Дно

Дорогая. Я пошёл на улицу.

Понимаешь, сигареты сами не скурятся.

Вечно пьяный, бледная кожа.

Знала бы ты, на что сейчас моя жизнь похожа.

Горький — «С.Б.А.»

Октябрь 2017. Дима

Последние пару дней — чистая, яркая вакханалия. Скажи мне кто несколько месяцев назад, что я буду гонять по впискам, да в целом тусоваться с местными одноклассниками, сосаться с какой-то девчонкой, тянуть гараж вместо кроненбурга, я бы заржал ему в лицо. Да чтобы я? Да чтобы так? Да никогда. Я — иллюстрация к «не зарекайся». Телефон в кармане вибрирует. Мне приходится оторваться от Леси и немного сфокусировать взгляд. Блядь. Лучше бы родители, но это Артём. Тот, что с геликом. И я решаю просто не брать. Нет уж. Показывать ему вот это я не готов. Зато осознание, что именно «вот это», врезается занозой в голову. Я вдруг смотрю немного иначе, мне вдруг не нравится всё. От Лесиного языка у меня во рту, от Колиного пресмыкания, от Лениной готовности идти хуй пойми куда и хуй пойми зачем, но зато с Никитой. Никита... Да с ним и так всё понятно. Убираю телефон в карман и натягиваю на лицо улыбку. Пить больше не хочу. — Да кончай ты хуйней страдать, — Леся кричит это Коле. А он стоит у края крыши и смотрит вниз. Затем плюёт прямо с крыши и, хз, видимо, видит в этом какой-то сакральный смысл. Никакого другого объяснения, зачем он это делает, у меня нет. Леся вообще сегодня двигатель этой компании. Я выдыхаю, когда она переключается на Лену с какими-то тупыми расспросами. Что-то там про курение, про наркоту, про парней. Пытается казаться взрослой или задеть Лену её же неопытностью. Леся даже доёбывается до Лукьянова, но не сильно слежу. Я слежу только за тем, чтобы Никита не свалил, а я случайно не ответил на звонок. Иначе завтра разлетится по всем друзьям, что у отца совсем всё плохо и нам приходится спать на картонке, накрываясь второй. Друзьям ли? Если смотреть объективно, то вряд ли. — Я замёрзла, — она говорит это не жалобно, скорее просто с придыханием. Только сейчас я замечаю, что у Леси голубые глаза. Приходится отдать анорак ей. Он на ней длиннее её юбки. Леся фоткается на краю крыши, закрывая лицо то бутылкой, то рукавом, а я пытаюсь не смотреть на Никиту. Только на Лесю и на лесополосу, на крыши домов, на водоприёмники ГЭС, растущие вдалеке. Не то грибы, не то прыщи на теле этого города. Наш переезд просто щёлкнул во мне какой-то рубильник. Вот было всё, а теперь нет ничего. Людей вокруг тоже нет, потому что ты теперь нигде не нужен, а всем от тебя нужно только бабло. Даже мне самому от себя нужно бабло. Неужели всё так тупо сводится просто к каким-то бумажкам? Чтобы не думать об этом — ни о чём чтобы не думать — я пытаюсь представить, что будет после. Когда все замёрзнут и пить станет нечего. Куда тогда пойдёт Никита? В самом логичном варианте он идёт домой, а я тащусь за ним. Провожаю до самого подъезда, сижу возле него ещё минут так двадцать. Ну, потому что… а где гарантии, что это тот подъезд? Привёл бы опять в какую-нибудь залупу мира, а я потом с утра как дурак морозил бы жопу и опоздал бы в школу ещё больше, чем он. Сука. Вот представил это всё и заранее выбесился. Ребята начинают собираться. Девчонки ноют на холод, Коля просто говорит, что он ебал это всё. Я тоже встаю, а вот Никита нет. И я сажусь обратно. В одном лонге, со следами размазанной помады на щеке, полный решимости. — Ты проводишь меня? — вылезать из моего анорака Леся, походу, не планирует. Вот и как ей сказать, что я провожу не её, а его? Ответа на этот вопрос у меня нет, поэтому просто мотаю головой. — У меня ещё дела тут, — неопределенно киваю башкой куда-то в сторону Лукьянова. Она дует губы. Она делает это чёртово «Димдимдим», но я не ведусь. Ни на тон, ни на намёки, ни на что-то ещё. Ебля с ней в ближайшем падике — буквально последнее, что меня интересует. — Напиши, как до дома доберёшься, — даже не сильно пизжу. Моей совести будет спокойнее, если я узнаю, что она добралась до дома и всё хорошо. В башку лезет вчерашняя обдолбанная девчонка. Не-е, ещё раз я такой благотворительности не хочу. Леся обижается демонстративно: