Дно

But I'm not sure that you want me

Но я не уверен, что ты меня хочешь

But I now know

Но теперь я знаю

You know, I know that this ain't right

Ты знаешь, что я знаю, потому что это неправильно

‘Cause you want me ‘cause I got dough

Ведь ты хочешь меня, потому что у меня есть «бабки»

Tory Lanez — «Say It»

Октябрь 2017. Дима

Тело ломит пиздец. Вырубился сидя в паре метров от матраса, а во сне сполз в какую-то совсем неестественную позу. Сначала не понимаю, где проснулся, а потом думаю, что лучше бы не помнил и дальше. Никита плохо на меня влияет. Я с ним точно сторчусь. Веду шеей и плечами в попытке хоть немного размяться. Телефон, конечно, сел, в коморке стало холоднее, до меня начало доходить, почему Лукьянов хронически опаздывает. Я толкаю его в бок. И ещё раз. И вообще трясу. — Вставай. Мы опаздываем, — или нет, я же не знаю, сколько времени. Будет херово, если прошло типа часа два с тех пор, как я уснул, но тут уж как есть. Я вдруг решаю, посреди всего вот этого вот, что сделаю последнюю попытку. Заряжу телефон, покажу ему видос, и если он не вернёт мне сверток, то... Наверное, отстану? Мол, да похуй вообще, пусть пиздят, пусть всё катится под откос. Сложно, сука. По башке будто пыльным мешком вломили. — Нам пора уже. Я ещё успеть умыться в школьном толчке хочу, ну, — и спиздить у кого-нибудь зарядку. Обрезать видос ровно с момента, как этот мудак полез ко мне сам и засосал. У меня много дел, в общем. И мне хочется их закончить, а потом спокойно отоспаться в своей кровати. Бабушкин хрущ вдруг начинает казаться вполне уютным. — Эй! Лукьянов что-то мычит в ответ. Я наклоняюсь, пробую вслушаться и не сразу понимаю, что это, блядь… очередная ошибка короче. Он проверяет меня на стрессоустойчивость. Упорно, планомерно, будто мне через неделю поступать на службу в ментуру, и они должны быть уверены, что я никого не застрелю и не застрелюсь сам. Оказываюсь в тисках раньше, чем успеваю среагировать. Его шарящие по моему телу руки сжимают так, будто намерены раздавить. Зато он тёплый, и я вижу в этом нехуевый такой плюс. Прикосновений к Лукьянову в моей жизни становится слишком много, настолько, что это уже обычно. Узнаю заодно, который час. И к первому, и ко второму мы опоздали. Но всё равно придём раньше, чем он притаскивается обычно. — А чего раньше не встал? — бурчу это где-то на грани слышимости, пока он мечется в попытке собраться. Нарываться с утра не хочется, но всё ещё хочется огрызаться после того, как ночью устроил себе тотальную мозговыносяшку с самокопанием — уже плюс. Значит, размазало не сильно, есть ещё шанс собрать себя обратно. Надо снять свитер. Сначала думаю, что он мудак, когда молча просит вернуть, потом думаю, что он мудак, когда говорит оставить. Блядь. Прикид вот вообще не мой, я бы не хотел светиться в этой шмотке. «Здравствуйте, я — Дима Колесников, и сегодня я ночевал под мостом», — говорит этот свитер. Но без него будет пиздецки холодно, а это добраться до школы, потом ещё из школы, и не факт, что Леся принесёт мой анорак, а не решит прикарманить его себе. Почему-то я ставлю именно на второе. И всё-таки выхожу в свитере. То ли меня знобит, то ли на улице действительно так холодно. Из-под свитера торчит мой белый лонг. Издевательски белоснежный под скатавшимся, грязным свитером. Ладно. Я смогу это пережить. Это вообще всё моя вина: если бы я не полез в ту драку, не попал бы в эту историю. Да же? В автобусе плачу за двоих. Смотрю на удаляющийся в конец автобуса затылок и выгребаю мелочь из кармана. Вроде как отдаю должок. Провинциальная романтика. Катаем друг друга на автобусе по очереди. Спасибо, что хоть в этот раз с нами нет ни одной обдолбанной тёлки. Жизнь без