Дно

Всё предельно серьёзно

И ты из тех, что смертельно опасны

В сердце больше борозд, чем от оспы

оставишь; последствия злей, чем от астмы

У меня было предчувствие теста

Ты подошла, и всё мироздание погасло

Ведь я не знал, что тебя найду наконец-то

Я в этой бездне тону, хули, здравствуй

Oxxxymiron — «Девочка Пиздец»

Октябрь 2017. Дима

Что он, мать его, делает? Я тут кому всю эту речь толкал? Этот шиз мычит и лезет ко мне, заставляя замереть на месте. Посмотреть вниз, на руки. Понять, что вообще происходит. А, точно. Я забрал его пачку с приколами и прикарманил себе. Типа компенсация. Ага. Никита, походу, сейчас догонится — я думаю об этом и закатываю глаза. Что в лоб, что по лбу. Вот именно поэтому и не употребляю: даже самые знаменитые торчки — всё равно торчки. Наркота вышибает из них всё, кроме бесконечного упороться-упороться-упороться. Я вжимаю его в стену за грудки, алло. В смысле, блядь, он тянет эту запакованную сигу из пачки. — Пиздёж, — я быстро смекаю, что к чему. Это его «говорим на разных языках, вмажься и придём к пониманию» — нихрена не любезное предложение угоститься. Но он упрямо держит сигарету между нами. Я смотрю на неё и на него, и на неё, и на него. Конечно, ага. Не вызывает тягу, будто аскорбинку сожрать. Мозг лихорадочно пытается придумать варианты, как его наебать и не наебаться самому. По всему выходит, что вариантов нет: отворачиваться, чтобы опрокинуть мимо носа, а потом повернуться в белом порошке на чёрной футболке... Полная хуета. — Я не могу. Просто потому что не хочу. Мне неинтересно, я уже насмотрелся. Но я понимаю. Он — безгрешная душа среди унылых панелек, пытается выжить, превозмогая, а я — конченный мудила, которому упали с неба деньги. Но Никита-то не может опуститься с олимпа на дно, как я, потому что и так живёт хуёво. Ну, вроде. Вздыхаю. Здесь шумно, и я заебался думать. Не знаю, что делать. Ноль идей. Ему, кажется, нормально так стоять, смотреть на меня и мимо одновременно. Держать эту ебучую сигарету. Я разжимаю пальцы, отпускаю его воротник и беру в руки сигарету. Мне ничто не мешает просто выкинуть её в окно, кроме того факта, что он ничего не вернёт, а я сильно влипну. Ещё больше, чем влип сейчас. — Если ты меня наебешь, я не знаю как, но найду способ испортить тебе жизнь. Это понятно? — Услышал, — усмехается мудак. Мысль о чём-то запрещённом в том пиве как-то не успокаивает: это все ещё может быть чистое гонево или реальная проблема. Я никак не могу это проверить. А вот запечатанный фильтр прямо передо мной, и в нем точно не мука. Как там говорят? Решать проблемы по мере их поступления? Снимаю лишнее с фильтра, тяну его в ноздрю и закрываю пальцем вторую, а потом вдыхаю. И всё это безотрывно глядя в глаза. Он ведь хотел, чтобы так было? Увидеть во всех подробностях, как я опускаюсь до его уровня? Ну, пусть смотрит. В носу становится как-то странно и больно, а в глотке горько, я тяну сигарету в рот. — Двадцать минут, да? Этот гад начинает задушено ржать, слегка сползая по стене. Дёргает края капюшона и снова засовывается в него. Всё правильно, ему так больше идёт, когда ебала не видно. — Двадцать минут, — повторяет он, уже не смеясь, но и не теряя улыбки. Она в его рожу буквально как клеймо впечаталась. — Да. Затем резко отталкивается и трясётся на выход, обогнув меня. Парой бессвязных жестов руками задаёт направление обратно в комнату. — Не бухай щас, а то кайф проебёшь, — и вываливается. «Тебя забыл спросить», — вертится на языке. Он выходит первым, а я не тороплюсь за ним. Между балконом и комнатой большое окно, внутри ярче, чем снаружи. Всё видно. Огни стробоскопа бьют по глазам, пляшут цветными пятнами по моей чёрной футболке. Я чиркаю зажигалкой и смотрю внутрь. Пасу. Как Макконахи, блядь, в «Интерстелларе», но вместо комнаты с книжным шкафом у меня вписка с малолетками разной степени обдолбанности. Боже, нет, не закидывай это колесо на язык. Боже, нет, не соглашайся трахаться с незнакомым ублюдком без резинки. Боже, Никит, попрощайся уже со всеми и пошли. Почему-то это меня веселит. Сигарета на вкус странная. Запоздало думаю, что в ней ещё мог остаться