Дно

Пухом белым оросили уральские метели,

Тела несущие зла деятели,

Пришли на виски суки в руках тесаки,

Из под куртки портаки дескать мы босяки.

Появляются такие с языком длинным как в кий.

Зверем человека делают наркотики.

Желал здоровье и пришел забрать его

Казян – «Наша свобода»

Октябрь 2017. Никита

— Ну да, — снова накалываю макароны, которые пытаются съебаться от меня, катаясь по тарелке. — Конечно, я ворвусь в твой дом в своём аутфите. Идеально впишусь в мраморные стены и не вызову подозрений у охраны. Или дресс-код отменили? Нахуй эти макароны. Закидываю в рот последний кусок котлеты. Мало ли — и её угонит. — Мы живем сейчас в квартире бабушки. Там обычная квартира, не драматизируй. В столовке шумно почти также, как в классе, и нигде от этого ебучего шума не скрыться. Впрочем, как и от Димы. Но от него хотя бы не болит голова (или болит, но кроме боли на отходах я больше нихера не замечаю). Остатки жратвы залетают быстрее обычного. В животе с позавчера нет ни крошки. Крошки наркоты не считаются. — Пиздец ты странный, — я облизываясь на брошенный кем-то компот за соседним столом. Встаю вместе с подносом и по пути подрезаю несчастный компот, выпитый наполовину. Когда подхожу к столу с грязной посудой, компота уже не остаётся. Кидаю жвачку в рот по пути обратно в класс, не замедляясь, не оглядываясь. Делаю пару затяжек на лестнице. Взгляните на мои грязные брюки. Не переодеваюсь месяцами. Дома стираться некогда. Домой вообще возвращаться не хочется. Так, чисто вещи зацепить, швырнуть в рюкзак и упиздовать блуждать по улицам ещё на месяцок. Я хотел пробраться в Димин дом из принципа, из невероятного желания постебать его за то, что он слишком ахуевший и, может быть, спиздить у него ещё что-нибудь. А теперь не хочу даже смотреть на его хату. Мне по-любому станет тошно. Даже если они живут «у бабушки», я уверен, что это какая-то бабка из серии «унаследую-ка я своему внучку свой бизнес». Рядом с Димой я перманентно чувствую себя непривычно грязным. И это странно. Мой стыд исчез вместе с первым приёмом нескольких «таблеток». С тех пор я рассматриваю своё тело безразлично. Просто инструмент для абсорбирования среды. — Далеко живёшь? — бесцветно интересуюсь, пока мы плетёмся по коридору. — Да нет, тут близко. Смывать с себя дерьмо мне не хочется и хочется одновременно. В дерьме комфортно, зато некомфортно всем остальным. И это угнетает. Я был бы рад отказаться от общества, но не могу себе это позволить. В этом минус барыги — ты на острие иголки — и этот шприц должен быть чистым. Иначе теряешь тех, кто ещё не потерял себя окончательно. В ответ Диме лишь мычу. Затем, уже в дверях, спрашиваю снова: — Переночевать дашь? Хватаюсь за дверную ручку, но дверь не открываю. Поворачиваюсь к Диме, находя его взгляд. Жду что-то типа «я думаю, что это ты стащил мой телефон, мудак, и зову тебя только ради того, чтобы мой отец тебя отпиздил». Но он об этом больше не вспоминает. А я чувствую, как начинаю сходить с ума на эту тему — и неосознанно залипаю на его рот — будто только это и мечтаю от него услышать. — Дам, ночуй. Бездумно дёргаю дверную ручку и проваливаюсь в класс. Там привычная суета. Я не обращаю внимания ни на кого. Сажусь на место и снова проверяю телефон. Булат. Лезу в нашу переписку, которая ещё с утра заполнилась адресами. Время от времени приходится работать не просто барыгой, но ещё и «доставщиком». В приоритете у Булата стоит самый, сука, ебаный притон. И самый, сука, большой заказ. Тринадцатый дом. Проклятое место. Там тусует весь сброд. Ненавижу его с тех пор, как впервые переступил порог. Видал много дряни, но такой грязи нет нигде, и всё, чего там касаешься — проникает в кровь гнилью. Глядя на обитающих там мразей, просто нельзя не сблевать. Старые наркоты, что второпях растворяют последние приличные куски плоти. Я видел, как это происходит. Зрелище действительно внушает отвращение. Чёрт. Я пишу Булату, предлагаю варианты, мол, передам одному из них у подъезда, могу попробовать закинуть в окно, сунуть в почтовый ящик. Вариантов много. Но всё всегда упирается в то, что мне необходимо забрать и проверить их деньги, потому что те твари берут много. И потому что ничего не стоит им наебать меня или ещё нескольких пацанов на районе. Потому что те, кто там обитаю, уже давно никого не боготворят. Я чую, как мой стрём нарастает: потеют ладони и в горле поселяется отвращение. Вырубаю телефон и кладу экраном вниз, чтобы больше не читать ответы Булата. Сам знаю, что соскочить нельзя. Но меня это парит. Я думаю — когда пойти за весом — и стараюсь не слушать, как Леська снова дрочит Диму и вертится в его анораке.