хмыкает, но всё равно потом улыбается, уходя в моём анораке. А я двигаюсь поближе к Никите. В одном лонге тут промозгло. — Дальше что? Чем займёмся, а? Скажи, что я тебя уже зеабал и отдай мой вес. Давай же. Ну. — Хуй знает. Ещё посидим, покурим? Его губы как пилой натягивает. Он светит еблом, рассматривая меня в открытую. Ну и похуй. Я мысленно готовлюсь к тому, что мы тут до весны, пока не всплывём из-под сугробов, как подснежники. По весне, может, нас и заберут. Немного мёртвых, немного оттаявших. У нас тут буквально противостояние: упёртый против ёбнутого. — Покурим, ага. В лонге холодно, в какой-то момент настолько, что я вообще перестаю чувствовать холод, только челюсть дёргается, если её расслабить, но можно просто не расслаблять. И не расслабляться: рядом с Лукьяновым такое точно противопоказано. Ещё пара дней, и я буду подскакивать среди ночи, пытаясь понять, куда он делся. В Москве мне такими темпами светить будет только Кащенко. — А-а-а, хуй с тобой. Пошли, — Никита сгребает свой рюкзак с бетона. Сначала даже не верю. В смысле «пошли»? Мне казалось, что он вот-вот посыплется. Или замудачится сильнее и решит навернуть пару кругов по крыше по приколу. Типа просто захотелось прогуляться, растереть ладонями плечи, попрыгать на одном месте. Но я не выёбываюсь: пошли так пошли, куда хочешь вообще, если в перспективе маячит погреться. Я думаю, мы идём к выходу. Заканчивать с этой клоунадой и расходиться по домам, вернее — сначала до дома Лукьянова, потом я один до своего, но мы почему-то уходим вглубь заброшки. Я повторяю его движения молча — пригибаюсь под стремянкой и топаю по лестнице вниз. Его даже поддеть уже не хочется, язык прилип к нёбу. Зря я считал, что не смогу ахуеть больше. — Можешь не разуваться, — он небрежно дёргает за ручку и легко толкает дверь. Она отъезжает в сторону со скрипом. С терпением у Никиты не очень, так что процесс укоряется, как только он пинает её ногой. Внутрь заходит, как к себе домой. Я следом за ним с приоткрытым ртом. Никита бросает рюкзак на пол и подходит к шкафу, светя фонарём на своём телефоне. Садится на корточки и достаёт из припрятанной там коробки лампу. Пробует включить, но та его подводит. Пара ударов по стеклу — и шайтан-машина снова в деле. Тусклый свет загорается, освещая эту… нору. Никита ставит фонарь на пол и толкает в центр. Фонарь на телефоне вырубает. В смысле, у него есть ключ от местной двери? В смысле, за дверью что-то есть? В смысле, тут его вещи? В кармане снова вибрирует, но в этот раз я игнорирую звонок наглухо. Стою и пялюсь по сторонам, пытаясь осознать, что вообще происходит. В голове упорно не укладывается. То есть... Я понимаю, что он тут, видимо, живёт, но вопросов в голове рождается так много, что эта мысль не успевает толком улечься. Может, ему мой вес правда нужнее... Не продать, так упороться, чтобы этого не видеть. Он дёргает с вешалки свитер, подходит ко мне. — На, — и пихает в мои руки свою шмотку. — Что?.. А, да. Спасибо, — я капитально поплыл. Образ Лукьянова резко перещёлкивается. Из обмудка и распиздяя он зачем-то превращается в небезразличного чувака с проблемами. То ли мозги отморозил, то ли их изначально у меня не было. Он ещё долго так стоит, странно пялясь на меня. — Позорник, — и в наглую мажет по моей щеке рукой, будто что-то стирая с лица. Я даже никак на это не реагирую, только рот прикрываю и натягиваю свитер как пришибленный: у меня этот ахуй на лице большими буквами, разве что не хватает неоновой подсветки. Свитер колется через тонкую ткань лонга, но мне всё равно. Главное, что смогу отогреться. Интересная у нас рокировка по шмоткам, Коля должен вернуться домой либо в Лесиной мини, либо в Лениной юбке-карандаше. Стою и не знаю, куда себя деть в пространстве. Никита возвращается к шкафу — стягивает с вешалки футболку. Стряхивает с себя олимпийку — вешает на вешалку. Затем закидывает руку назад, сгребая ткань на лопатках, и стаскивает с себя майку. Я влипаю взглядом в его голую спину. Вот сейчас был бы хороший момент, чтобы снять. Пока он ещё подбуханный, пока нет никого рядом, зато