ухмылка Амона стала по-настоящему злой. «…!» «Просто… поднимайся в серый туман во время обеда. Мне нужно объяснить тебе метод действия. И дневник. Это главное!» — Есть, сэр! — Амон отдал преувеличенный салют. После этого он, в своём стиле, замял инцидент, подозвал сотрудников помочь старому Нилу и пробормотал что-то про переутомление, воду и электролиты. Затем он подошёл к Данну, беззаботно попросил ранний обед — и получил его без вопросов. И в водовороте проделок Амона и подозрительно раннего маразма тридцатилетнего Данна одна важная деталь была забыта. Леонард Митчелл. Бедняга всё ещё был приклеен к стулу — вместе со штанами. — …Они же не забудут про меня, да? — слабо пробормотал он, бесполезно дёргая сиденье. — Да? Старик в его голове лишь рассмеялся.

***

Над серым туманом Амон сидел в уютном кресле на подобии веранды, окружённой всевозможными мистическими кустами. Бесконечный туман простирался вдаль, а напротив сидел Шут. Его фигура была видна отчётливее обычного: чёрная перчатка, жёлто-чёрный плащ и под ним — иллюзорные щупальца, бесконечная масса, извивающаяся и перетекающая друг в друга, выливающаяся из-под плаща. Амон мельком задумался, есть ли у Шута вообще что-нибудь под торсом, кроме этих конечностей. Он наблюдал, как Шут щёлкнул пальцами — и перед ними возникли знакомые страницы дневника Роселля, те самые, что он видел в комнате старого Нила. — Ты затащил их сюда? — спросил Амон, наклоняясь через стол и опираясь подбородком на прохладную винтажную поверхность. Щупальца Шута привычно обвились вокруг его ног, цепляясь за него, словно отчаянно требуя внимания. Амон снисходительно погладил их, наблюдая, как они счастливо извиваются от ласки. Бедняги, подумал он. Наверное, наполовину сошли с ума от одиночества за время заточения. Он даже чувствовал к ним лёгкую жалость — хотя они также были отличной мишенью для издевательств. Держать их мягкими и покладистыми явно было в его интересах. — Нет. Я просто воссоздал то, что видел, используя силы Замка Сефирот, — объяснил Шут. Осмотрев страницы, он кивнул и снова щёлкнул пальцами. Перед Амоном появились ещё два листа — переводы дневника, написанные на лоэнском. Амон замешкался и украдкой взглянул на Шута. Он… не знает, что я понимаю китайский? Приняв его взгляд за замешательство, Шут пояснил: — Это переводы страниц дневника. Я подумал, тебе будет интересно. Значит, правда не знает… Это было логично. В его глазах Амон — уличный мальчишка, сирота, едва учившийся. А язык Роселля — чуждый этому миру, неразгаданный никем. Шут, вероятно, читал его лишь благодаря своим божественным «читам». Как Амон мог бы его понимать? Но он понимал. Потому что этот «странный язык» был из его родного мира. Потому что они с Роселлем были одинаковыми — пришельцами. Это был самый большой секрет Амона. Причина, по которой он согласился стать Благословенным Шута. Шуту он был нужен куда больше, чем Шут — Амону. Даже будучи древним божеством, тот нуждался в нём — возможно, больше, чем Амон когда-либо нуждался в нём. — Мистер Шут… — наконец спросил Амон. — Почему ты застрял здесь? Шут, ожидавший вопросов о тексте, выглядел слегка застигнутым врасплох. Даже его щупальца замерли, словно воспоминание об одиночестве оказалось слишком тяжёлым, чтобы к нему прикасаться. Он почти сразу хотел отмахнуться от вопроса: смертному незачем знать такие вещи. И всё же, встретившись с любопытным взглядом Амона, он запнулся. Это был его Благословенный — тот, кто пообещал ему абсолютную преданность, его единственный верующий в эпоху, где его имя было забыто всеми. После долгой паузы он тихо произнёс: — На меня напали. — Кто? — настойчиво спросил Амон. — Очень, очень могущественное существо, — Шут вздохнул. Уютная, почти чайная атмосфера больше не подходила для этого разговора. Одним взмахом руки он растворил окружение, и сцена превратилась в библиотеку. Стол исчез, и теперь Амон сидел рядом с ним. Преграда между ними — пусть и иллюзорная — на мгновение пала. Сам Шут по-прежнему держался на расстоянии, но его