***

Отрубиться на общаге мне не позволила училка, которая сначала распинала у доски, а потом каждый раз громко выкрикивала мою фамилию, как только я касался башкой стола. Она невзлюбила меня даже больше, чем Раиса Фёдоровна, а я до сих пор не могу выучить имя этой новой мегеры, что ворвалась в нашу тихую-мирную жизнь одновременно с Димой. Кажется, у меня аллергия на всё новое. — Возьми, Никит, — Лена подходит ко мне после звонка и протягивает пару купюр. — Я занимала… вот, возвращаю. Лена занимала ещё в прошлом году. Деньги, на которые я уже давно забил. — Оставь себе, — дёргаю рукой почти мирно, но она всё равно стоит упрямо с протянутой ладонью. Когда я встаю, к этому всему прибавляется её растерянный взгляд снизу-вверх, и мне становится тошно от того, какая она правильная. А ещё от того, что она оплатила свои дурацкие учебники деньгами, которыми я тянул дороги. — Купи мне монстра. — Монстра?.. — Ага. Энергетик. А то не высыпаюсь, — и пальцем тычу в синяк под своим глазом, который уже стал фиолетовым. Ленка хмурится и сжимает деньги. — Это же очень… — Вредно, да, знаю. Но очень хочется. Я кидаю рюкзак на плечо и «эй-каю» Диме. — Погнали, — дёргаю башкой в его сторону и безлико машу Ленке, что продолжает источать печальное недовольство в метре от меня, на прощанье. Уже привычным маршрутом спускаюсь вниз по лестнице, цепляя взглядом обгоняющих нас одноклассников. Куда только спешат? Хуй его знает. Я вот никуда не спешу. Все стягиваются в раздевалку. Растекаются по последнему ряду, облачаясь в куртки. Чуть погодя в общем шуме гоготом обозначается Даня. Его ещё не видно, но уже слышно. — Кстати, — я натягиваю куртку. — А ты пробовал звонить себе? — Ага, пробовал. Сую руку в карман и выдёргиваю оттуда свой покоцанный телефон. Держась за край, протягиваю его Диме. — Попробуй ещё раз. Он аж замирает. Замирает и в упор смотрит мне в глаза, пару секунд не игнорируя, но просто не замечая, что я предлагаю ему взять мой телефон. Затем как-то отмирает и отрешённо вбивает цифры. Звонит. По раздевалке прокатывается айфоновский рингтон. Колесников идёт напрямик к звуку. Ахуевший Данин взгляд я вижу спустя секунду. Димин — такой же. Он ничего не спрашивает и не наезжает, просто суёт руку в карман Даниной куртки и натыкается на телефон в нём. Достаёт. Экрану полный пиздец. Стекло подсвечено по углам, но в основном там чернота и осколки. Дима смотрит на дисплей очень долго. Я всё это время смотрю на его лицо — безотрывно — крутя в кармане хромированную бабочку. Дима оглядывается, находит в толпе Даню. — Я напишу на тебя заяву в ментуру. Жди повестку, — звучит недостаточно угрожающе: голос у него пиздец потерянный. Он возвращает свой телефон, я — свой. Даня стоит с тем же ахуевшим видом: глаза вытаращил, оглядывается на своих — в ответ на Димину угрозу только мямлил что-то невнятное. И я слышу его снова, только когда мы выходим из раздевалки. Костя орёт: — Да нихуя я не напутал! Это правда. Костя не путал. На улице мерзко — ветер ебашит в харю, пахнет уже по-зимнему, а под курткой за пару районов успеваешь промокнуть насквозь. Я шлёпаю рядом с Димой, подстроившись под его