телефона ощущается странно. Я заваливаюсь на сиденье неподалёку от Лукьянова, но не сажусь рядом. Мне надо от него отдохнуть. Хотя бы немного, хотя бы так. Фантомно тянусь к телефону каждые пару минут, клацаю на кнопку блокировки и вижу чёрный экран. Реально кирпич. Без ленты новостей вк, без музыки, без нихуя. Оказывается, мир вокруг имеет какие-то звуки. Две бабки обсуждают, где сейчас скидки на макароны и как именно нужно проверять, насколько свежее мясо. Боже, блядь. Я теперь не смогу нормально его есть. Тётка по телефону ругается с каким-то Андреем, мне его даже немного жаль. Тётка — реально сирена, только не вот эта завлекающая моряков, а пароходная. Скучно. Как люди жили до того, как Джобс провёл свою первую презентацию? Скучно и грустно они жили. Даже вот... вот порно… Откуда они брали порнуху? Я смотрю на Лукьянова: в очередной раз проверяю, что он вообще тут и никуда не делся. А ведь Никита же сидит в телефоне. И розеток у него в этой его коморке примерно ноль. Работающих — точно ноль. Я встаю и пересаживаюсь к нему. — У тебя есть павербанк? Скажи, что есть, а? Потому что мне пиздец как надо зарядить телефон, чтобы показать это сраное видео. Я достаю телефон и пару раз жму на кнопку блока. — Мне хотя бы на пару процентов. А, и скоро нам выходить? Кажется, мне просто нравится давить ему на мозг. Никита поднимает свой телефон и вертит им в ответ, демонстрируя мне вспыхнувший чёрный экран с цифрами: только дата и время. Как-то тоскливо, что у него даже фотки на блокировке нет. — Классная цацка, но хватает ненадолго, да? Другое дело — Ксяоми. Двое суток без подзарядки, врубаешь? А, и банки нет, — он переводит взгляд на окно. Странно щурится, рассматривая мелькающие панельки. — Ещё минут десять трястись… или двадцать. Хуй знает, всё равно ж когда-то приедем. Он лениво сводит раскинутые ноги и приваливается к стеночке. Кивает на соседнее место. — Падай. И я падаю. Никогда бы не подумал, что буду завидовать челу с каким-то ноунейм андройдом. Но вот мы здесь. Он может выйти в сеть, влипнуть в телефон, не смотреть на серость за окном и не слушать срач о том, на каком рынке фрукты пизже. Скоро дойдет до драки. Я гоняю в башке, как Лукьянов может отреагировать на видос. Точно лучше не тащить его в туалет, а то он утопит телефон в толчке. Выхватит и разобьет? Но сначала-то точно ахуеет. Это примерно секунд пять на то, чтобы заблокать и сунуть в карман. Нормальная фора, мне подходит. Представить его, умоляющего меня удалить, мне фантазии не хватает. Это что-то из области фантастики, вычёркиваем. Фыркнуть и сдаться? Я мог бы так подумать позавчера. Сегодня я лихорадочно думаю, что с этого мудака станется вывернуть ситуацию как-то так, что я ещё и должен ему останусь. Я смотрю на него, не поворачивая головы. На то, как он вставляет наушники в телефон и тянет один мне. И я беру. Иногда он кажется мне нормальным. Музыка в наушнике пиздец как подходит к этому пейзажу за окном и к настроению в целом. Непонятно грузящее. Я наконец расслабляюсь и заваливаюсь на спинку сидения, приходится привалиться плечом к плечу, чтобы хватало длины провода. Свитер больше не колется, или я просто перестал это чувствовать. Песня доигрывает до конца. Никита, не вынимая наушника, оборачивается и спрашивает: — Какую врубить? Оу, вау. У меня что, есть выбор? Я аж как-то на автомате улыбаюсь. — Дай, — это такое «дай», которое говорят ради проформы. Потому что я тут же тянусь к телефону сам. Не забираю из рук, но по экрану вожу пальцем пиздец самостоятельно. Будем просвещаться в зарубежную музыку, раз уж так сложилось. Открою ему новый мир. Перед тем, как вывалиться из автобуса, приходится отдать наушник. Почему-то даже немного жаль.

