Дно

Этот трек делает тебя сильней

Он прикольней, чем колеса

И роднее, чем портвейн.

Раза в три круче,

чем самый первый секс-партнер.

Все девчата в таком трипе,

Что аж мама не горюй Пошлая Молли — «Нон стоп»

Октябрь 2017. Никита

— Брата-а-ан! — тянет мой постоянный клиент, как только дверь распахивается. Он сгребает локтем меня за шею и затягивает в квартиру. Из колонок во всю долбит Пошлая Моль. Уже знакомый захламлённый коридор сменяет такой же знакомый интерьер забитой людьми комнаты — смесь совка с трендами — ковёр висит на стене, по нему стелется граффити. Девчонки трясутся под стробоскопами, трутся о парней, стараясь слиться с ними. Я ловлю в фокус дёргающуюся снизу ладонь в негласном жесте и сразу отворачиваюсь, извлекая из кармана четыре отложенных свёртка. Хозяин вписки их перенимает, рассыпаясь в благодарностях, хлопает меня по спине и добавляет: — Чувствуй себя как дома. Он говорит так всегда, прежде чем расплатиться. Обычно после этого церемониала я ухожу, но сегодня не тот случай. Мне не может везти дважды, а пересекаться с отчимом или в очередной раз разбираться с отходами чужой жизнедеятельности — желанием не горю. Потому натягиваю улыбку и спрашиваю: — Пиво где? Чувак, до сих пор лыбившийся, перестаёт источать дружелюбие и как-то ощутимо сникает. Он привык, что я сваливаю, как только отдаю вес, но продолжает разыгрывать спектакль, тыча пальцем в стол у балкона, на котором расставлено бухло. Мозаика разговоров, группка тут, группка там. Кретины с гаражом в руках брызгают слюной. Не нравятся они мне. Я постоял в одной комнате, в другой, послушал их, посмотрел. Нет, не нравятся. Меня от них подташнивает. Не выпиваю ни грамма — зато в тёмном коридоре достаю сигарету с заклеенным фильтром и тяну к ноздре колпачок, резко втягивая носом уместившуюся там пыльцу. Приятное едкое ощущение на нёбе. Шмыгаю ещё, чтобы всё пошло куда надо. Когда я возвращаюсь обратно в комнату, люди вокруг уже не кажутся такими мерзкими. Фантастически тупая тёлка, предлагающая «взбодриться», даже вызывает некое умиление своей наивностью. Я соглашаюсь на её предложение. Вторая всегда лучше идёт. Мы уходим в туалет вдвоём. Она достаёт то, чем с ней успели поделиться, разбивает две дороги на стиральной машине, сворачивает купюру. Её локоть соскальзывает с гладкой покатой поверхности, когда та чиркает трубочкой и вмазывается. Смеётся невнятно, потому что своими неаккуратными движениями сдула половину моей дороги. Я на неё не сержусь, уже размяк. К тому же это халява. — Бля-я, — тянет она, чуть не падает на стиралку, чёлка лезет в глаза. — Это фиаско, братан. Я кладу руку на её макушку, не позволяя распрямиться. Сам сгибаюсь над стиралкой и проношусь языком по своим крошкам. Затем притягиваю её поближе к себе за голову и залезаю языком ей в рот. Глухой смех разбивается о мои зубы. Она дёргается, что-то бормочет, а я просто давлю и прижимаю её ближе. Меня кроет чудовищно. Я был чист две недели. И вот — снова здесь. Снова в этом состоянии, потому что в нём кайфово. Потому что мозги отключаются. Потому что это помогает забыться. Вся та хуйня, что меня парит, перестаёт иметь значение. Чувства — не лучшие друзья наркоманов. Хорошие, плохие — любые чувства. Всё перестаёт иметь значение. Я отклеиваюсь от неё уже на полу. Она сидит с открытым ртом и вглядывается в мои глаза, продолжая дрожать от смеха. Щёлкнув её по припудренному носу, встаю. Она хватает меня за кончики пальцев практически невесомо. — Оста-анься, — едва ли не поёт, но