Дно

На выхе не замутил изолятора

Привет, Гидра, кладмен мудак

Снова Guten Tag

Выдох в пах

Пиф-паф

Паша Техник — «Кладмен мудак»

Октябрь 2017. Никита

С тех пор, как я начал удалбливаться всем, что можно поместить и в рот, и в нос — у меня перестал вставать вообще. И это могло бы стать проблемой, если бы мне переломали пальцы кучка спортсменов, ратующих за ЗОЖ. А так я обхожусь и без члена, когда дело доходит до зажиманий на вписках. Оказывается, многим девчонкам так даже больше нравится. Не надо запариваться и искать презики. Можно использовать обе руки, а особо напористым сказать, что на них не встаёт. И получить по роже. Тоже неплохой исход. Всё равно ничего не чувствую. Никакого удовольствия. Всё на себя берёт порошок. Рука вываливается из-под футболки. Дима встаёт. Кроха некоторое время рассеянно смотрит на него. Словно удивлена, что он внезапно оказался у неё за спиной, и расстроена тем, что он её куда-то тащит и сбрасывает с моих колен. Я едва уворачиваюсь от её берца. Сам никуда не тороплюсь, растёкшись по дивану с абсолютно блаженным видом. Возможно, даже немного огорчён тем, что Дима выглядит точно также, как на балконе. Огорчён? Я-то? Интересная эмоция. Необычная. Редко с ней сталкиваюсь, а потому не узнаю, принимая за срочную необходимость догнаться. Пачка в его кармане издевательски мне подмигивает. Я смотрю на неё, пока девчонка рядом канючит: — Не уходите, ну-у. Лениво приподнявшись, достаю телефон из кармана и щёлкаю по кнопке. Дисплей вспыхивает. Я щурюсь и тут же уменьшаю яркость до минимума. Почти час ночи. Ещё успеваем на последний автобус. Ладно. Здесь мне расслабиться всё равно не дадут. Пора валить. Снова щёлкаю по кнопке и пихаю телефон обратно в карман. Ловлю свою подружку за руку и резко встаю, заставляя подняться и её тоже. — Погнали, — говорю скорее Диме, чем ей. Хоть и тащу её следом. — Куда погнали? — обдолбанно лепечет девчуля. — За догоном, — отбиваю я. Подружка чуть ли не пищит от восторга. — Ну давай ещё к тебе и ко мне заедем, родителей возьмём, братьев, сестёр… — Димино ворчание остаётся позади. Слова тонут в музыке. Здешняя прихожая обклеена обоями с оранжевыми цветами. Привычный декор. Я кое-как нахожу свои разъёбанные кроссовки и, что забавно, сразу нахожу Димины. Шарюсь дальше, падаю на жопу. Моя подружка тоже падает, только более громогласно и, очевидно, болезненно. Начинает ржать, и я с этого сам прыскаю. До чего же тупая. Пока магия работает, нас объединяет какая-то общая мистика, делающая всё вокруг до ужаса приятным, тактильным и кайфовым. Я бы мог всю жизнь держаться в этом состоянии, но у меня тойлер. Приходится каждый раз брать больше или прыгать с одного на другое. О последствиях думать не хочется. О бедтрипах тоже. — На автобусе поедем, — сообщаю, когда наконец-то все собираются. Хватаю свой рюкзак, который бросил в этом же коридоре (всё равно сегодня там больше нет ничего ценного), и выбираюсь в подъезд. Ужасно хочется курить, но почему-то лезть к Диме в карман снова… в общем, не хочется. Не могу объяснить. Магия постепенно рассеивается. Пик эйфории позади, всё идёт на спад. В голове что-то проясняется. Я снова начинаю строить планы. Кидаю взгляд на руку, которой шарил под Диминой футболкой. Этой же рукой скольжу по перилам, пока спускаюсь вниз. Покосившаяся деревяшка царапает ладонь. Я почему-то сравниваю это ощущение с прикосновением к коже и чувствую необъяснимый зуд. Нет, всё-таки без сигареты никак. — У тебя есть сиги? — спрашиваю у девчонки, когда выходим. — Только вейп, — булькает та. — Пойдёт. Давай. С обжигающим губу шипением я тяну пар и выдуваю облако носом. Виноград с ананасом, яблоком, личи и… хуй знает. Кажется, она намешала туда все вкусы подряд. Но жаловаться не на что. Мы как раз подходим к остановке, когда я закачиваю в себя четверть жижи в баке. — А куда мы е-едем? — она хватается за фонарный столб и начинает кружиться вокруг него, воображая себя балериной или типа того. Как возьмёт внезапно и взмахнёт ногой, затем на носки привстанет, и так по кругу. Я слежу за ней без особого энтузиазма. — Кое-куда, — отвечаю лениво, прям неохотно, и снова тащу в рот вейп. Приваливаюсь к замызганному стеклу рядом с Димой. Он явно недоволен, что я потащил её с нами, но… сам ведь сказал — потом поебусь. Потом так потом, ладно, я просто взял секс на