Благословлённый Шута

Амон лениво развалился во владениях мистера Шута над серым туманом, занимаясь ровным счётом ничем и наполовину дремля, пока одно из щупалец мистера Шута неспешно покачивало гамак, который он так настойчиво выпросил у бога. На самом деле он не был сонным — скорее вялым, восстанавливаясь после долгого утра, проведённого за написанием мучительно подробного отчёта об инциденте на рынке с Мелиссой по настоянию капитана. А в довершение ко всему он пережил изнурительные стрельбовые и боевые тренировки, после которых мышцы ныли, а плечи ломило. Иллюзорные щупальца, почувствовав дискомфорт своего Благословлённого, сами назначили себя массажистами: они разминали ему плечи, одновременно медленно и с ленивым удовольствием раскачивая гамак, обеспечивая Амону лучший возможный отдых. Технически Амон над серым туманом был всего лишь своим духовным телом, а не настоящим. Массаж здесь не должен был особенно влиять на физическую усталость — но, как говорится, восстановление тела начинается с восстановления разума. И в любом случае это было приятно. Одно из щупалец надавило на упрямый узел в его плече — тот самый, что принял на себя большую часть отдачи на тренировке, — и когда напряжение наконец отпустило с удовлетворяющим щелчком, щупальце оживилось. Оно тут же повернулось к лицу Амона и радостно закачалось из стороны в сторону, словно требуя похвалы. Чувствуя себя необычайно щедрым, Амон лениво похлопал его. Щупальце задрожало, растеклось лужицей серого, затем снова сформировалось и затряслось ещё активнее, заставив Амона усмехнуться. Остальные щупальца заметили это проявление фаворитизма и начали дрожать — иначе как раздражением это было не назвать, — после чего накинулись на своего сородича целой кучей извивающихся отростков, будто наказывая его за то, что он осмелился монополизировать внимание Благословлённого. Ухмыляясь, Амон приподнялся и с большим удовольствием наблюдал за их вознёй, воспринимая её как вечернее развлечение. Щупальца уже почти собирались устроить полномасштабную осаду между тремя фракциями самих себя, когда взгляд Амона скользнул к мистеру Шуту. Бог, как всегда, сидел прямо и величественно в своём кресле с высокой спинкой, сложив руки на коленях. Его жёлто-чёрный плащ скрывал большую часть фигуры, открывая лишь бледный изгиб шеи, подбородок, неподвижную линию губ — и смутный, затуманенный силуэт лица, по-прежнему устремлённого к окну. Он сидел так уже час, а может, и дольше — всегда, когда ему было нечем себя занять. Амон уже смотрел в это окно раньше. Вид за ним менялся в зависимости от настроения мистера Шута — что Амон начал фиксировать с немалым удовлетворением. Иногда это было спокойное пастбище бесконечной травы, красивое, но скучное. В другие разы, как сегодня, — лишь бескрайний серый туман, уходящий в небытие. Сегодняшний выбор говорил сам за себя: мистеру Шуту было тоскливо. Обычно в такие моменты Амон оставлял его в покое, прекрасно зная, что тот не из тех, кого можно просто развеселить. Но сейчас, по причинам, которые он сам не мог толком объяснить, Амон покинул свой уютный гамак. Щупальца, слишком увлечённые своей мелочной войной, не заметили его ухода, когда он тихо подошёл к трону. Бог не пошевелился. Он даже не дал понять, что заметил приближение Амона. Амон надул губы. Он терпеть не мог, когда его игнорировали. Поэтому, чтобы гарантированно привлечь внимание, он просто плюхнулся прямо мистеру Шуту на колени. Его короткие ноги обвились вокруг закутанного в плащ торса бога — объём которого казался ещё больше из-за массы щупалец под тканью. — Мистер Шууут, о чём вы думаете? — пропел Амон, игриво наклоняя голову. Это наконец вырвало бога из задумчивости. Он повернулся и посмотрел на своего Благословлённого, дерзко устроившегося у него на коленях, — кощунство, поистине. Любой другой бог испепелил бы смертного, осмелившегося так фамильярно обращаться с его божественностью. Но мистер Шут был не любым богом, а Амон — не просто очередным последователем. Он был его единственным верующим в эту эпоху. Его Благословлённым. — М-м. Ни о чём, — прогремел мистер Шут своим глубоким, звучным голосом. Его взгляд скользнул мимо Амона к дерущимся щупальцам, но он почти сразу же отвернулся, решив не позволять их нелепости заразить себя. Его щупальца никогда раньше не были такими глупыми. Но ответ на невысказанный вопрос он знал. Переменой был человек, сидящий у него на коленях. Его Благословлённый. Само существование Благословлённого перевернуло всё. Впрочем, этого следовало ожидать. Если раньше он был тихим, неподвижным озером, оставленным в покое на протяжении веков, то Амон стал озорной уткой — нет, назойливой вороной, — что опустилась на зеркальную гладь, подняв волны и брызги и сделав эти одинокие воды своим новым домом. Технически это было хорошо. Его человечность начала