щупальца выдали его: они скользнули к Амону, свернувшись под ним, как мягкие подушки, отчаянно стараясь устроить его поудобнее, будто были уверены, что его Благословенный заслуживает не меньшего. Если бы Шут всё ещё умел испытывать смущение, он бы непременно его почувствовал. Но эти эмоции давно были утрачены, и он мог лишь с отстранённой тревогой наблюдать за щупальцами, словно за чем-то чуждым, а не собственными конечностями. — Это связано с тем, чему я хотел научить тебя сегодня, мой Благословенный, — сказал Шут, глядя на иллюзорное звёздное небо. — В мире Потусторонних существуют определённые законы. Сегодня я расскажу о Законе неразрушимости характеристик Потусторонних. Характеристика Потустороннего не может быть уничтожена или ослаблена. Она может лишь перейти от одного носителя к другому. — Это звучит почти как закон сохранения массы, — не подумав, сказал Амон. — Правда? Не знаю. Я не следил за наукой этой эпохи, — его голос был отстранённым, но щупальца снова выдали его, поглаживая Амона по голове, словно поощряя прилежного ученика. — Всё именно так, как звучит. Когда Потусторонний умирает, его характеристика вновь появляется из тела. В зависимости от её стабильности и природы она может стать ингредиентом для зелья… или превратиться в запечатанный артефакт. Запечатанные артефакты. Такие, как те, что хранятся за Вратами Чанис. — Значит, запечатанные артефакты делают из тел мёртвых Потусторонних? — спросил Амон. — Тебя это не смущает, — заметил Шут. Его глаза — если они у него вообще были — скрывались за туманом. По тону невозможно было понять его мысли. Амон пожал плечами. Для него это ничем не отличалось от того, как легендарные боссы в играх после смерти роняли эпический лут. Честно говоря, этот мир никогда не казался ему по-настоящему реальным. Даже Шут больше напоминал NPC из игры или сериала, чем настоящее существо — или бога. То же касалось почти всех, кого Амон здесь встретил. Дело было не в бессердечии. Он просто был таким. Даже в прошлой жизни он по-настоящему заботился лишь о нескольких людях — отце, паре друзей, соседях по квартире. Все остальные всегда оставались где-то далеко. И это переселение только усилило чувство отстранённости. Новые связи казались ненастоящими, словно прописанными ролями в спектакле. Поняв, что Шут всё ещё ждёт ответа, Амон сказал прямо: — У меня просто не лежит сердце переживать за тех, кто мне безразличен. Шут кивнул и продолжил: — Чем сильнее Потусторонний, тем сильнее его характеристика. И тем выше шанс, что даже после смерти в ней сохранятся фрагменты его сущности. Для существ уровня ангела, бога или выше… сама смерть теряет значение. Они становятся своей характеристикой. Их воля остаётся внутри неё. Когда через неё возвышается новый носитель, две личности неизбежно сталкиваются. И если новый проигрывает… его поглощают. Старый возрождается через него. — Я… — Шут запнулся. — Я когда-то был таким Потусторонним. Возможно, уровня ангела. Возможно, выше. Я должен был знать об опасностях, поэтому отказывался продвигаться дальше. Но обстоятельства вынудили меня. У меня не осталось выбора — мне пришлось рискнуть… и в процессе я пробудил проклятое божество внутри себя. Я не желал его возвращения и тех замыслов, что он нёс. Поэтому я запер себя в этом Замке Сефирот, запечатал большую часть воспоминаний и решил терпеть — и чтобы сопротивляться его влиянию на мой разум, и чтобы защитить мир от него. — Значит, это злое божество всё ещё живёт внутри тебя? — спросил Амон. Шут слегка склонил голову. — Мн. Его безумный шёпот не умолкает. Каждую секунду он искушает меня сдаться. — Даже сейчас? — Даже сейчас. Сквозь туман Амон пытался разглядеть хоть какое-то выражение — но не увидел ничего. Лишь серую дымку. Наконец он спросил: — Тогда откуда ты знаешь, что сейчас со мной говорит именно ты, мистер Шут… а не он? Воздух изменился. Спокойная, отстранённая тишина Замка Сефирот внезапно стала острой и холодной, словно сам туман отпрянул от невидимого присутствия. Температура упала; дыхание