я всё равно ухожу, потому что ненавижу разделять моменты кайфа с кем-то ещё. Мне больше нравится делать это одному. Мне не нужны свидетели. Никогда не понимал в этом плане свою мать, которая ненавидит бухать одна. И не понимал остальных торчков, которых встречал, для коих марафоны без компании обращаются в муку. Клянусь, если запереть меня одного в комнате на месяц с горой снега, я буду самым, сука, счастливым человеком на свете. Уже разминая в зубах сигаретный фильтр, стремлюсь на балкон, чтобы позалипать в окно. Ближайший час мне будет невероятно хорошо, а потом захочется это хорошо продлить. И я уже знаю, где буду искать это самое продление. Плата меня, в целом, устраивает — та девчонка наверняка захочет продолжения. Если надо кому-то засадить за дозу — они по адресу. Лишь бы не обращались с этим же предложением, когда я трезвый. Трезвый я, и я в приходе — личности совершенно разные — настолько разные, что они даже друг с другом незнакомы. Я бьюсь боками с симпатичными девчонками, чудом не роняю бутылку пива, когда передо мной вырастает кто-то ещё. За грохочущей музыкой нихуя не слышу, но зато чувствую натяжение рукава. Тащат на балкон. Блеск, мне как раз туда. Хотя… я недовольно морщусь, когда на балкон заходит сначала он, а затем я. Привычным жестом вынимаю из кармана зажигалку. Ставлю бутылку на подоконник. Прикуриваюсь. Распахиваю окно и наваливаюсь локтями на раму. В рожу сходу бьёт мощным воздушным потоком, перед глазами приятная пелена, вокруг прохлада. Я зарываюсь пальцами в волосы и перебираю те, косясь на свидетеля того, как меня торкает. Прищуриваюсь, не узнавая лица. Ещё бы. Меня мажет, и я без очков. Взглядом обхожу фигуру с макушки до носков, затем обратно, глядя чуваку вроде как в переносицу. — Не хватило? — дёргаю башкой, моя щедрость сейчас не знает границ. Он прям как специально момент подгадал. — У этого… как его? Да похуй, — перед глазами скачет эта ярко-красная надпись «supreme» на груди напротив. — У вас щас на хате грамм двадцать. Этого на всю ночь хватит, и, может, ещё на утро чё-то останется, чтоб в себя прийти. Мне никогда не становится весело, вопреки обыкновению типичного употребителя. Не тянет кому-нибудь присунуть. Не хочется зазря пиздеть. Просто мажет, и всё. Приятное чувство потери контроля, которого в моей жизни обычно не бывает. — Или тебя быстрое не прикалывает? — скребя фильтром по губам, я замечаю, как типок тянется к моему пиву, брошенному на подоконнике, и делает пару глотков. А ещё замечаю его часики, блестящие на запястье. Достаю из кармана свою пачку сигарет. Там не только «фильтры с сюрпризом», но и пара блантов завалялось. — Индика, сатива? — стягиваю с себя капюшон. Меня клинит — мозг с трудом крутит шестерёнки, но картинка складывается, как старое фото из кусочков. Сначала — эти часы. Потом — цепочка, что мелькает под воротом. Красный «supreme». Больно знакомые детали. Где-то я его видел. Где-то недавно. Щурюсь сильнее, пытаясь развеять застилающую глаза дымку. Большим пальцем чиркаю по колёсику в зажигалке несколько раз подряд, выбивая искру. — Мёд, лизергин? Что-то я подзалип. — Пососёмся? — добавляю со смешком. И распизделся. — Не употребляю, — сквозь зубы выдавливает мой потенциальный клиент. Давно я такого не слышал. Обычно про «не употребляю» заливают девчонки, чтобы произвести на очередного додика впечатление. Или задроты, которых здесь немного, но которых с удовольствием щемят в школьном туалете. Пока я вспоминаю, когда в последний раз вообще слышал