потрепанный матрас на месте. Просто поставить камеру и доебаться руками, губами, чем угодно вообще, лишь бы ответил. Я спотыкаюсь об этот образ Никиты-с-проблемами и чувствую себя уродом. Походу, мы реально остаёмся тут. Это не то, что стремительное падение, это просто экстремальный спуск на дно. Френдли римайндер себе же, что полгода назад я жил в большом двухэтажном доме с ухоженным двориком и двумя машинами в гараже. А сейчас... Ну, вот. Никита швыряет в другую коробку свою футболку — ту, что стоит у шкафа с надписью «я чище тебя, человек». На ходу натягивает на себя другую. — Ну, чё застыл? Недостаточно шикарно для тебя? — быкует на меня тоже на ходу. Скребётся ключом в замке за моей спиной, затем снова проходит мимо. Окна тут выбиты — видно, что их пытались утеплить бумажным скотчем, но что-то пошло не по плану — теплее не стало. Сделав круг почёта по своим хоромам — Никита сгребает плед и заворачивается в него, падая на матрас рядом с дверью. Поддевает край «лежанки» и выдёргивает из-под неё пачку сигарет. — Вкус у тебя, конечно, — хмыкает, разминая пальцами то, что собирается закурить. — Полный зашквар. Ты, может, не в курсе, но так, на всякий случай знай — Леська пересосала больше хуёв, чем Саша Грей. Хотя… если тебе нравится Саша Грей, то ты сорвал куш. Поздравляю. Он хлопает себя по карманам, чертыхается и говорит: — Дай жигу. — Ага… держи, — сам себе кажусь странным. Слишком тихим и слишком сговорчивым. Я будто на пару минут стал Леной. Тяну ему зажигалку и отмираю. Двигаюсь. Падаю рядом на грязный, продавленный матрас. Хочу спросить, где мы вообще, но из Лукьянова вылетает весь этот порнушный поток, и я не спрашиваю. Только думаю о том, сколько бомжей успело поспать на этом матрасе. — Тебе не отсосала, и ты бесишься? — отзываюсь привычно колко. Вот теперь точно нормально. Сигарета в его пальцах выглядит многообещающе — потому что на сигарету не похожа. А поцеловал-то он меня как раз обдолбанный. Надо только придумать, куда бы приткнуть телефон, чтобы выглядело беспалевно. — Я вообще-то её уже объездил, и не раз, — хмыкает Никита лениво. В принципе, мне похуй, если они с Лесей трахались, поэтому мне ничего не стоит в это поверить. Подъебывать и спорить тоже не хочется: в этой коморке, в грязном, колючем свитере меня наконец-то согрело и разморило. Даже матрас под жопой кажется маняще мягким. Я ёбнулся окончательно. Жму на экран, чтобы проверить зарядку. В запасе есть тридцать процентов, и это лучше, чем ничего. На всякий отправляю смску матери, что завис с той девчонкой, буду сегодня поздно, или не буду вообще. После того случая с переводом из школы она на каждую девчонку смотрит, как на спасительницу моей задницы. — Ты здесь всё время ночуешь? Блядь, да ладно. Мы уже тут, я уже всё вижу. Могу и спросить. — Время от времени. А родители как на это смотрят? Этот вопрос я оставляю при себе. Если у него и есть родители, то такие, будто бы их нет. Иначе он не ночевал бы вот тут, а им не было бы на это похуй. Моим тоже похуй, но по-другому. На контрасте моя семья кажется даже почти нормальной: мы хотя бы пытаемся вместе ужинать, у нас есть что-то объединяющее, пусть это и бабло. Опять бабло. Всегда бабло. Я не спрашиваю его про семью: точно чую, что это максимум откровенности, на который я могу рассчитывать. К тому же, сам я откровенностью тоже похвастаться не могу. — Ты, кстати, так и не сказал, на кого работаешь, — снова подаёт голос Никита. Он у него ахуительно тягучий и низкий. Не хочется этого признавать, но слушать его приятно. — И нахуя работаешь. По приколу во всё это влип или надоумил кто? Ты ж не шаришь ни-ху-я. — На магазин, — будто есть хоть минимальная вероятность, что я бы мог включиться в местную оффлайн сеть. Я ж не знаю вообще никого, вообще совсем, а ебало у меня слишком неместное, чтобы сходу начать мне доверять. Вопрос тупой. Он ведь и сам давно это понял, да? — У меня... Есть причины так делать. Это не по фану, — лучше бы ответить, что просто в прикол. Захотелось острых ощущений и чего-то нового, но он тогда точно не вернёт мне моё. Я отвечаю