Дно

Я срываю с уст, перегрызаю пульс

Я от тебя не тащусь, тебя к себе не тащу

Я лишаюсь чувств, но и не отпущу

Сам себе не помогу и никого не лечу

Нервы – «Срываюсь с уст»

Октябрь 2017. Дима

Дверь подъезда хлопает за спиной так сильно, что я аж вздрагиваю. Добираюсь до пятого в полной прострации, открываю щиток и... Нихуя в нём не нахожу. Нет. Ну не-е-ет. Свечу айфоном в каждый угол, над щитком, под ближайшую батарею в отчаянной попытке найти грёбаный свёрток. Конечно, ничего не нахожу. Вот мудак. Я почему-то не сомневаюсь, что по ту сторону падика найду только девчонку, без прилагающегося к ней Лукьянова. Оседаю на пол и приваливаюсь спиной к той самой холодной батарее абсолютно потерянный. Фильтр вишневого Чапмана неуместно сладкий на губах. Мудак. Нанюхал меня, притащил сюда, засосал, положил хуй на договоренности. Ненависть во мне разрастается до космических масштабов. Ему пизда. Я ещё не знаю, как именно, но ему точно пизда. Ну, либо ему, либо мне. Иначе никак. Я скуриваю две, прежде чем выйти из подъезда. Единственная константа в этой жизни — согнувшаяся пополам тёлка. Не оставлять же её тут… А куда её? Не знаю, сколько стою так и тупо смотрю на неё в некой безнадёжной грусти. На смену ненависти к Никите приходит пустота. Жадная, жрущая изнутри всего меня пустота. Всё-таки вызываю такси: эконом отсюда до меня. — Вставай давай. До квартиры её практически доношу. Дома темно и тихо. Я крадусь и тащу её на руках до комнаты. Беззвучно и осторожно, чтобы не спалили, насколько это вообще реально, когда крадёшься мимо родительской спальни. Такая мелкая, а такая тяжёлая. 

***

Утро абсолютно ублюдское. Во рту будто нассали кошки, от девчонки всё еще тащит блевотиной, она оплелась вокруг меня и дышит в ухо. Коленка, торчащая из скини, покоится на моём животе и давит на мочевой. Ну спасибо... Самое ужасное, что это утро начинается с мысли о Никите, эта мысль меня так и не отпускает. Расталкиваю девчонку, шёпотом говорю ей, что благотворительная акция кончилась и пора чесать домой. К себе домой. — А я думала, что ты типа богатый, — она шепчет это минуты через две, как осознает себя в пространстве, и оглядывается. Обшарпанные обои мерзкого жёлтого цвета давят на меня, как и продавленный диван, на котором я сплю, как и мерзко-коричневый рабочий стол, спрятавшийся в углу комнаты. Я понимал, что она спросит об этом, когда волок её сюда. — Мы не успели купить квартиру, остановились пока в бабушкиной, — ложь на тоненьком, но это максимум, который я могу выдумать. Надеюсь, она сможет удержать болтливый язык за зубами. Ещё больше надеюсь, что она учится в какой-нибудь другой школе. Отдаю ей завалявшуюся в кармане пачку Никиты. Это немного подкуп. Она сваливает по тихой. Мимо моих родителей, зацепив паленые конверсы в руки и выходя в падик прямо так, зашнуровывается уже снаружи. Когда иду обратно, замечаю, что мать не спит. Мы сталкиваемся взглядами и ничего не говорим друг другу.