проступать спустя тысячи лет. В некоторые дни он даже мог позволить себе иллюзию снов. Его воспоминания оставались пустыми и ускользающими, но в этих вымышленных снах его единственный якорь — его окно во внешний мир — всегда был главным героем: Амон. И всё же каждый раз, когда в нём шевелился отблеск давно забытой человечности, вместе с ним поднималось и более тёмное чувство — тяжёлый, дремлющий страх, давящий на грудь и шепчущий, что это неправильно, что нужно остановиться. Было ли это влияние Небесного Достойного, пытающегося вырвать у него Замок Сефирот? Или же какое-то отголосочное предостережение от его собственного прошлого «я»? Он не знал. Он знал лишь, что был жадным глупцом — тем, кто умудрился найти подобие покоя даже в однообразии лекций своему Благословлённому о мистицизме и Мире Духов. Почти бессознательно одно из щупалец — ещё не втянутое в текущую «священную войну» — поднялось и мягко обвилось вокруг торса Благословлённого, поддерживая его вес, чтобы тот не упал. Жест, в общем-то, продуманный… если не учитывать, что даже если бы Амон соскользнул, серый туман — пока он подчинялся своему хозяину, Шуту — никогда не дал бы ему пострадать. Он всегда бы подхватил его. Всегда бы защитил. — Ты с вчерашнего дня какой-то странный, — невзначай заметил Амон, позволяя одному из щупалец проползти по его руке и лечь на ладонь. Он рассеянно щёлкнул пальцами по его гладкой, прохладной поверхности. — Это из-за Истинного Творца? Амон с детства был наблюдательным — быстро замечал микровыражения, язык тела и крошечные колебания интонации. Не то чтобы это делало его более сострадательным. И уж точно не помогало ему в чём-то, кроме как пользоваться чужими моментами слабости. Он всё равно не умел утешать или поддерживать словами. Мистер Шут не ответил сразу. Как раз когда Амон собирался подтолкнуть его ещё раз, бог наконец заговорил. — Это… странно, — его голос был низким, отстранённым, словно доносящимся из другого времени. — Чувствовать, что ты так сильно узнаёшь имя, но не помнить ничего, что оправдывало бы это узнавание. Щупальце в руке Амона дрогнуло. На его кончике распустился изящный василёк — ярко-синий, живой на фоне тусклого серого тумана. Оно аккуратно поместило цветок за левое ухо Амона, а затем с терпеливой заботой пригладило его чёрные кудри. — Это заставляет меня сомневаться, не ложное ли само это узнавание, — тихо продолжил мистер Шут. — Возможно, нечто вымышленное… чтобы притвориться, будто у меня вообще было прошлое. Бог вновь посмотрел в окно, и серый туман зашевелился, формируя бесконечное зелёное пастбище. Амон проследил за его взглядом и нахмурился. Для него раскинувшийся сад ничем не отличался от тумана. Один был серым, другой — цветным, но оба казались ему одинаково безжизненными и пустыми. Он на мгновение задумался, почему мистер Шут не заменит эту скучную картину на что-то другое — живое, свежее. А может, он не мог. Может, у него не было воспоминаний, из которых можно было бы черпать образы, не было видений, чтобы строить новые пейзажи. Ещё одно щупальце подползло, присоединяясь к остальным в борьбе за внимание Амона. Тот без труда удовлетворил его, лениво обводя пальцами иллюзорные узоры, которые постоянно менялись, но никогда не исчезали. — Мне вот что интересно… — начал Амон лениво. — М-м? — Шут вынырнул из задумчивости и посмотрел вниз на своего Благословлённого, самодовольно восседающего у него на коленях, словно ворона, заявившая права на трон. Его низкое мычание побудило Амона продолжать. — Когда мы впервые встретились, вы заставили меня закрыть глаза, прежде чем пустить в ход щупальца, — чтобы я не потерял контроль. — Амон наклонил голову. — Но с тех пор я спокойно их вижу и взаимодействую с ними. — Я восстановил достаточно сил, чтобы скрывать их под слоями сокрытия и тайны, — ровно ответил мистер Шут. — Серый туман теперь подпитывает меня. Тогда у меня не было сил даже на это. — В его тоне проскользнуло лёгкое сожаление, смягчённое благодарностью за то, что он больше не был столь слаб. — Это тоже меня интересовало, — Амон поднял взгляд, встретив серый туман вместо глаз бога. — Как именно вы возвращаете себе силы? Вы говорили, что повышение моей последовательности усилит вас, но я всё ещё девятая последовательность, как и раньше. Щупальца вокруг него зашевелились, пока мистер Шут размышлял. — Думаю, это твои молитвы. — Мои молитвы? — Амон моргнул. — Вы имеете в виду жертвенные ритуалы, которые я провожу каждый день, чтобы посылать вам еду? Или сообщения, которые я передаю, когда вы слишком заняты мечтаниями, чтобы ответить? — М-м. — Теперь взгляд Шута был полностью прикован к нему, одна рука подпирала подбородок, пока он изучал Благословлённого на своих коленях. Этот взгляд заставил бы любого смертного смущённо застыть. Но Амон был не обычным смертным — он просто смотрел