шаг. Быстрей, чем у многих здесь, но всё равно слишком медленный для меня. Иногда поглядываю в его сторону, не меняясь в лице. Просто пытаюсь угадать, куда мы свернём. Так-то мне плевать — он всё равно разрешил остаться. Хотя маршрут почему-то запоминается. Может потому что мы особо не петляем и дорога пролегает в основном через главную улицу. Дима выглядит на редкость спокойным, почти заторможённым. Но никак не расстроенным. Ему настолько похуй? Хотя… наверняка привык — подумаешь — просто купит ещё один телефон. Просто ещё один анорак. Это ж просто — попросить у мамы. У папы. У бабки их, в конце концов. «Мы живем сейчас в квартире бабушки». Не могу этого представить. Местные дома никак не вяжутся с его фотками в вк, с его шмотками, повадками, сплетнями. Это странно. Совершенно реально и одновременно абсолютно невозможно. Мы подходим к обычному подъезду и внезапно тормозим. — Ты всё-таки видел, кто забрал телефон? Я перевожу взгляд с дома на Диму. Во рту у него уже зажата сигарета. Он протягивает мне свою пачку. — Не видел. Угадал, — тянусь к ней, выдёргивая сигу. Чапман — для пидоров — в последнее время Даня повторяет это всё чаще. — Даня давно на Леську дрочит, она в курсе, и ей в кайф его провоцировать. Это типа их игра. И ты её новая игрушка. Я ж говорил — у тебя зашкварный вкус. — А потом что? Ну, когда он набесится, а она налюбуется тем, как он бесится? Как только я щёлкаю зажигалкой — голос какой-то тётки со стороны отвлекает. — Опять куришь, Димка. Куда только родители смотрят, а? — Ой, здрасьте… — бормочет он ей. Я поворачиваюсь, отследив направление его взгляда. Небрежно смотрю на расплывающийся силуэт в дыму и в моих минус трёх. Женщина кидает ещё несколько замечаний. Рука у меня автоматически тянется вверх, когда силуэт уносится дальше. Судорожно затянувшись — тычу тётке в спину средний палец — и выдыхаю носом дым. — Заява, кстати, не поможет, — мычу с зажатым в зубах фильтром. — У Дани батя мент. Ему разве что пальчиком потрясут, потому что он не пьёт, не курит, в школку ходит, и батю уважает, чуть ли не в залупу целует. В их поганой семейке звание «мента» передаётся по наследству. Рано или поздно — Даня тоже им станет. Докурив остатки, избавляюсь от бычка щелчком пальцев и ныряю за Димой в подъезд. Привычная жизнь — разруха, грязь, а чем выше — тем сильнее пахнет жратвой. На третьем этаже я хочу остаться, потому что жратвой пахнет пиздецки вкусно. Почему-то, когда Дима достаёт ключи и протыкает ими дверной звонок — я всё ещё не могу принять факт того, что он живёт здесь. Облокачиваюсь на покосившиеся перила. Жду. Хочу закинуться. Очень сильно хочу закинуться хоть чем-нибудь. Он открывает дверь, и я тут же отталкиваюсь от перил, протискиваясь внутрь квартиры одновременно с ним. Оглядываю коридор — ни одного признака роскоши. Вообще ничего от роскоши. Чисто, да, но всё почти один в один, как в любой местной хате. Я как раз натыкаюсь взглядом на шубы, спрятавшиеся под куртками на крючках. Ладно, от роскоши ничего, кроме шуб. Отбиваю кроссовки друг об друга, сцеживая с себя обувь. — Родаки дома? — спрашиваю вполголоса, стряхивая ещё и куртку. Хочу закинуться.