вынос. — Догнаться не хочешь? — понижаю голос так, чтобы только он расслышал. Меня слегка ведёт, из-за чего конец фразы тонет где-то у его виска. Я выдыхаю туда же остатки пара от вейпа. — Нет. Ты тоже не хочешь… осядешь где-нибудь в приходе. Как я свой вес найду? Теперь от него тоже пахнет чем-то отвратительно сладким. — Твой вес, — повторяю едва слышно, не в силах сдержать паскудной улыбки. Носом шмыгаю привычно, обнаруживая там приятный сюрприз. Остатки снюханного проваливаются в меня едким комком. В тусклом освещении одинокого уличного фонаря я присматриваюсь к Диминому лицу от нехуй делать. Вижу всё ещё херово, но родинку под его глазом почему-то замечаю. Причём одну. Такую хочется сходу смахнуть. Ещё бы, у человека с кучей бабла и ни в чём за всю жизнь себе наверняка не отказывающему, не должно быть такой родинки. Она смотрится… слишком. Как чек на дорогущем камне в пару сотен карат, которых я даже на прилавках ювелирных магазинов никогда не видел. Или как табличка с инициалами художника в углу картины в галерее, в которые я никогда не ходил. Она подтверждает его «ахуенность». Его статус. И я как раз собираюсь с силами, чтобы подтянуться и попробовать её смахнуть, когда Дима наклоняется. Весь нахлынувший, догнавший меня запоздалый кайф как рукой снимает. А затем снова нагоняет вместе с обжигающим холодом прикосновением к запястью. Дима берёт меня за руку и затягивается. Медленно разгибается после и строит из облака пара ограждение между нами. — Мальчики, а когда уже поедем? А куда мы всё-таки едем? Я трезвею и мне ску-учно. И башка кружится. Я неохотно отвожу взгляд. Потому что на замену Диме приходит девчонка. Не могу даже, блядь, ради приличия вспомнить, как её зовут. Она присасывается к дудке вслед за Димой. Точно так же, как он: с моей руки. Повисает на ней же. — Там чё-то едет, — отвечаю, уловив блеск фар вдали. — Так-то похуй, тут минут пять трястись. Они все идут по прямой. Её вес я едва ли чувствую. Подёргав мой рукав и на нём же оставшись, она внезапно вскакивает и укладывает ладони на мои плечи. Я даже не пытаюсь отстраниться, когда она вмазывается губами в мой рот и стучится со мной зубами. Целуется откровенно херово. Хотя, справедливости ради, даже поцелуй с бомжом сейчас будет ощущаться, как прикосновение к нимфе. Я почти обречённо выдыхаю и притискиваю эту безнадёгу к себе за бедро, чтобы она хотя бы не разбрызгивала слюну по всему моему лицу. Вкус у поцелуев один и тот же всегда, меняется только количество. А может, просто я невнимателен. Несколько раз пробую взять всё на себя, чтобы её научить. Без толку. Она упрямо пытается высосать из меня что-то. Затем вдруг резко отстраняется и ошарашивает не менее возмутительным заявлением: — Что-то меня тошнит... На которое я реагирую со смешком: — Слышь, это даже обидно как-то. Кто бы, сука, знал, что это не очередной бестолковый вброс по приколу. Её выворачивает в ту же секунду, как она отдёргивает руку от своего лица. Плечи её сотрясаются при спазме. Я едва успеваю шаркнуть ногами по асфальту и вжаться в стекло. — Ну да, блядский рот, спасибо, что не прямо в меня. И тихонько по стеночке отъезжаю в сторону. От вида чужой блевотины меня и самого подташнивает. Мать постоянно блюёт, когда напивается, и каждый раз всю «спасительную» возню с её отвратительным телом должен проворачивать я. И я проворачиваю, хотя ненавижу это. Сейчас та же ситуацию. Девчонка жалобно хнычет, обтираясь рукавом своей олимпийки. Сама явно не всекает, как так вышло. А я всекаю. Она просто обдолбалась в слюни. Ненавижу это. Сука. Ненавижу. — Боже-е, стыдно-то ка-ак, — скулит она, не разгибаясь, но уже хотя бы не блюёт. — Простите… извините, пожалуйста… Я гребу к краю дороги и прищуриваюсь. Автобус подъезжает. Затем гребу обратно, чуть ли не рыча от раздражения. — Не ной, пошли, — подхватываю её под локоть и тяну к тормозящему автобусу. Внутрь захожу сначала сам, затем затягиваю её. Толкаю на ближайшее сиденье и только после этого подгребаю к водительской будке. Небрежно толкаю ещё и ручки нашего мажорика с колким: — Деньги спрячь, шейх, я плачу, — протягиваю мужику сразу за троих. Затем просто валюсь на одно из кресел в паре рядов от клюющей носом девчонки и слежу за дорогой. Один раз всего выглядываю из-под капюшона, бросая взгляд назад — пару бомжей в последнем ряду и несколько