Дно

Возгласы толпы, яркие вспышки за кадром.

Я так хочу уехать в никуда, не взяв себе билет обратно.

Бежать с планеты, совершая бесконечный трансфер;

Но ты попросишь

меня остаться.

Kavabanga & Depo & Kolibri — Петарды

Октябрь 2017. Никита

Дима трясётся куда-то в другой конец комнаты. Мой свитер на нём болтается, как его анорак на Леське. Этот свитер даже старше меня. В нём я пережил столько охуительных приходов, сколько не переживал вообще ни в одном своём шмотье. Что забавно, в этом же свитере я ловил абсолютно все свои бедтрипы. Так что это воплощение добра и зла — заточённое в шерсти, э-э, овцы. Я наблюдаю за Димой дальше, чувствуя, как на меня потихоньку действует всё то, что я выпил и скурил. Кровь будто начинает течь медленнее. Всё вокруг становится невыносимо медленным, и я в том числе. Фокус на нём теряю примерно на его третьем шаге. Дальше всё расплывается, и я нихуя не вижу. К тому же меня отвлекает звякнувший в кармане телефон. Достаю его, врубаю экран и упираюсь взглядом в иконку телеги. Булат пишет, что есть работа. Пиздец не вовремя. Я печатаю ответ, и это затягивается, кажется, на тысячу лет… отбиваю по буквам с зависанием: «зайду на неделе», и отправляю. Булат читает сразу. Вместо нормального ответа кидает мне безликий плюс. Махнув пальцем по экрану, я проматываю переписку и тону в этих бесконечных плюсах. Затем жму по кнопке и прячу телефон обратно в карман. Дима как раз возвращается обратно. Я залипаю на дым, застилающий потолок. Затем на грязный пол, усеянный крупинками табака и крошками. Смешно — когда стоишь, это незаметно. От этой мысли отвлекает прикосновение. Я даже не вздрагиваю, когда затылка касаются пальцы. Пробую взглянуть на Диму, но теряю его из вида, и внезапно нахожу снова… вернее, ощущаю на своей шее. Мне должно быть хуёво, но это почему-то ни разу не похоже на то самоё хуёво, которое я ловлю, когда меня кто-то касается. Не люблю, когда меня касаются. Из двух зол выбираю касаться сам. Но сейчас просто выпадаю из реальности. Решая уравнение и пытаясь определиться с причиной своих неожиданно приемлемых ощущений, кажется, минуту. То есть охуеть как долго. И всё это время Дима тычется мне в шею щеночком. Лижет примерно также. Рваное дыхание щекочет шею. На контрасте Димины пальцы буквально прижигают кожу холодом, расстилаясь под моей футболкой. Я рефлекторно стряхиваю пепел коротким движением на подушку. Наконец, с ощущениями определиться получается. Это не гадко. Когда Дима наконец-то отстраняется, я тупо тяну в рот косяк, не обращая внимания ни на холод, поселившийся после его порыва под задравшейся футболкой, ни на влажные следы на шее. Тоже, к слову, без его дыхания леденящие. Заполняю лёгкие дымом под завязку. Ни о чём не хочу сейчас думать. Отлипаю от стены и тянусь к нему по проложенному маршруту. Сгребаю растрёпанный затылок, над которым до меня Леся расстаралась, и толкаю Диму на себя, выдыхая ему в рот дохуя густого дыма. Выдохнуть не даю, тут же затыкая. Плед сползает, сползаю и я — загребая Димино лицо руками. Губы у него на вкус как клубничный эклипс. Наверное, тоже из-за Леси. Подлезаю языком в рот, находя его язык и отираясь о него коротко, лениво. Стучусь зубами о зубы, подгребая всё ближе. И ближе. И ближе. Целую невыносимо медленно, приклеиваясь губами к губам. Разворошив его русые патлы по-своему, веду рукой по виску к щеке и опускаю ладонь ему на шею. Обхватываю. Забавно, та почти идеально умещается в моей руке. Рывком тяну Диму к себе, напоследок прихватив за губу зубами, и резко заваливаю на спину. Он стучится башкой об пол и глухо мычит: — М-м, блядь. Я впечатываю ладонь в его горло намертво. Недостаточно, чтобы