нечто подобное, у меня забирают и пачку, и сигарету. На моменте, когда чужие руки сжимаются на толстовке, я прихожу в себя и перестаю улыбаться. — Присосался уже. Вес мой где? — одна встряска. Затем вторая. В третий раз я начинаю глупо смеяться. — Вес? — меня от всей этой трясучки конкретно мажет. — Твой? — его вопросы кажутся забавными и тупыми до икоты. Поэтому я стою, ржу и икаю, пока пацан от бычки переходит к рукоприкладству. Наглый. — Какого хуя, чувак, щекотно… — вяло отбиваюсь я, одной рукой облокотившись на раму позади. Он аж пыхтит, тщательно облапав и сзади, и спереди — по каждому карману проходится — разве что в штаны не заглядывает. — Где?! На тебе? В куртке? В рюкзаке? Заныкал снаружи? Как раз, когда он заканчивает свой досмотр и снова начинает допрос, я задаю ему направление взглядом — опуская глаза на свои спортивки. Для весомости — цепляюсь за край толстовки и тяну вверх, оголив живот. Там есть парочка уродливых шрамов, но я их не стыжусь. Когда вмазанный — точно нет. — Здесь проверь, — большим пальцем дёргаю резинку спортивок и отпускаю. Та с отдачей прилетает мне обратно в живот. Бля, где же, где же, где же я его видел? Едва не свернув себе шею, вглядываюсь в чужую физиономию. Постепенно вспоминаю и где её видел, и как её владельца звали. Застать Диму в подобном месте казалось чем-то из раздела фантастики. Местный коллектив Москву видел лишь на картинках. И все тут, поголовно, мечтали туда умотать. Что этот крекер тут забыл? Я не успеваю и рта раскрыть, как резко осознаю, в чём, в общем-то, суть его претензии. Меня как прошибает, короче. Я ж вес его подрезал. Точняк. Ваще об этом забыл… Откуда у этого долбаёба вообще вес? Я не успел это обдумать, был слишком занят блевотиной. На самом деле меня в принципе не ебло, откуда у него вес. Важно то, что его вес теперь мой. Бережно перебирая свёртки вчера ночью в падике, я обнаружил там около сорока грамм порошка и ещё не разбитую глыбу пластилина. За такое можно отъехать далеко и надолго. Ему повезло, что всю эту грязь нашёл я. Необработанную, неухоженную, грубо замотанную в сотню слоёв изоленты. Паковал ди-ле-тант — моё первое впечатление. Но тогда я даже мысли не допускал, что эта гора веселья нужна Диме не для космического трипа. Мажорик вечеринку устраивает? Ну точно! Сам упарывался? Наверняка. Другу подогнать планирует на днюху? Может, частично. Мне поебать аметистово, рубиново, и… какие там ещё камни вообще есть? А сейчас я замечаю детали — щурюсь сильнее. Он волнуется, мечется взглядом, не может сдержать дрожь в руках. В натуре? В натуре. Вес ему нужен не для этого. Так волноваться может только тот, кто вес продаёт. Вот ведь… долбаёб. Его «сокровища» я спрятал надёжно. Настолько надёжно, что сам не найду, пока не отпустит.   — Не употребляешь, да? Я делаю шаг вперёд и толкаюсь ему в грудь, прижимая к подоконнику. Димочку — как любит говорить Раиса Фёдоровна, сладко протягивая первую гласную — не трогаю. Только подмечаю, что мы одного роста. Цепляю бутылку с подоконника, которую он успел помацать, прежде чем принялся за меня. Все Москвичи такие охуевшие, да? Покачав в руке пузырь — отшагиваю назад и криво впечатываюсь спиной в раму. Делаю несколько глотков гаража, не задирая локоть, затем говорю: — Поздравляю с первым разом. Щёлкаю ногтем по пиву и кривлю губы. Ловлю его взгляд, продолжая покачивать бутылку. — Бутират. Ну как, уже вмазало? — Да гонишь… — голосок у него проседает явно. Естественно, в пиве ничего нет, кроме этанола. Но что