в ответ, широко раскрыв глаза от любопытства. — Думаю, сила бога также исходит из молитв его верующих. Они служат… якорем. Да, это слово. — Ну, тогда понятно, почему у всех богов есть церкви или культы. Стоп— — Амон нахмурился. — Как вы можете не знать таких базовых вещей? Вы же бог! Это всё равно что человек не знал бы, как дышать. Одно из щупалец тут же шлёпнуло его по голове — то самое, что было ближе всего к воле мистера Шута, в отличие от остальных, больше похожих на непослушных детей. — Я не думаю, что моё прошлое «я» успело как следует разобрать свои знания, — сказал мистер Шут с оттенком ворчания в голосе. — Что мне было позволено помнить, а что нет… многое было у меня отнято. Всё, в чём я уверен, — это моя цель и то, какими должны быть мои способности. Амон слабо улыбнулся редкому проявлению эмоций в его тоне. — То есть… мне нужно распространять вашу веру среди других людей, чтобы прокачать вас? — спросил он. Это звучало куда более уместно для Благословлённого бога, чем его нынешняя роль, подозрительно похожая на доставщика еды повышенного класса. — Нет. — Мистер Шут покачал головой. — Это слишком опасно. Я всё ещё не знаю, какие божества — мои враги, кто попытается помешать моему возрождению и нисхождению. А без силы за пределами Сефирот я не могу себя защитить. Амон наклонил голову. Немного бесполезный бог, не так ли? И всё же достаточно интересный, чтобы заслужить поблажку. Шут тяжело вздохнул про себя. На самом деле у него был список — последний предохранитель от его прошлого «я» перед тем, как воспоминания были отняты. Список союзников, врагов и неизвестных. Но имена… это были лишь имена. Какой толк знать, что один из его врагов — некто по имени Леодеро, если ты не знаешь, бог это или ангел? Он сумел понять, что Вечная Ночь вызывала то же странное чувство узнавания, что и имя «Аманисес» в списке, но и оно всё равно значилось в колонке «Неизвестные», делая эти знания бесполезными, если только он не хотел рискнуть. Больше всего его тяготило не содержание имён, а их количество. Список врагов и неизвестных был длинным. Ужасающе длинным. А список союзников? Всего один: Адам. Каким божеством он был, если нажил столько врагов… и лишь одного союзника? Он… он ведь не был злым богом? Потому его и атаковали, вынудив взойти на эту позицию? Но нет… он сам связал себя здесь, разве не так? Он сделал это, чтобы защитить мир от Небесного Достойного. Почему злой бог стал бы защищать, а не разрушать? Если только… если только даже эта цель не была выдумана его прошлым «я», чтобы удержать его от сомнений, не дать ему отказаться от Сефиры. Возможно, жертвой был Небесный Достойный, а истинным обманщиком — он сам. И если он действительно хотел защитить всех, как подсказывала его единственная осознанная цель, то ему следовало бы просто отдать Сефиру Тяньцз— — Мистер Шут? Шут резко очнулся, его щупальца взвились в тревожной панике. Он задышал — нелепо, ведь богам не нужен воздух, и внутри него не было ни лёгких, ни органов, лишь бесчисленные черви духа, извивающиеся в бесплодной имитации человеческой формы. Он уже наполовину сталкивал Амона с колен, прочь, прочь, прочь — туда, куда Тяньцзунь не смог бы дотянуться, не смог бы навредить его Благословлённому. Но на полпути его раздробленное сознание дрогнуло, передумало и вместо этого сжало Благословлённого крепче, притянув к себе, дрожащими руками обхватив спину Амона. Ах… он был таким маленьким и хрупким в его объятиях. Если бы он захотел — если бы Тяньцзунь вдруг получил контроль — он мог бы раздавить его мгновенно, без всякого усилия. — Мистер Шут—?! — духовное тело Амона качнулось от резкого толчка и столь же резкого рывка обратно в удушающее объятие. Он заёрзал, не зная, куда деть руки. Даже щупальца, ещё недавно устраивавшие собственную хаотичную французскую революцию, замерли. Вместо этого они сомкнулись вокруг Амона и своего изначального тела плотным коконом, не только успокаивая Амона, но и неловко, беспомощно поглаживая самого Шута — в странной попытке самоутешения. Когда ответа не последовало, Амон перестал дёргаться и заметил — великий мистер Шут дрожал, сотрясался, удерживая его в отчаянной мёртвой хватке. Что ж… какой бы шторм ни бушевал в голове этого бога, по крайней мере, на этот раз его не вышвырнули из серого тумана и не игнорировали днями напролёт. Тяжело вздохнув про себя, Амон обнял своего бога в ответ. К его приятному удивлению, чёрно-жёлтый капюшон и одеяние, всегда окутывавшие мистера Шута, оказались шелковисто-гладкими — но не совсем тканью. Его пальцы скользнули по поверхности, та зарябила, словно вода, а затем снова затвердела. Ах… каким заботливым Благословлённым он был. Амон мысленно похвалил себя, похлопывая бога по спине. — Это опять тот злой бог у вас в голове? — спросил Амон. Он уже видел, как мистер Шут терял самообладание