***

Мы опаздываем вдвоём, но намёк на эмоциональную, воспитательную лекцию гасится о посветлевшее лицо Раисы Фёдоровны. Лукьянову должно зайти со мной опаздывать: вместо того, чтобы публично выебать мозг, она бросает короткое: «Больше так не делай» и такое же короткое: «Лукьянов, не порть мне Колесникова». Понял, да? Я с ней даже согласен. Мне кажется, все смотрят на свитер. Думают об этом. Будут обсуждать. Будто он палит меня, хоть и не мой, будто говорит: «Эй, посмотрите, да у него же на самом деле нет бабла». Я делаю ебало кирпичом и решаю, что это почти как одеться в агли тренд баленсы. Только бирку бы перешить. На те пару секунд, которые иду до последней парты, этого настроя хватает. — Эй... Есть зарядка? — я так и не запомнил половины имён, поэтому слабо дёргаю за шмотки или машу руками, чтобы они заметили, а училка нет. У всех эти обоссанные андройды, но провод я всё-таки нахожу. Не то у Миши, не то у Саши. Телефон лежит у розетки. Тем же мертвым кирпичом, но теперь с торчащим из него проводом. Цифровой, сука, детокс. Понимаю сейчас Никиту, как никогда. Разобравшись с телефоном, кладу башку на руки и закрываю глаза. Доспать бы. Да и с видосом этим... Чёрт. Чем ближе к стабильным процентам заряда, тем больше думаю, показывать ли его вообще. Если бы не эта мелкая, ушатанная каморка, я бы не думал вообще. Но Лукьянов вчера показался... Человеком, что ли. И от этого чувства теперь сложно куда-то деться, но деться надо. Я просыпаюсь от звука звонка, но думаю, что хуй бы с ним, пусть звенит. Потом чувствую на спине руки, потом вкрадчивое, тихое «Ди-и-им». С языка почти слетает: «Никит, дай поспать», и я настолько с этого ахуеваю, что просыпаюсь. За спиной Леся. Тут же прокатывается руками по моим плечам, обнимая. — А ты где вчера ночевал, Дим? — мне бы застрематься от вопроса. Ну, чисто автоматически, просто потому, что за этими вопросами ничего хорошего тебя точно не ждёт. Но я стремаюсь взгляда Дани, который сверлит-сверлит-сверлит не то меня, не то её. Этот город хочет меня убить. Точно хочет. Поворачиваю голову вбок, пытаясь осознать Лукьянова в пространстве. Башку всё ещё ведёт. Надо бы осознать не только Лукьянова, но и телефон. Его в первую очередь. Но Лукьянова нет. Телефона тоже. Я не знаю, из-за чего прошибает больше… может, из-за всего вместе. Ладно. Лукьянов должен быть где-то здесь. Даже если не сегодня, то завтра, а телефон... — Засиделись вчера, до дома так и не дошёл, — я откидываюсь затылком на её плечо. С этого ракурса не вижу ничего, кроме волос, заправленных за ухо и кучи серёжек. Мелкие кольца и пару гвоздиков со стразами. Даня на нас всё ещё пялится, и где-то глубоко внутри я понимаю, что мне грядёт пиздец, но не хочу об этом думать. Просто улыбаюсь, зависая на её плече. — Лесь, а дашь позвонить? Я телефон куда-то проебал, — этот вариант самый простой. Я не особо верю в умственные способности одноклассников: это ж надо было догадаться его выключить. Она тянет телефон в кислотном чехле, на заставке вчерашняя фотка на крыше. Я воюю с интерфейсом андройда. Такими темпами скоро привыкну, клацать буду как на родном. Набираю свой номер и сначала подношу к уху. Гудки идут, но в классе тихо. Не то что бы совсем, но айфоновский рингтон в этом гуле не слышно. Вот выключить звук догадаться могли, как и понадеяться на то, что звук уже выключен. Ладно. Допустим. Вообще мне похуй. Видео можно вытащить из айклауда, просто восстановить на новом телефоне. Спотыкаюсь об эту мысль. Прокручиваю её ещё раз. На-новом-сука-телефоне. Сколько там сейчас последний айфон стоит? Дороже, чем квартира, в которой