***

Я караулю Лукьянова. Ну так. Не особо активно. По факту просто сижу за своей партой, развалившись на стуле, без тетрадки и ручки: пока на рюкзаке меняют молнию, приходится делать вид, что я распиздяй. Что же делать с Никитой... Найти на него рычаги давления? Кто б знал, какие и где их искать. В голову упорно лезет вся херня со вчера. Лапающая рука на моем теле, сумбурный поцелуй, горячий, влажный язык на губах. Он не похож на пидора, но стал бы «не пидор» в принципе лезть к другому парню... Би-любопытный?  Можно было бы подловить его вмазанного, доебаться, снять это на камеру. Зажать где-то и засосать. Чисто по-деловому, конечно же. Если не верну вес, то мне так и так пиздец. Если верну, а он раструбит об этом всем... Сопутствующие риски. Получается, что мне в любом случае нужна Лена. Информатор-Лена, которая ни сном, ни духом, что она уже во что-то втянута. — Сядешь со мной, — я легко ловлю её за руку, когда она пытается пройти мимо. Лена мнётся, но в итоге кивает. Извини, детка, так надо. Лукьянова на горизонте пока не видно. Его стоило бы прихлопнуть хотя бы за то, что он меня накачал. Но даже спустя время он не приходит, и я почему-то думаю, что не придёт вообще. Да, окей, он всегда опаздывает, но сейчас будто бы есть повод потеряться и не отсвечивать. У меня этот повод тоже есть, а ещё несколько дней в запасе. У них есть мои паспортные данные, у меня — треть от суммы веса из того, что я успел наварить. Лена больше предполагает, чем говорит что-то дельное. У Лукьянова есть мать, отчим, неблагополучная среда и «большое трудолюбие, чтобы выбраться из этого». Цитата, если что. Ебал я его трудолюбие во все щели: упорно обдалбывается, подрезает чужое, кидает. Самое оно, чтобы выбраться из-за черты бедности и наладить свою жизнь. Эта его краткая биография не отличается от девяноста процентов всех остальных биографий тут. Это не даёт мне вообще ничего. Про девушку не слышно, про близких людей тоже, про мечты — тем более; в сухом остатке Лена не знает о нём вообще ничего. Всё ещё остаётся вариант с доебаться, но как бы его так подловить и доебать... Я пропускаю всё мимо ушей. Мне всё равно нарисуют оценку и будут рисовать её до тех пор, пока не поймут, что с меня нечего поиметь. На душе как-то особенно дерьмово. Тошнит от всех и от всего. В этом городе вообще нихуя хорошего нет и не может быть, будто я заснул и вижу бесконечный, непрекращающийся кошмар. Лукьянов и Даня в нём в главных ролях. От одного мне приходится убегать, а за другим бегать. — Лукьянов, ну когда же ты перестанешь опаздывать? — голос учительницы звучит строго, но под конец как-то проседает. И я понимаю — почему. Никита всё-таки приходит. Причём отпизженный. Аж глаз радуется. — Ладно… садись. Даня, продолжай, — учительница кидает короткий взгляд в журнал. — Дима, готовься, ты следующий. Если успеем, конечно… ну, давай, Данил, вспоминай. Мгновенная карма, да, Никит? Лена шепчет мне что-то возмущенное в ухо, и мне проще ей кивнуть, чем по фактам раскладывать, почему именно её Никита — мудак. Интересно, как давно она к нему неровно дышит? Ставлю на то, что где-то с младших классов, типичная такая история, когда он дёргал её за косички, а она дышала через раз. Теперь она хочет исправить этого наркомана по всем канонам треугольника Карпмана. А я в нём кто? Даня пыжится у доски, но я теряю всякий фокус внимания, еле держусь, чтобы не вертеться на Никиту, не пялиться на него в обороте. Не смотри, не смотри, не смотри. Всё равно перед глазами фингал под его глазом. Мы с ним прям близнецы. Вместо парных футболок парно подбитые лица. Даня еле как заканчивает, чётко к звонку с урока. Я выдыхаю, потому что не придётся выходить к доске. И вдыхаю обратно, потому что придётся дойти до Лукьянова. Почему я ссу? Нет, правда, это же он должен быть в ебучем ужасе после того, что сделал вчера, но бесконечно длинными шаги до парты всё равно кажутся мне. Ему некуда бежать, мне тоже. Сажусь задницей на край его парты. — Ты меня наебал. Я понял, почему. То, что плещется внутри меня — бессилие. Без чёткого плана и какого-либо понимания, что происходит в его дурной башке. Я не знаю, что делать, и меня это пугает до чёртиков. — И я буду ходить за тобой абсолютно везде, столько, сколько понадобится, пока ты не отдашь мне то, что должен отдать.