так внезапно, и это было лишь в тот единственный раз. — …Да. Амон задумчиво промычал, затем продолжил: — Он может вот так просто проникать в ваш разум? — …Нет. Я остаюсь доминирующей личностью, основной, кто контролирует Сефиру. Если бы он мог взять меня силой, он сделал бы это давно. Это происходит лишь тогда, когда я— — голос мистера Шута дрогнул, — лишь когда мой разум беззащитен и уязвим, он вплетает свои шёпоты, настолько тихие, что я не могу отличить, мои ли это мысли или его. Амон снова вздохнул — теперь с жалостью. Воистину, жизнь древнего бога была опасна до безумия… Серый туман зашевелился, когда мистер Шут наконец отпустил его, а кокон щупалец распался. На краткий миг Амон напрягся, ожидая, что его снова оттолкнут и проигнорируют — но вместо этого мистер Шут поднял собственную руку — именно руку, не щупальце — и убрал выбившуюся прядь с его лба, заправив её за ухо. — Кто-то приближается к твоей комнате в реальном мире, — сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нежность. — Я сейчас отправлю тебя обратно. — Вы всё ещё будете здесь? — спросил Амон, и в его голосе проскользнул страх — страх, что, уйдя, он может больше никогда не вернуться сюда, к нему. — …Мгм. — Бродячее щупальце мягко похлопало его. — Иди. На этот раз спуск из серого тумана прошёл плавно. Когда Амон открыл глаза, он оказался в своей комнате, обнимая подушку. Почти сразу раздался голос: — Тебе не кажется, что ты слишком много спишь? Леонард. Ну конечно. Кто ещё мог прервать его отдых? — Не все являются Потусторонними пути Бессонного, — огрызнулся Амон, садясь и поправляя монокль. Его порадовало, что слабое присутствие мистера Шута всё ещё ощущалось на задворках сознания. — Да, но я сомневаюсь, что тебе нужно больше двенадцати часов в сутки… — Ты просто неправильно считаешь. У тебя искажено чувство времени из-за Бессонницы, — невозмутимо заявил Амон. Газлайтинг был его специализацией. — …Как скажешь, — вздохнул Леонард и вошёл без спроса, отчего Амон надулся. Но то, что он вытащил из-за спины, мгновенно стерло недовольство. — Вот. Твои вещи со вчерашнего дня. Его сокровища! Амон вскочил с кровати, глаза заблестели, и он почти выхватил сумку из рук Леонарда. Он с благоговением проверил каждый предмет, прежде чем метнуться к своему сундуку — недавней покупке, необходимой для хранения растущей добычи. Внутри сверкала хаотичная коллекция: осколки стекла, блестящие камешки, обрывки глянцевых плакатов, кусочки отполированного пластика, а также более традиционные монеты, медальоны и украшения. Все они были объединены одним качеством: блеском. Леонард заглянул внутрь с ошеломлённым весельем. — Ты… ты что, ворона? — Конечно нет. Я человек, идиот. — Амон посмотрел на него так, словно тот был дураком. — … Леонард сдался со вздохом. — Ладно, мои дела сделаны, и капитан отпустил меня пораньше. Я иду домой. — Подожди, — оживился Амон. — Который час? Солнце ещё не село? — Около четырёх или пяти. Светло будет ещё пару часов. А что? Идеально. — В Тенгене есть парки или открытые места? Где можно погулять? Может быть — только может быть — если мистер Шут увидит их глазами Амона, он получит более яркое представление о внешнем мире. Его тусклое серое убежище можно будет наполнить лучшими, более живыми пейзажами. Разумеется, всё это было исключительно ради Амона, как он сам себе объяснил. — Ты хочешь выйти? — удивился Леонард. — Я думал, тренировка тебя вымотала. — Тренер сказал, что мне нужно немного двигаться для восстановления. Ну знаешь, чтобы расщепить молочную кислоту после анаэробного дыхания— — заметив пустой взгляд Леонарда, Амон осёкся. — Неважно. Просто скажи куда. Леонард изучил его пару секунд. — Ты пойдёшь один? Амон посмотрел на него с жалостью. — Ты видишь здесь кого-нибудь ещё, кто мог бы пойти со мной? Это задело за живое. Выражение лица Леонарда смягчилось, и он хлопнул в ладони. — Тогда как насчёт того, чтобы я пошёл с тобой? Я давно не был в том парке. Амон уже собирался отказать… пока не понял, что ему понадобится кто-то, кто поможет пронести новые приобретения мимо капитана. — Да! Пожалуйста, пойдём! — воскликнул он с непривычным энтузиазмом. Леонард, увидев эти широко раскрытые, сияющие восхищением глаза, почувствовал, как у него дрогнуло сердце. Ах… когда на тебя так смотрят, это и правда лучшее чувство на свете. — Ладно. Я возьму свои вещи, а ты готовься, — улыбнулся он, махнул рукой и вышел. Только тогда Амон заметил, что Леонард не закрыл дверь камеры. — Эй — хотя бы закрывай дверь, когда уходишь! Но Леонард уже исчез. Амон проворчал и закрыл её сам. — Хмф. Никакой приватности. Как тут переодеваться, если дверь настежь? «…ты ведь понимаешь, что вся твоя стена и дверь сделаны из решёток?» — с весельем отозвался в его голове голос Шута. — Намерение важнее! И ты — прекрати подглядывать, пока я переодеваюсь!