Амона вырвалось лёгким паром, и он почувствовал тяжесть бесчисленных глаз, скрытых в дымке. С противоположной стороны Шут устремил на него невидимый взгляд. Он навалился на Амона, как прилив — тяжёлый, удушающий, словно сам серый туман сгустился под давлением его воли. Щупальца, ещё мгновение назад казавшиеся почти игривыми, резко скрутились и плотнее обвили Амона — скользнули по рукам, сомкнулись на талии, собственнические, непреклонные. Они пульсировали силой, одновременно защитной и подавляющей, будто хотели спрятать его, укутать, навсегда запечатать там, куда никто больше не сможет дотянуться. — Нет, — сказал Шут низким голосом, гулким, заставляющим сам воздух дрожать. — Что бы ни случилось, я никогда не позволю ему прикоснуться к тебе… или даже узнать о твоём существовании. Щупальца сжались, притягивая Амона ближе. Давление божественности, абсолютное одиночество этого существа обрушились на него так сильно, что стало трудно дышать. — Ты мой. В этих словах не было мягкости. Это был обет, приговор — высеченный в самой ткани тумана вокруг них, неоспоримый и абсолютный. На краткий миг Амон не мог понять, что это было — обещание защиты… или заявление о владении. — Твой перерыв почти закончился. Иди. Щупальца тут же отпрянули, исчезнув в тумане, как дым. Фигура Шута тоже растворилась, оставив после себя лишь пустой серый туман — словно всё произошедшее было не более чем горячечным наваждением. Не дав ему даже возможности заговорить, Амона выбросило из Замка Сефирот. Сознание с силой врезалось обратно в тело, и он снова оказался в своей маленькой комнате. Обед, который он принёс, чтобы разделить, стоял на столе — уже остывший. — Мистер Шут? — нахмурившись, позвал он, коснувшись монокля. — Мистер Шут? Тишина. Ответа не последовало. Давящее присутствие бога исчезло без следа, оставив Амона наедине с холодом в груди и нетронутой тарелкой еды. Вздохнув, он молча поел и начал готовиться к следующему занятию. Далеко над серым туманом, в огромном и одиноком дворце, Шут обессиленно сидел в своём бронзовом кресле с высокой спинкой. Одной рукой он поддерживал голову, другая была сжата в дрожащий кулак. Щупальца едва заметно подрагивали вокруг него, словно отражая эмоции, которые он больше не мог вынести. В ту ночь Шут не призвал Амона в Замок Сефирот, как делал это каждый вечер последние дни. Он также не ответил, когда Амон попытался его позвать. И потому впервые за долгое время Амон лёг спать в одиночестве. Маленькая комната казалась пугающе большой без другого присутствия — без тени фигуры в плаще, полулежащей в кресле, без шелеста переворачиваемых страниц, без веса странных отростков, лениво перебирающих его волосы, пока он засыпал. Вместо игривых игр со щупальцами Шута в полудрёме над серым туманом ему снилось лишь прошлое. Он снова был в Чернобыле, в своём старом доме. Не в спальне, а свернувшись калачиком на диване в гостиной, ожидая, когда отец выйдет из кабинета и поцелует его на ночь. Он отчаянно боролся со сном, моргал, пытаясь не уснуть. Но, как всегда, сон победил — он провалился в бессознательное состояние прежде, чем дверь кабинета открылась. С той ночи отец всегда работал слишком допоздна, чтобы выйти вовремя. И всё же Амон продолжал ждать — ночь за ночью, заставляя себя не спать хотя бы ради одного взгляда. Он боролся с усталостью, надеясь на поцелуй, который так и не приходил, пока наконец — спустя месяцы разочарований — не сдался. Следующий день прошёл в той же тишине. Шут не ответил, не призвал, ничего. К полудню настроение Амона испортилось настолько, что это заметили даже новые коллеги. Сначала они ходили вокруг него на цыпочках, а потом начали делать маленькие «подношения мира» — протягивали сладости, тайком совали конфеты, словно перед ними был надутый ребёнок, которого хотелось развеселить. Он позволял им это, работал вполсилы, пока день каким-то образом не закончился. Ещё один отрезок времени, пережитый в молчании. А потом — наступил понедельник. А это означало лишь одно: второе собрание Таро.