задушить, но достаточно, чтобы не позволить полноценно дышать. И следом, не дав опомниться, пихаю в его губы косяк. Свободной рукой вытягиваю из кармана спортивок телефон, открываю камеру и ослепляю вспышкой. Разворачиваю экран, даже не заценив, и дёргаю снимком перед Диминым лицом. — Поставишь на аву? Ладонь трётся о блядский чокер из резинок. Я цепляю его мизинцем, безымянным, и хули уж мелочиться, указательным тоже. Отрываюсь от Диминой шеи вместе с этой побрякушкой. Почти брезгливо выбрасываю Лесин ошейник и неосознанно кладу ладонь на Димину торчащую коленку. Прищуром проношусь по нему снизу-вверх и резко возвращаю взгляд вниз. Вскидываю бровь, толкая колено в сторону. — Я это... — его голос звучит хрипло, он делает паузу на откашляться и резко дёргает колено обратно, сводя ноги. — Подумал просто кое о ком. От паскудной улыбки губы натягиваются так, что у меня трещит ебальник. Под накуркой этот «сюрприз» кажется настолько же забавным, насколько и нелепым. У него встал, когда он подумал о ком то, пока его душили. Или у него встал ещё до этого? А следом сыплется ещё в придачу несколько мыслей: он не оттолкнул меня тогда — у падика, не втащил после, сейчас полез. Он что… мазохист? Нравится, когда его хуячат? Я обтираю губы рукавом и заваливаюсь обратно, привычно шлифуя стену спиной. Разглядываю Димочку в полумраке, как врач, столкнувшийся с трудным случаем. — Можешь передёрнуть, — говорю. Вряд ли это даже немного меня запарит. Он может скулить рядом сколько угодно, развлекаясь сам с собой — я обкурился. И мне насрать. Меня размазывает о стену. Я медленно стекаю и расползаюсь по матрасу, натягивая на себя плед. Где-то на периферии маячит мысль об опасности. Диму я не боюсь, просто привычка. Всегда думать о том, чтобы не убили — привычка. Такая же, как и пересчитывать зубы с утра, когда о ночи нихера не помнишь. Выскребав из-под подушки нож, топлю его в кармане спортивок и залипаю в пустоту. Всё вокруг расползается рывками — будто кто-то безостановочно щёлкает по кнопке камеры. Кадры растекаются, наслаиваются друг на друга. Чик. Чик. Чик. В ушах шумит: воет, свистит, я слышу, как медленно стучит моё же сердце и по венам течёт кровь. Ни сердце, ни кровь — ничего во мне не хочет продолжать функционировать. Хочется просто замереть. Им и мне. Мозги превращаются в кашу. В этой каше я и бог, и дьявол, и даже немножечко бесконечный поток. Черепаха. Нет, анаконда. Люблю эту группу. Прижимаюсь спиной к стене, а щекой — к истрепавшейся подушке без наволочки, и лениво веду ладонью по местечку на матрасе рядом. Скоро Булат выдаст мне вес, и я кайфану снова. Или соберу остатки самообладания и уйду в завязку ещё на несколько недель. А оно мне надо? Но прежде чем переть к Булату, надо бы избавиться от этого. Кошусь на притихшего Диму. Веки у меня налились таким свинцом, что я едва держу глаза открытыми. Он угрожал своим папашкой, но нихуя не произошло. Напрашивается вывод — либо он боится папашку, либо боится разочаровать папашку, либо папашка за него не вступится. В последнее почему-то верится больше. Я верчу в голове эту мысль, будто спиннер. И мне нравится. Никто за него не вступится. И раз уж он продолжает таскаться за мной, терпя всё, что я делаю… у него нет точек давления. Осознание вспыхивает, как лампочка в пустом тёмном коридоре. А следом — мысль ещё хуже — я могу играть с ним, пока не наскучит. Могу вертеть им, как захочу. Но дальше по коридору я не иду. Озарение вновь вытесняет мысли о кайфе, который я вскоре испытаю снова, и о кайфе, который испытываю сейчас. Мягкий приход вминает в матрас, будто стальной пресс, и я сам не замечаю, как мои веки схлопываются.