***

Иногда «потрогать траву» было действительно приятно. Даже если Амон был тем типом людей, которые предпочитали разлагаться в постели, бесцельно играя в игры или строя мелкие злодейские планы, чтобы портить другим жизнь, он всё равно мог оценить прогулку на свежем воздухе. Зелень, жизнь вокруг — это освежало. В детстве, в тесном доме в Чернобыле с отцом, у него этого было немного. В лучшем случае он мог увидеть оленя. В худшем — волков или медведей, после чего его запирали дома на несколько дней. Разумеется, наличие кого-то, над кем можно было подшучивать ради развлечения, было приятным бонусом. — Леонард, держи, попробуй! — щебетал Амон, всовывая ему в руки сэндвич. Он собрал целую гору еды в рекордные сроки перед выходом; при всей своей лени он держал ингредиенты заготовленными именно для таких случаев, так что «вечерний перекус» никогда не занимал больше пары минут. Леонард принял его с тихим удивлением. Он был настолько тронут, что даже не стал поправлять привычку мальчишки звать его по имени. Ах. Может, этот мелкий и не такой уж злой— — Почему он такой острый?! — закашлялся Леонард в тот же миг, как откусил, глаза заслезились. Вместо сливочного майонеза, мяса и овощей его язык атаковал густой слой какого-то адского чили-соуса. — Хех. Пока Леонард отчаянно осушал целую бутылку воды, с покрасневшими и слезящимися глазами, Амон развернул свой собственный сэндвич — без дьявольского джема. Он приготовил эту смесь после того, как выяснил, что капитан любит острую пищу. Мистер Шут, разумеется, не позволил ему кормить «простого смертного» лучше, чем собственного бога. Так Амон и узнал, что мистеру Шуту тоже нравится острота — правда, с ноткой сладости. В последнее время бог просил этот особый сладко-острый джем почти ко всему. Кстати о мистере Шуте — он, вероятно, сейчас сидел в своём кресле над серым туманом, с удовольствием поедая вечернее подношения Амона и наблюдая за маленьким пикником. Технически Амон мог есть и там, но в Замке Сефирот поднималось лишь его духовное тело, так что, строго говоря, он бы ничего не ел. Поэтому, когда ему хотелось поделиться трапезой с одиноким стариком, он жертвовал её, деля ощущение между ними: Амон ел в физическом мире, Шут — в своём Замке Сефирот. Думая о нём, Амон огляделся. Парк был прекрасен — пышные деревья, ухоженные лужайки, цветущие клумбы. Семьи и пары прогуливались, дети играли у чистого пруда, где под поверхностью воды поблёскивали рыбы. Амон ни за что не стал бы говорить, что выбрал сегодняшний выход именно для того, чтобы мистер Шут «потрогал траву» через него — это было бы странно и неловко. Разумеется, он делал это для себя. Как он и говорил раньше, ему тоже иногда нравилось выходить на улицу. Просто так совпало, что эта прогулка, скорее всего, сделает счастливым и мистера Шута. И всё же… Леонард выбрал место удачно. На входе служащие попросили документы, и Леонард без проблем их показал. Так что это был не совсем общественный парк — скорее закрытое место для людей с нужными деньгами, титулами или налоговой категорией. Ах, привилегии богатства и уважаемой работы. — Ты часто сюда приходишь? — спросил Амон, когда приступ кашля Леонарда прошёл и тот рискнул попробовать ещё один сэндвич — с подозрением, но всё же жуя. (Для протокола: большинство из них не были «заряжены»… большинство.) — Не особо, — признался Леонард, проглотив и с явным облегчением поняв, что этот сэндвич нормальный. — Иногда стараюсь, особенно когда хочу писать стихи. Но, честно говоря, мне редко хватает мотивации. Амон подумал, что ему действительно стоило бы. Это место идеально подходило для отыгрыша его последовательности. Всё, что нужно — тихий уголок под деревом, желательно рядом с водой, немного людей вдали и звёздное небо над головой. Тогда можно было бы читать стихи о войне, любви или любых других странностях, о которых поэты упорно любят писать. — Думаю, тебе стоит писать стихи чаще, — бодро предложил Амон. — Разве твоя последовательность не «Полуночный поэт»? Раз способности Потусторонних связаны с названием последовательности, разве твой поэтический талант не должен усиливаться? Оу. Мелкий и правда пытался объяснить ему своё наполовину сырое понимание метода действия? Леонард вспомнил, что говорил капитан — о том, как Амон делился своей теорией переваривания зелий. Он был ещё далёк от настоящего понимания метода, но сердце у него явно было на месте. И то, что этот сорванец пытался помочь ему тоже… Может, он и правда не такой уж злой. Между тем Амон — который просто хотел, чтобы Леонард опозорился со своими ужасными стихами, — стряхнул траву с одежды и встал. — Я пойду прогуляюсь, — объявил он совершенно серьёзно. — Ты оставайся здесь. Старикам нельзя перенапрягаться. Леонард: … Амон ушёл от места пикника, сунув руки в карманы, его серебряный монокль ловил угасающий вечерний свет. Он поворачивал голову туда-сюда, давая линзе широкий обзор парка — ровные ряды клумб, плавный изгиб