порошок, но... Какая разница, как именно его вдыхать, да? Затяжки идут одна за другой, как по маслу. Не понимаю, курить всегда было настолько приятно или меня уже вмазало? Сука. Я ведь реально снюхал. Жопу ставлю, это доставит мне дохера проблем. Решаем по мере поступления. По мере поступления. По мере. Нервничаю. Что я здесь, а он там, и сейчас он обязательно свалит: у него же нет причин так не делать. А что, это даже проще: взять куртку, засунуть ноги в истоптанные вансы, выйти отсюда и... Просто всё отрицать. Последняя затяжка выходит судорожной, скомканной. Тушу бычок и заваливаюсь внутрь, в гомон, тону в криках, ламбаде у бара и смехе. Шумно, но так спокойнее. Когда могу видеть его макушку в паре шагов от себя. От порошка накрывает мягко. Я ждал чего-то типа озарения, как показывают в фильмах: раз, и мир вокруг резко меняет краски и образы, а на деле я просто в какой-то момент замечаю, как влип во все эти огни, как внезапно приятно быть сейчас здесь. Люди перестают казаться мерзкими... Ладно, нет, тут я погорячился. Люди кажутся менее мерзкими, чем десять минут назад. Или сколько вообще прошло? Я двигаюсь тенью, мне похуй, как это выглядит со стороны. Преследую бедного Лукьянова, как самый преданный фанат. Смотрю на его выступление на публике, смотрю на то, как тот цепляет какую-то тёлку. Теперь это точно затянется. Я падаю на диван. Кошусь на то, как они засасываются. Даже девчонки в элитных стрипухах так не стараются. В ней пропадает талант. Они медленно пересекают всю комнату. Лукьянов падает со своей соской на коленях на диван прямо рядом со мной. Ну вы ещё тут поебитесь… Эй, я пошутил. По часам на руке нихуя не понимаю сколько прошло. Пять минут, десять, тридцать? Я всё ещё вижу их боковым зрением, но липну взглядом вперёд. Прямо сейчас моя текущая жизнь кажется вполне сносной. Заёбистой, проблемной, но со своими светлыми сторонами, раз я всё ещё могу чувствовать себя так умиротворенно. Люди поэтому подсаживаются, да? На это ощущение беззаботности? Что за?.. Прикосновение какое-то яркое, прошибающее своей внезапностью или хрен знает чем ещё. Сначала чувствую, потом соображаю, что это рука Никиты. Снайпер, блядь. Промазал с её коленки на мою. Веду взглядом за рукой и смутно так догадываюсь, что это не промах, это так и было задумано, но руку пока почему-то не убираю. Прислушиваюсь к ощущениям. Нет, расклад совсем дерьмовый какой-то. Не хватало только, чтоб у меня встал на Лукьянова. Я тогда верну вес, рассыплю его кучей, воткнусь туда мордой и просто прекращу быть. Мда, блядь. А это ты, Никит, даже не в Москву съездил, а чисто с москвичом рядом на диване посидел. Как бы его на площади трёх вокзалов вштырило — боюсь представить. Надо это заканчивать. Чужая рука долго отирается у моего кармана, дёргает джинсу в попытке достать пачку сигарет и, в итоге забив, забирается мне под футболку. Нагревается от жара кожи и вскоре ощущается теплее. Я в полном ахуе так и не убираю её, съезжаю сам поближе к нему. Плечом к плечу. — Боишься, что не встанет, если меня не облапаешь? Пусть ему станет неловко примерно так же, как мне. А мне неловко?.. Никита отлипает от девчачьих губёшек со звенящим чмоком и косится в мою сторону. — Думаешь, справишься лучше неё? — мычит он. Его подружка тоже теперь смотрит на меня и тянется в мою сторону. Я отъезжаю в противоположную. Не, родная, мне это неинтересно, давай без меня там как-нибудь, ладно, да? Ощущается пиздец тупо. Я утекаю от неё, она течёт за мной. Стрёмное преследование с удивительно симпатичным лицом. А у Никиты, походу, талант находить то, что я хотел бы скрыть. Но, кажется, недостаточно мозгов, чтобы осознать, что нашёл. — Твои двадцать минут уже вышли, — я всё-таки тяну за кисть из-под футболки, не без божьей помощи встаю с этого ебучего дивана: отлипать мне не хочется. Её ребра под моими руками ощущаются слишком хрупкими. Я могу пересчитать каждое, пока прохожусь по ним к подмышкам. А потом просто снимаю её с Лукьянова, ахуевшую и на автомате брыкающуюся, и ссаживаю её на диван рядом. Если она его пизданула в процессе — я не виноват, но рад. — Потом поебёшься, пошли давай.