***

Дыры. Дыры-дыры-дыры-дырыдырыдырыдыры. Я бегу по отвратительно жёлтому сырному полотну (скорее решету, учитывая, сколько там дыр), которое рассыпается в труху под моими ногами. С каждым шагом ухожу всё глубже. Словно в зыбучие-ебучие пески. И всё-таки падаю. Сырная крошка везде: во рту, под одеждой, в глазах. Фу, бля. Под мерзким сыром внезапно обнаруживается вода, в которую я плюхаюсь бомбочкой. Звук обалденный. Ощущения — так себе. В холоде трепыхаюсь долго. Бьюсь изо всех сил, чтобы всплыть, но блестящая над головой поверхность будто становится всё дальше. Всё темней. И я тону, сколько не стараюсь. С каждым рывком вверх — ухожу всё глубже. Всё дальше. Всё меньше дёргаюсь. Всё больше проваливаюсь. Ухожу ко дну. Открываю глаза резко, холодный и мокрый. Дрожащими руками отчаянно вжимаю в себя свой рюкзак… рюкзак? С каких пор рюкзаки шевелятся вообще? Я шарю руками по спине, очевидно. Веду носом по колючей хуйне — свитеру, очевидно. И упираюсь еблом в шею, очевидно, блядь, что это не рюкзак. Руки отдёргиваю и отползаю в сторону, втыкая в Димино лицо. И следом мычу от невыносимого-реального-мучительного отходоса. Адски болит башка. — Чёрт, — чертыхаюсь под нос и вытягиваю из кармана телефон. Одиннадцать утра. Ну да, опаздываем. — Не мог раньше разбудить? Вообще-то раньше я бы и сам не проснулся, просто очень захотелось на него наехать с самого утра. — Сука, я так обед проебу, — а проебать обед мне очень не хочется. Это буквально единственное, ради чего я хожу в школу. Вытряхнувшись из пледа, мечусь по комнате (о чём обязательно пожалею) — вырубаю лампу, быстро натягиваю на себя толстовку — дёргаю из карманов олимпийки сиги, жигу, проверяю нож в штанах. На месте. Решаю оставить, так, на всякий случай. Чуйка или что — хуй знает — лучше пока с ним не расставаться. Затем подлетаю к своему рюкзаку (предатель хуев) и закидываю его на плечо. Топая к двери проскальзываю взглядом по Диме. Вот теперь-то реально жалею, что начал дёргаться с самого утра — голова закружилась и стало невыносимо хуёво. Я устало дёргаю рукой в его сторону, намекая на свитер. Потом вспоминаю, что он отдал своё шмотьё Лесе. От этого снова просыпается какое-то вялое раздражение — будто кто-то пёрышком проходится по моим нервам. Извергом быть тоже не хочется. Но и как будто бы очень хочется. — Оставь себе, — снова дёргаю рукой. Насрать. Пусть в пока гоняет в моём. — Я про свитер. Постираешь — вернёшь. Во всём есть свои плюсы. Я открываю дверь и выхожу первый. Жду, когда выйдет Дима, и запираю дверь на ключ. По дороге в школу иногда заглядываю в телефон, проверяя чат. Кто-то уже ноет по поводу очередного «завоза». Куча мемов о версусе Окси и Гнойного, всё это разбавлено фоточками Леси с крыши: закат, гараж с чипсами, её кеды, фотки с размазанной тушью, которые сделал ей Коля по пути обратно (судя по тому, что стоит она в темноте у дорожного знака с зачёркнутой надписью «любовь»). На остановке я закуриваю, тяну дым и, привалившись к стеклу виском, пробую прийти в себя. После ночки всё адски болит — и так всегда, когда сплю в заброшке. Даже летом. Автобус тормозит, и внутрь закатывается тётка с коляской, пару старух и мужик. Он занимает половину проёма, роняет мелочь на входе, очень долго возится, собирая эту мелочь. — Заебал, — цокаю довольно громко, забиваю на оплату и пропихиваюсь мимо него. Гребу на последний ряд и с нескрываемым блаженством валюсь на сиденье. Ещё и ноги вытягиваю. Блядский кайф. Ловлю взглядом Диму. Слежу за ним пару секунд, пока телефон в кармане вибрирует от уведомлений в вк. Достаю на проверочку и без особого энтузиазма снова листаю чат. Их всего два. Один общий — для нашего 11 «Б», а другой — для всех торчей школы. От нехуй делать я открываю список участников нашего класса и нахожу знакомое имя. Затем проверяю другой чат — и Диму в нём не нахожу. Подхватив болтающийся шнурок на своей толстовке — отрешённо царапаю твёрдым краем губу. Возвращаюсь в первый чат — щёлкаю по иконке и проваливаюсь на Димину страницу: до пизды фоток, цитаток, репостов, хочу чекнуть — чё по плейлисту, но музыка у него закрыта. Сохранёнки тоже. Задерживаю палец над строчкой «написать сообщение». Зависаю надолго и жму случайно, когда автобус дёргается на какой-то кочке. Или дыре. Дыры. Точно. На дорогах этого города их много.

N@giBaToRRR228:

[Слышь]

[А чё рядом не сел?]

[Боишься снова встанет?]

Закусываю пимпочку шнурка, кидаю взгляд на Димин затылок и пишу вдогонку:

N@giBaToRRR228:

[Забей. Я могила. Бывает]

[Но троллить буду. Иногда]

[Музло открой кста]

Следом за сообщениями летят спизженные демки Алфавита, которые ещё даже не релизнули, а уже растащили по всем пабликам.