пруда, детей, гоняющихся друг за другом по траве. Он делал это нарочно, показывая всё в подробностях, чтобы мистер Шут мог насладиться видом. Он до сих пор не до конца понимал, как именно работает зрение бога через него. Иногда мистер Шут указывал на вещи за его спиной, далеко за пределами поля зрения; в другие разы заставлял Амона уставиться прямо в книгу, чтобы читать его глазами. Теперь, когда Леонард не маячил рядом, Амон мог спокойно болтать с мистером Шутом — хотя понятия не имел, с чего начать. Впрочем, импровизация всегда давалась ему лучше, чем тщательное планирование. Он подошёл к пруду, наклонился вперёд и стал наблюдать за рыбами, мерцающими в рассеянном вечернем свете. Он указал на самую крупную. — Эта рыба такая жирная. Их тут явно перекармливают. «…» — мистер Шут помолчал, прежде чем ровно ответить: «Скорее всего, дети подкармливают их дополнительно. И вообще, нехорошо называть других жирными». — Это рыба, — возразил Амон, надувшись. — Она меня не понимает! «Оскорблять других неправильно не только потому, что они могут тебя услышать. Тебе не стоит позволять своим мыслям принимать такую форму,» — вздохнул мистер Шут, заставив Амона закатить глаза. Ну вот, опять лекция. Нотации отца хотя бы доходили — это же просто пролетало мимо ушей. «К тому же,» — добавил мистер Шут, — «если бы эта рыба была Потусторонним, она вполне могла бы тебя понять». — …Рыбы могут быть Потусторонними? «Разве ты не слышал, как Повешенный об этом говорил? Любое животное, сумевшее принять зелье и не потерять контроль, может им стать. Собака мисс Справедливости — достаточное тому доказательство: она понимает человеческую речь, потому что приняла зелье Зрителя. А в древние эпохи, до возвышения людей… как ты думаешь, кем были первые Потусторонние?» Последовал ещё один вздох, на этот раз более тяжёлый. «Мы даже обсуждали это, когда я читал тебе о самых ранних эпохах. Не говори мне, что ты не слушал». Почувствовав приближение полноценной лекции, Амон быстро перебил: — Кстати о собаке мисс Справедливость — как думаете, тут есть собаки? Вскоре он заметил семью с пушистой белой собакой, трусившей рядом с ребёнком. Амон почти подпрыгнул, направляясь к ним. — Можно погладить вашу собаку? — спросил он, вспомнив, как отец учил его сначала спрашивать. Пара согласилась, и Амон тут же присел, зарывшись руками в уши и лапы пса. Собаки всегда его завораживали. У него когда-то был щенок — дворняжка, которую отец подобрал, якобы чтобы помочь Амону научиться эмпатии и социальным навыкам. Но щенок прожил недолго. Они похоронили его вместе, и, вспоминая то время, Амон понял, что это была их первая серьёзная ссора — после неё всё только катилось вниз. Словно почувствовав спад его настроения, белая собака вскочила на него, облизывая лицо, пока слюни не покрыли монокль. Хвост яростно вилял — маленькое существо пыталось утешить. Ах, собаки. Такие простые создания. Почеши их — и они посвятят тебе всю свою жизнь. В этом жестоком мире они бы не выжили, если бы не были такими милыми. «Не дай ей съесть уникальность!» Семья поспешно оттащила собаку, извиняясь, но Амон лишь улыбнулся и отмахнулся. Он не возражал против собачьей слюны — особенно учитывая, что потом всегда мог «поделиться» ею с Леонардом через внезапное объятие. Глядя, как семья уходит, Амон вздохнул. — Теперь мне правда хочется завести собаку… эй, мистер Шут, как думаете, мисс Справедливость разрешит мне погладить свою? «Вероятно. Но я не рекомендую приближаться к собаке, которая умеет читать твои мысли». — Вы скучный, — Амон высунул язык и пошёл дальше, к клумбам. Клумбы были переполнены цветами, многие из которых были связаны с Вечной Ночью — цветы сна, ночная ваниль. Остальные Амон не стал называть; ему было всё равно. Но мысль зацепилась. Цветы были важны в ритуалах. Он никогда не использовал их в собственных молитвах. Зачем, если у него уже была прямая связь? И всё же почему-то ему захотелось узнать, есть ли у мистера Шута предпочтения. — Мистер Шут, какой у вас цветок? — невзначай спросил он, защипывая лепесток ночной ванили. «В смысле?» — Ну, как у Богини есть цветы сна. Должен же быть и тот, что указывает на вас. «У меня нет. Но если выбирать… севильские хризантемы». Амон моргнул. Они были буквально повсюду, их можно было найти даже на обочине дороги. Между тем у других богов были редкие, священные цветы. Его бог был таким неприхотливым… Посмеиваясь над собственными мыслями, Амон подошёл к ближайшему кусту и сорвал один цветок. «…!» — мистер Шут явно опешил. — «Зачем ты это сделал? Нельзя срывать цветы в общественных садах!» — Они не заметят одного, — беззаботно ответил Амон, пряча его в нагрудный карман. — К тому же я выбрал самый уродливый и побитый для вас! «…» — Шут не мог решить, радоваться ему или обижаться. — А что они вообще означают? — спросил Амон, наклоняясь к севильским хризантемам в поисках ещё одного яркого, живого цветка. Разумеется, он солгал — для мистера Шута