мы сейчас живём? Телефоны всегда были расходниками: тут разбил, тут проебал, тут утопил в басике или ещё где. Купишь новый, и всё. Делов-то. Я не учёл, что это больше так не работает. Надо найти этот. Его бы не стали разбивать, если умыкнули для того, чтобы продать. Продать. Об эту мысль спотыкаюсь тоже. Я ведь могу что-нибудь продать и отдать бабки. В лучшем случае, я даже смогу потом купить ещё вес и продолжить работать на магазин или даже на другой. В блек-лист меня не внесут. Только надо будет как-то продать тот вес, что сейчас у Никиты. Но это потом, это не прямо сейчас, я пока даже не понимаю, как. Могу продать планшет, например. Да, точно. Жить становится чуть проще и чуть тяжелее одновременно. — Ди-им, а давай сходим куда-нибудь вдвоем? В кино там или в кафешку. Или просто к тебе потусить можем, — мы не можем, но я ссу Лесе в уши, что когда-нибудь однажды точно. Даже, наверное, скоро, просто конкретно сейчас не могу сказать, когда. Я бы предпочел пересекаться в компании. Отдаю Лесе её телефон и обещаю написать, как только разберусь со своим. Придётся, походу, выдумывать какую-то байку про цифровой детокс ради успешного успеха, или ещё какую поеботу, и реально клацать в каком-то дешманском телефоне, как в родном. Я точно проклят. Надо найти Никиту. Выхожу из класса. Он говорил что-то про обед, значит стоит попробовать поискать там, где еда. Рука на плече настигает меня на лестнице: ложится тяжёлым грузом и дёргает на себя, разворачивая. Пиздец пришёл раньше, чем я планировал, и у этого пиздеца Данино недовольное лицо. Я дёргаю подбородком, мол чё? Будто бы так и надо, будто бы у него нет поводов на меня наагриться. — Что, в Москве девчонки закончились, тебя на местных потянуло? — воображение живо рисует сельскую дискотеку вокруг нас. Я на таких не был, но отец рассказывал, как они ходили на такие в молодости. Как пацаны дрались деревня на деревню, если кто-то подкатывал к местным. Даня тычет в то же плечо, за которое меня развернул. — Она сама, может, решит, с кем она хочет общаться? Или мне теперь с людьми разговаривать нельзя? — он кажется мне гмо-шным лосём, и я не могу никуда деться от этой вклинившейся ассоциации. — Нельзя, — гонора у него много, а самодовольных улыбок мало, но он всё равно делится со мной одной из них. — Начну с тебя тогда, — большинство наших стычек держатся на том, что я тонко чувствую момент, когда стоит съебать. Вот сейчас ровно такой момент. И я съебываю. Не бегом, но быстро по лестнице соскальзываю вниз. В этот раз пронесло. Чем ближе к еде, тем больше младшеклассников путаются под ногами, врезаются и бегут дальше, и тем громче их крики. На языке вертится шутка, что Никита наконец-то нашёл общество по своему уровню развития, но пошутить пока некому. Пилингую его затылок за столом и бахаюсь рядом без спроса. — Не видел, кто свистнул мой телефон? — боже, мне всё ещё сложно воспринимать телефон не как расходник. Типа это такая шутка, а на самом деле уже вечером я открою коробку. Тянусь к вилке в его руке и снимаю с неё ртом нанизанные макароны. Ну, в принципе, жрать можно. — Не, не видел, — сухо отзывается Лукьянов. Мой желудок вспомнил о том, что в нём нихрена нет, но отбирать у Никиты еду... Я что, нищий, что ли? Просто делаю вид, что питаюсь солнечной энергией, и мне хватает. Не ем сейчас, потому что не хочу. Потому что мне не надо. — Ты ж не хочешь идти сегодня после школы домой? Погнали ко мне? Душ, чистые шмотки, всё такое, — я как-нибудь отбрехаюсь. Перед девчонкой той отбрехался же. Зато не потеряю Никиту из виду и приведу себя в порядок. В душ хочется больше, чем жить.