полуправду. Углубляться в причины не хочу и не стану. Пусть это будет чем-то вроде негласного правила между нами: я не лезу в вопросы его… ну, вот этого всего вокруг, а он не лезет в вопросы моего пока даже не «микро» бизнеса. И он вроде не лезет, просто тянет свой дурацкий косяк. — Сколько тебе дали времени, чтобы раскидаться? Никита явно начинает плыть. Перестаёт огрызаться, расслабляется как-то всем телом. Густой и резко пахнущий дым повисает в воздухе. Я думаю о том, каковы шансы упороться, если просто дышать тут: повтора вчерашнего мне не хочется, я всё ещё не употребляю, даже если вчера по-тупому повёлся. Это была разовая акция. — Неделю, — и эта неделя заканчивается через четыре дня. Я умалчиваю, что эта неделя для меня не первая. Просто потому что… а нахуя ему об этом знать? Это ничего не меняет. Через четыре дня мне придётся ходить и оглядываться, вне зависимости от того, сколько я уже раскидал. Он наклоняется вперёд, затягиваясь, обжигает губу, и на рваном выдохе протягивает мне зажатое в пальцах курево. Не предлагает в открытую, просто кивает. Я только мотаю головой. Нет. Говорил же уже, что нет. Зато покурить своих сигарет пиздец хочется, но не задохнуться тут в дыму из всего подряд хочется больше. Я терплю и параноидально дышу через раз. Такими темпами Никита скоро откинется. Если будет вот так долбить всё, что попадается под руку, и нон-стопом, то закончит где-то на этой же заброшке в передозе. Не похуй ли мне? Мне почему-то не похуй. Я жмурюсь от дыма и устало тру глаза. Хватит уже, Колесников. Он не святой, ты — тоже. Нужно просто подловить момент, когда его раскумарит побольше, а потом сделать то, что задумал. — Ты ж останешься? Убираю руку и вляпываюсь взглядом в раскрасневшиеся глаза. Лукьянов выдыхает так близко к моему лицу, что мы почти курим по-цыгански, изо рта в рот, только я старательно не вдыхаю. А ещё стучимся коленями. Он стряхивает пепел на пол и наклоняется ещё ближе, из-за чего его глаза застывают на одном уровне с моим подбородком. — Остава-айся, — Никита бьёт рукой по старенькому матрасу, поднимая шквал пыли. — Будет весело. Я во сне такую суету устраиваю — закачаешься. Храплю, дёргаюсь, дерусь, могу и сзади прижаться. Ну так, инстинктивно, знаешь… — Останусь, — отвечаю, пропустив половину его хуйни мимо ушей. Кажется, с наркоты он становится значительно болтливей. — Ага. Я встаю. Хорошо, что сегодня без рюкзака: есть повод сейчас встать и вытащить всё из карманов. Чтобы не мешало типа спать. Найти, куда всё это добро скинуть, сделать пару шагов к стене. Положу на пол. Только сначала выключу на телефоне звук, смахну влево и включу запись видео, а потом кину всё небрежно. Ключи, сигареты, картхолдер и телефон. Я надеюсь, что он привалился к стене естественно, и что в кадр что-нибудь попадёт. Второго шанса у меня может не быть и, скорее всего, не будет. Я возвращаюсь к матрасу, сажусь с другой стороны от Никиты. Так, чтобы в кадр потенциально попадал больше он, чем я. Фух. Блядь. Меня мандражит и мелко трясёт, будто от холода. Сейчас есть всего несколько вариантов: либо он меня отпиздит, либо он мне ответит. И при любом раскладе ничто не помешает ему потом распиздеть о том, что случилось. Мне-то видос чисто на попугать, мне-то самому сливать не выгодно, а вот в его версию, что к нему приставал московский пидор — легко поверят, выкинув из уравнения его самого. Это ж почти как камин-аут, только без долгих обсуждений, как я докатился до жизни такой. Я смотрю на него, на то, как он затягивается и выпускает дым к потолку. Ладно. Всего разок. Последний раз, Колесников. Это легко. Поворачиваюсь в пол-оборота. Рукой скольжу по его шее, зарываюсь пальцами в волосы на затылке, весь подаюсь вперёд. Стараюсь не дёргано. Стараюсь всё делать так, как делал это обычно. Без нервов, без мандража, не затягивая. Ныряю ему в шею и размашисто прохожусь губами по коже. Под горячим языком она кажется прохладной и, определенно точно, солёной. Я делаю так ещё раз, и ещё. Вылизываю кадык, пока второй рукой лезу под футболку, пока лапаю-лапаю-лапаю. Мне либо пиздец, либо пиздец.