он сорвал самый лучший. В его природе было всегда красть самое блестящее и ценное. «На языке цветов севильская хризантема означает счастье и радость. Иногда — долголетие» — ровно ответил Шут. Амон наклонил голову. — То есть, подождите… из всего, что ваше прошлое «я» могло вам оставить, вы не знаете свою историю, не понимаете, как работает божественность, едва разбираетесь в собственных силах за пределами теории… но при этом помните цветочную символику? — Он усмехнулся. — Такое чувство, что ваше прошлое «я» над вами подшутило. «…Замолчи ты» — проворчал мистер Шут. Но Амон знал — это было просто надутое недовольство, без настоящей злости. К тому же высмеивать трагические обстоятельства было его фирменным стилем. — А тот синий цветок, который вы засунули мне за ухо в Замке Сефирот? — не унимался Амон. «Я его туда не сувал,» — пробормотал мистер Шут с неожиданно обиженным тоном. — «Это сделали мои щупальца». — Детали, детали, — отмахнулся Амон. — Что он означает? Кажется, василёк, но я не знаю его язык. Долгое мгновение мистер Шут молчал. Когда он наконец заговорил, его голос был низким и странно мягким, и Амону пришлось сосредоточиться, чтобы уловить каждое слово. ««Холостяцкая пуговка», или василёк, имеет множество значений: утончённость, изящество, надежда. Он также связан с преданностью и верностью. Но прежде всего он означает «Единственное Благословение»— служение одному-единственному богу, без семейных уз и земной любви. Полное посвящение… тому, кого ты почитаешь.» Иными словами: твоя единственная любовь — твой бог. Тебе не нужен возлюбленный, потому что ты уже принадлежишь Ему — сердцем и душой. Амон надолго замолчал. Его обычно неугомонный разум и язык вдруг опустели, пока слова оседали внутри. Он вспомнил, как мягко мистер Шут позволил ему сидеть у себя на коленях, словно какому-то кощуннику, и как удерживал его, чтобы он не упал. Он вспомнил щупальце, которое так нежно, так решительно поместило этот ярко-синий цветок на него — мистер Шут и бровью не повёл, будто цветок действительно был на своём месте, в волосах Амона, на его теле. Будто этот цветок был для него идеальным. Наконец он выдавил тихое: — …О. Онемев, он даже не заметил, как кончики его ушей потеплели, а бледная шея залилась нежным румянцем, пока он бессознательно теребил нитки на одежде, ощущая, как слегка сжимается горло. Прежде чем Бог или Благословлённый успели что-то сделать с этим хрупким моментом, тишину разорвал голос Леонарда. — Амон—!   Вот ты где. Я тебя повсюду ищу! — запыхавшись, подошёл Леонард, уже неся аккуратно собранные принадлежности для пикника. — Уже темнеет, нам пора возвращаться. Капитан меня убьёт, если узнает, что я позволил тебе одному бродить в темноте. Амон посмотрел на Леонарда, несколько долгих секунд уставившись на него, пока проводка в его голове медленно приходила в порядок. Наконец он сказал первое, что пришло в голову: — У тебя тупая одежда. — А? Эй! С чего это вдруг?! У меня нормальная одежда, как ты смеешь не понимать—! Амон позволил голосу Леонарда раствориться в фоне, направляясь к выходным воротам, Леонард шёл рядом, всё ещё возмущаясь отсутствием у Амона вкуса к моде. Когда Амон сел в экипаж, направлявшийся к Охранной компании, его руки бессознательно поднялись к груди — к нагрудному карману, где он спрятал самый яркий, самый живой жёлтый цветок севильской хризантемы для своего бога. К сожалению, второй сорвать он не успел — был слишком занят перевариванием слов мистера Шута. Так что с ним был лишь этот единственный цветок. Любимый цветок мистера Шута, бережно покоящийся в его кармане. Он спросил о нём из простого любопытства. Он вовсе не собирался что-либо с этой информацией делать. И всё же… теперь он ловил себя на том, что представляет маленький горшок с севильскими хризантемами у себя в комнате. Каждый день он мог бы выставлять их на солнце, а к ночи возвращать на место. Может, даже попробовать заваривать чай. Хризантемовый чай ведь существует, верно? А мистер Шут любил сладкий холодный чай. Разумеется, это было чистым совпадением. Он вовсе не планировал всё это ради мистера Шута. Нет, это было просто новое увлечение садоводством, вдохновлённое сегодняшней прекрасной прогулкой в парке. Тот факт, что он собирался выращивать именно те цветы, которые нравились мистеру Шуту, и что, возможно, будет использовать их в молитвах или заваривать сладкий холодный чай для своего бога, — всё это было просто… приятными совпадениями. Приятными, бессмысленными пересечениями. Ничего более. Когда экипаж приблизился к «Терновнику», Леонард наклонился и сказал: — Эй, давай свои сокровища сейчас, если собираешься пронести их мимо капитана. Я верну их завтра. Амон напрягся. Он был так занят тем, что показывал мистеру Шуту физический мир, что сегодня не украл ни одной блестящей безделушки. Ни монет, ни украшений, ни осколков стекла — ничего. Единственное, что он принёс… был золотой цветок в нагрудном кармане. Леонард