работяг. Типичная картина для последнего рейса. Ни ментов, ни пьяниц, и слава богу. Меня немного попускает. Я уже не так сильно ненавижу этот мир и эту девчонку, и в целом успокаиваюсь — натирая собственную ногу. От наркоты в моей голове не остаётся ничего. Почти ничего. На третьей остановке я подскакиваю и молча выхожу, оставив возню с девчонкой на Диму. Если он её там бросит, будет славно. Заодно проверим, насколько он мудак и поступаю ли я справедливо. Выйдя на улицу, сразу тянусь в карман за вейпом. Делаю пару тяг и протираю лицо рукой. — О-ой, бли-ин, холодрыга-а, а вот в автобусе было топчик! Сбрасываю капюшон и медленно оборачиваюсь, замечая и Диму, и девчонку, повисшую на нём. Нет. Всё-таки мудак тут только я. Скребу нагретым пластиковым кончиком вейпа по своим губам, долго смотрю на них, прежде чем кивком головы задать направление. — Никита-а, — тянет девчонка охуеть как громко. — Ну ты поможешь, может, нет?! — а вот это уже тявкает Дима. Помочь? Не-а. Не хочу. Но немного сбавляю шаг. Шарю глазами по домам, ища что-то позаброшенней. И нахожу, когда мы проходим ещё немного. Останавливаюсь у подъезда. Тут ни фонарей, ни горящих окон, нихуя. Только тусклый свет с футбольной площадки (вот на освещение чего не пожадничали) слегка добивает досюда. Видно хуёво, но видно. — Всё, кидай эту на лавку, — командую, подгребая к металлической двери. Сам хватаюсь за обшарпанную ручку, открываю (света нет, дверь справедливо размагничена) и припираю носком кроссовка железку. Тяну вейп в рот снова. Зависимому человеку плевать, от чего зависеть — так однажды сказал Булат — а затем выдал мне несколько грамм на пробу. С тех пор я всадил столько, что можно было бы снабдить каждого торчка в нашем захолустье для марафона длиною не меньше, чем в несколько недель. Мне просто ужасно, отвратительно, невыносимо хочется догнаться здесь и сейчас, когда я об этом думаю. Я стою как дурак в ожидании Димы, досасывая жалкие остатки жижы. Ягодный взрыв сменяет вкус гари. Как только Дима подходит, говорю: — В щитке на пятом этаже. Вперёд, — а сам стою упрямо, считывая по чужим глазам даже без слов, что у него есть сомнения. В общем-то, не удивительно. Я хмыкаю и прячу вейп обратно в карман. Краем глаза цепляю девчонку, которая проигрывает в борьбе с гравитацией и падает в свои колени лицом. — Думаешь, я проделал весь этот путь, чтобы опрокинуть тебя в последний момент? — Именно так я и думаю, — жёстко отбивает Дима, пряча руки в карманы своего анорака. — Я на долбаёба похож? — морщусь устало. — Просто сходи и забери. Это ж твоё добро. К тому же хуй знает, чё с этой будет, пока мы оба пропадём. Район так себе. За те пару минут, что бегаем, её три раза успеют изнасиловать бомжи. — О, поверь, хуже ей явно не будет. Особенно после тебя. Меня от этих слов как-то передёргивает. Я привычно щурюсь и непривычно, для своего нынешнего состояния, нахмуриваюсь. Он это про?.. Бля. Не могу думать. Догнаться хочется люто. Взгляд цепляется за родинку на его щеке. — Ты про что? — делаю шаг в его сторону. — Да так, просто вспомнил, настолько хуёво ты сосался, что она аж блеванула. Дверь скрипит, кажется, на всю округу. Одной ладонью я придерживаю её, другую змеёй расстилаю вдоль чужого затылка. Волосы щекочут пальцы. Таких коротких я ещё в руках не держал. Чувствую даже сквозь одежду, как Дима напрягается, когда подхожу ближе. Дверь выдаёт целую симфонию скрипов. Я слёту вмазываюсь в его рот своим. С точки зрения тактики, делаю всё просто шикарно. С точки зрения физиологии, сам не понимаю, какого хуя после этого сразу же не запихиваю его в подъезд. Нет. Я этого не делаю. На яростной тяге давлю ему на макушку и облизываю губы. Эта блядская родинка... Я с силой мажу по ней большим пальцем, прежде чем снова вдавиться ему в дёсны. Блядская родинка всё ещё на месте. Отрываюсь так же резко, как влетел. И толкаю в подъезд с мрачным: — Ну чё, блеванёшь, нет? Дверь бряцает, захлопываясь за ним. Я с раздражением вытираю рот рукавом. Кидаю взгляд на девчонку. Та продолжает беззаботно сопеть себе в колени. Следом выдёргиваю телефон из кармана, снова проверяя время. Автобусы больше не ходят. И в падике нихуя нет. Сори, Димочка. Кладмен — мудак. Сори, Леночка, минус на минус… а, насрать.     С этими мыслями я накидываю капюшон и скрываюсь в темноте под окнами дома. Ухожу.