такое, Димочка? Что за лицо? Насколько сильно его самовнушение? А что там по тревожке? А по паничкам? Да насрать. Он портит мне приход. — Твоего веса здесь нет. Только мой, — и снова прижимаю горлышко ко рту, не спуская с Димы глаз. Если рыпнется — въебу. — Да и нахуя тебе столько, если «не употребляешь»? Он не рыпается. Вопреки моим ожиданиям, только смеётся. Тихонько так, по нарастающей. — Пиздец ты кретин… Знаешь, я не был до конца уверен, что это именно ты. Сам понимаешь, даже если в школе были бы камеры, я ведь не пошел бы их смотреть. Но я правда очень ценю твою честность. Спасибо, что признался. Это даже как-то мило с твоей стороны, — его несёт, но паузу он всё-таки делает. — Ведь если это не ты, то откуда ж тебе знать, сколько там было, верно? Непроизвольно усмехаюсь. Я ведь и не скрывался. Он отталкивается от подоконника, улыбается и встаёт напротив. — Ну, пошли. Отдашь обратно то, что взял. Ты ведь не хочешь, чтобы я сказал папаше, что ты спиздил у меня бабки? Он в версию с наркотой не поверит: зачем бы мне? Угрозы его тоже пролетают как-то мимо. За год жизни «барыгой» я буквально постиг дзен: спортики, менты, чьи-то озлобленные родаки, мои родаки — меня окружают враги, куда бы я не шёл. Дима цепляется за мою руку. Снова. У него прямо фетиш на это. — Ногами двигай. Я делаю несколько шагов по наитию и разглядываю его пальцы — и видно, и чувствуется, что эти чёртовы пальцы ничего тяжелей айфона не держали. Аж противно, какой этот чувак чистенький. Самоуверенный. Борзый. Бесит, что он считает себя выше остальных, выше меня. Хотя для этого многого не надо — надо просто не лезть туда, где плаваю я. А он лезет, и это бесит. Зачем? Ищет острых ощущений? Долбаёб Х2. Я резко перехватываю его за локоть той руки, которую он сжимал у меня на запястье. Торможу у дверцы, не позволяя вывести меня с балкона. В башке такая мешанина. Димочка охуительно не вовремя. В сложившейся ситуации, хотя этот дурачок ещё не в курсе, у меня куда больше козырей. Я могу запугать его, ссылаясь на отпечатки, которыми он наверняка там всё заляпал. Или на его следы в соцсетях — потому что вряд ли он знаком хотя бы с одним местным варщиком. Наверняка работает на Гидру, или на ещё какую-то хуйню, которую только-только начали внедрять в нашей дыре. Или могу припугнуть его даже тем, что денег у меня достаточно, чтобы в суде он отъехал со мной, как соучастник. Но всё это — мелочи. Я цепляюсь за другое, более раздражающее, из-за чего у самого внутри всё паскудно ликует. — Ты всегда бежишь к папочке, когда кто-то зацепит? Сам свои проблемы решать не умеешь, да? — и с натянутым сочувствием добавляю, выдернув из его пальцев руку. — Теперь понятно, почему в школе не прижился. Ты стукач, ссыкло и тряпка. Ленка неправа. Минус на минус — нихуя не плюс. Минус на минус — это когда оба в говне. Он застывает на месте и просто смотрит на меня этим своим полным презрения взглядом. Затем опускает глаза и, будто приняв решение, внезапно бросается на меня. От встречи со стеной из лёгких вылетает всё, что я успел предварительно вдохнуть. Задело. Его однозначно задело. В общем-то, на то и был расчёт. Только закономерного и ожидаемого удара не последовало. Видать, у Димы есть спидометр или счётчик какой. Пока баллы копятся, он не особо опасен. Даня перевалил за стрелочку, и за цифровой указатель — тоже. Иначе не объяснить, почему в пятницу в коридоре Дима сорвался и лупил его настолько отчаянно (что даже позабыл о весе, долбаёб Х3). Что же этот спортсмен-дегенерат ему