заметил, как рука Амона сжалась на этом кармане, словно он охранял нечто драгоценное. Он протянул руку с ожиданием. — Давай, быстрее, мы уже почти приехали. Когда Амон увидел, как рука Леонарда тянется к его груди, тело среагировало раньше, чем разум успел осознать. Он резко отпрянул, зашипев, как загнанная змея — или ворона, защищающая своё гнездо. Леонард тут же отдёрнул руку, подняв обе ладони в притворной капитуляции. Его глаза расширились от любопытства. — Ладно, ладно, я не буду трогать твоё сокровище. Богиня… я же просто хотел помочь. Амон лишь надулся, фыркнул и отвернулся, отказываясь говорить дальше. — Но серьёзно — всего один карман добычи за день? И даже выглядит не особо ценно, — сказал Леонард с пожатием плеч и весёлой улыбкой, будто ничуть не был задет странным поведением Амона минутой ранее. — Я думал, ты любишь воровать. Амон и сам так думал… пока сегодня простая прогулка и разговор с мистером Шутом не оказались достаточными, чтобы он забыл об этом полностью. Это было странно. Тревожно странно. Не было ли это побочным эффектом того, что он стал Благословлённым бога? Влияние серого тумана? Или слишком много времени, проведённого в Замке Сефирот с мистером Шутом? Вопросы теснились в голове, но он не мог заставить себя их задать. Это было слишком неловко. Уф… Увидев, что Амон молчит, Леонард продолжил: — Даже тогда, на задании со мной, ты вдруг остановился, неся того раненого ребёнка, потому что почувствовал что-то ценное в другой комнате. — Леонард вздохнул. Амон застыл от этих слов, хотя Леонард этого не заметил и продолжил: — Что ты вообще почувствовал? Я сомневаюсь, что в той развалюхе было что-то достаточно ценное, чтобы так тебя зацепить. Как он мог забыть об этом? Воспоминание ударило резко. Он вспомнил, что именно почувствовал за той дверью. Его вес. Единственную вещь, достаточно ценную, чтобы пригвоздить его к месту. Это был— — Дневник семьи Антигонов.

***

Над серым туманом Шут сидел в своём кресле, окружённый бесчисленными ярко-красными звёздами, одни из которых сияли ярче других. На нём был жёлто-чёрный плащ, чёрные кожаные перчатки, а трость покоилась у кресла. Бог посмотрел вниз — туда, где под его плащом изливалась почти бесконечная масса щупалец, непрерывно движущихся без всякого направления. Если бы кто-то смог пробиться сквозь плотный серый туман, скрывающий его черты, он увидел бы хмурый, полный вины взгляд. — Вы… вам правда стоит прекратить делать все эти бесполезные, неловкие вещи, — сказал он, разумеется имея в виду инцидент с васильком, из-за которого его маленький Благословлённый застыл и перестал разговаривать с ним до конца поездки. Его голос звучал обвиняюще, но щупальца и не дрогнули. Напротив, они заизвивались, словно насмехаясь над тем, как он смутился и повёл себя так эмоционально. — … В самом деле… они стали такими озорными, проведя слишком много времени рядом с его маленьким Благословлённым. Со вздохом Шут схватил самое беспокойное щупальце и безжалостно сжал его. Остальные замерли, а затем бросились врассыпную, словно испугавшись собственного источника. Он использовал несчастный отросток как антистресс-игрушку, пока духовные черви внутри почти не расплелись, а затем отпустил. Щупальце поспешно уползло, что Шут нашёл невероятно глупым. Какой смысл прятаться, если вы всё равно происходите из его тела? Именно поэтому бог отказывался верить, что его щупальца — это физическое воплощение его воли и человечности. Он не мог быть настолько глупым или безмозглым. Верно? …Верно? Подперев лоб, словно страдая от головной боли — что было невозможно, ведь боги не страдали от неё, если только не были на грани потери контроля, — он посидел на троне в тишине несколько минут. Затем медленно поднял руку ладонью вверх. Серый туман отозвался, сплетаясь в образ ярко-синего василька. Единственное Благословение… Он коснулся лепестков другой рукой. Мягкие, живые, сияющего сапфирового цвета. При всей своей глупости щупальца выбрали идеальный цветок для его Благословлённого. Этого нельзя было не признать. Один василёк стал множеством, пока не превратился в пышный букет. Затем он создал высокую вазу из глянцево-чёрного — тёмного, как волосы его Благословлённого, — и с помощью щупалец расставил в ней цветы. Он поставил вазу на кресло рядом с собой — то самое место, отмеченное слабым иллюзорным символом пути Ошибки. Место его Благословлённого. Долгое время он смотрел на цветы. Затем наклонился вперёд, опираясь на руки, и наконец опустил голову. Закрыв глаза, он представил своего Благословлённого, сидящего там — на месте высшей чести, ближе всего к богу Замка Сефирот, — синие васильки перед ним, заявляющие его право на место в сердце бога. Он погрузился в короткий, спокойный сон. И в тишине то самое щупальце, что когда-то положило василёк на голову Благословлённого, подползло к вазе. Лукаво дрогнув, оно выплюнуло яркую золотую севильскую хризантему и уютно устроило её среди васильков.