пизданул? Взять у него пару уроков что ли? — Слушай сюда... — Дима понижает голос настолько, что я едва различаю его в шуме за стеной. — Мне похуй — ссыкло я там, стукач, тряпка, мажор с золотой ложкой в жопе или ещё кто. Мне нужна эта наркота, понимаешь? Ты взял моё. И ты это вернёшь. Иначе, когда у меня начнутся проблемы, я утяну тебя за собой, — очередная тирада. Но на проблемах, которые у Димы могут начаться, слушаю внимательнее. — Я ведь стукач, сам сказал. Поэтому давай решим полюбовно. А потом я выслушаю всё твоё говно о том, как несправедлив этот мир и я в частности. Точно работает на Гидру. За проёбанную наркоту шопы обычно высылают спортиков для «воспитательных работ». Среди местных варщиков всё проще — проебал товар — платишь из своих. Либо отрабатываешь. Не чужие, всё же, люди. Проблем с текучкой кадров нет. Если ты продаёшь — то продаёшь до тех пор, пока не поймают. А выкупят тебя или нет — зависит лишь от того, насколько хорошо ты продаёшь. Я дослушиваю Диму до конца, не перебивая и не доставая рук из карманов спортивок. Хотя стоило бы, наверное. Кто знает, в какой момент он решит всё-таки мне уебать. Но наркота уже даёт о себе знать — у меня немеет нёбо, говорить не хочется, хочется только стоять вот так и залипать на что-нибудь. И Дима не оставляет мне выбора. Залипать приходится на его зрачки. Он близко. Даже слишком. Настолько близко, что, при желании, я мог бы прописать ему лбом в нос. Но я просто пялюсь на него, скитаясь взглядом от шевелящихся губ к источающим гнев глазам. В темноте цвета не разобрать, но это и неважно. Одна хуйня, глаза у всех одинаковые, если въебать пару грамм. Точно. Блядь, точно, точно, точно. Озарение сходит на меня так внезапно, что я аж мычу. Он хочет забрать своё, а я не хочу отдавать моё. Он хочет решить всё полюбовно, а я и не против. Люблю чай в пакетиках, а теперь в пакетиках у меня эйфоретики. Опустив голову пониже, неспешно тяну руку и касаюсь Диминого кармана, забираясь туда пальцами. Без резких движений вытягиваю свою же пачку сигарет, отбиваю пальцем по козырьку и достаю сижку с запечатанным фильтром. Она зависает в воздухе. Я стискиваю ту пальцами посередине, и крошки табака сыпятся мне в ладонь. — Братишка, мы друг друга не понимаем, — начинаю я, — говорим на разных языках. Нам надо найти общий. Давай ты вмажешься, и мы всё обсудим. Обычно я такой хуйнёй не занимаюсь. Не склоняю «чистеньких» к этому. А если уж и склоняю, то всегда запечатлеваю момент для собственной безопасности. В телефоне у меня сотня видосов с этим — сотня видео, как те, кто у меня покупают, впервые вмазываются моим товаром. Чуваков, жаждущих, чтоб я вот так подкатил и на халяву предложил что-нибудь запихать в нос — полно. Но с Димой всё иначе. Он ужасно бесит, и как-то это раздражение под кайфом ощущается мягко и забавно — его хочется запачкать, но не собственными руками. Пусть сделает это сам. Пусть покажет класс. Он ведь в это полез. Он ведь взял в руки пакет с зипками. Он же его проебал. — Это безобидная херня, но приятная. Тягу не вызывает, по крайней мере первые пару раз. Терять тебе нечего, всё равно уже попробовал моё пиво, так почему бы не затестить ещё что-то? Далбанёшь разок, и я отдам тебе твой сраный пакет. Сходишь со мной до точки, убедишься, всё перепроверишь. Ну, добро? Одна доза и двадцать минут мне на попрощаться со всеми. К тому же ты и сам в курсе, — я понижаю голос, переходя на шёпот. — Если б твой пакет поднял кто-то другой, проблемы у тебя начались бы гораздо раньше.