Девятый журавлик

8.1. Ксенакис. Контракт Али-Мухамед аль-Фарид спокойно сидел перед включенным экраном. Остановленная запись демонстрировала крупным планом окровавленное тело юноши. Судя по характеру ранений, он погиб от взрыва игольчатой гранаты. Темные глаза мертвеца оставались открыты, и разрешение камеры дрона позволяло рассмотреть даже красные прожилки порвавшихся капилляров на белках. Мутные зрачки медленно затянула синеватая пленка: погибший незадолго до смерти принимал «Слезы Пророка». Консул Исламского государства в Альянсе рассматривал замершую картинку без малейшего сожаления, как нечто, не имеющее к нему никакого отношения. — Такой демонстрации достаточно, уважаемый Мухамед? — Ксенакис старался лишний раз не смотреть на широкоформатный экран, но все равно время от времени косился на мертвое тело. Он брезговал подробностями смерти, но дело требовало поступиться комфортом. — Или нужны пояснения? Женщина, одетая в никаб и абайю темных цветов, вкатила в кабинет небольшой столик с фруктами, чаем и сладостями. Быстро налив напиток в тонкие фарфоровые чашки, она поклонилась и вышла. Али бросил ей вслед задумчивый взгляд, но было заметно, что мысли аль-Фарида витают где-то далеко. — Пожалуй, вы правы, — Мухамед огладил ладонью бороду. Мусульманин выглядел бесстрастным, но в его взгляде мелькнула заинтересованность. — Мистер Ксенакис, ваша запись разбудила во мне интерес. Но интерес ведет к тому, что появляются вопросы. — С удовольствием отвечу на них, — Ксенакис кивнул, и на экране появилось изображение Тэарин Мару. В руках она сжимала оружие, лицо казалось непроницаемым, волосы растрепал ветер, — если это в моих силах. — Это, — Мухамед качнул головой в сторону экрана, — убедительная демонстрация. Но все ли биомодификанты такие? Или есть какие-то ограничения? — Если вы предпочитаете какой-то определенный внешний вид, это не проблема, — Дийкстра говорил уверенно, вспомнив презентации и данные экспериментов. — По желанию вы можете выбрать любую расу и внешность. Если говорить про ограничения, то есть только одно. Наличие игрек-хромосомы не позволяет добиться нужного баланса пластичности, сращивания имплантов и раскрытия заложенных талантов. Ксенакис заметил тень непонимания в брошенном на него взгляде Али-Мухамеда. «Скользкая дорожка, — понял Дийкстра. — Исламисты могут не согласиться с этими ограничениями». — Иными словами, это должны быть женщины. Аль-Фарид задумчиво отщипнул виноградинку от грозди, и повертел ее в пальцах. Было заметно, что ему не очень нравится сама идея. — Европейские модели тоже есть? — спросил он. — Или наличие японских генов принципиально? — Совершенно не принципиально, — Ксенакис вывел на экран списки гаплогрупп. — Наши возможности позволяют поставить пробную партию в удобное для вас время. Меня больше интересует, устроили ли вас описания модификаций? — Устраивают, — Мухамед говорил неспешно, слегка растягивая гласные. — Но вы упоминали про особые таланты. Пока что я вижу модифицированного стрелка. Тех же результатов можно добиться втрое дешевле и во много раз быстрее. Достаточно просто поставить бойцам ваши же импланты, — аль-Фарид кивнул на голографический символ корпорации «Мару» на стене. — Зачем больше платить за биотех? Дийкстра выдержал долгий взгляд Али Мухамеда. На этот случай у него уже были заготовлены ответы, и сейчас он выбирал: зайти с козырей сразу, или придержать их еще. «Лучше бы мне не тянуть осла за уши, — подумал Ксенакис. — Исламисты могут долго рассуждать о погоде, здоровье родственников и биржевом курсе дирхама. Но злить их не стоит». — Думаю, хотя бы потому, что биотех может гораздо больше, чем самые лучшие импланты, — Дийкстра заметил, как Али нетерпеливо наклонил голову вперед, и поспешил продолжить: — Например, модификанты, которые могут менять свою внешность, в том числе на генетическом уровне. Согласитесь, это полезно, если речь идет не о простом расстреле сил противника, а о проникновении на какие-либо закрытые объекты, где требуется глубокая генетическая идентификация. А теперь представьте себе, что может сделать такой агент, если он способен не просто рассчитать в уме траекторию полета пули, но еще и полностью идентичен объекту, с которого скопирован. И ни один сканер имплантов, даже наш, не определит наличие имплантов у такого человека. Потому что их просто нет. — Подробнее, — аль-Фарид откинулся назад, и Дийкстра с удовлетворением заметил, как раздуваются его ноздри. — О чем ты говоришь? — Есть комплексы имплантов для разведчиков, которые позволяют изменять внешность, — на экране проплывали слайды, иллюстрирующие рассказ Ксенакиса. — Лицо, отпечатки пальцев, цвет глаз, рисунок кровеносных сосудов сетчатки. Но все это лишь полумеры. Представьте, что есть технология, которая позволяет добиваться полного соответствия с донором генетического материала. Полного, включая рост, вес, параметры костной ткани. Пробы спинномозговой жидкости, слюны, крови и геномный анализ — все возможные методы идентификации личности дают положительный ответ. Дийкстра прервался, и сделал несколько глотков чая. После чего недовольно скривился, пояснив собеседнику: «совсем остыл», и вызвал секретаршу. — Такой биотех не кажется вам слишком дорогим и ненадежным? — между делом спросил он у Али Мухамеда. — Обнаружить такую технологию невозможно. Все значимые параметры идентификации воспроизводятся. — Это похоже на дурную шутку или очень хорошую выдумку, — аль-Фарид покачал головой и с сомнением добавил: — И то, и другое мне кажется немного лишним сейчас, мистер Ксенакис. — Я вам все покажу, — успокаивающе кивнул Дийкстра. — Вот, смотрите. Вошедшая в кабинет женщина сняла никаб, оставив на лице лишь тонкую маску-паутинку из мелкой сеточки. Али отвел взгляд в сторону, прошептав на арабском: — Albarabirat almaleunun yukhalifun alqanun[1]. Ксенакис тихо ответил ему на том же языке: —Fayakfi lilhakim 'an ythlla bialsabr, 'amaa al'ahmaq fayusrie[2] Губы Мухамеда дрогнули, но он сдержался и остался спокоен внешне. Секретарь тем временем вытащила из внутреннего кармашка непрозрачную колбу, и выпила ее содержимое. Она даже не поморщилась, хотя на вкус жидкость была отвратительна — Дийкстра это знал не понаслышке, попробовав генетически нейтральную основу. Ему хватило половины грамма, чтобы испытывать тошноту еще полчаса. Лицо женщины начало меняться. Словно воск плавился и отливался в новую форму. Кожа стремительно светлела, волосы тоже приобретали соломенный оттенок. Карие глаза стали болотными, потом зелеными, и, наконец, льдисто-голубыми. На пораженного до глубины души Али-Мухамеда смотрела молодая девушка европеоидной внешности. От прежних тонких восточных черт не осталось и следа. Изменились овал лица, скуловые кости, челюсть стала шире и тяжелее, нос вытянулся. Аль-Фарид пораженно встал со своего места, и отступил на шаг. Консул даже прикрыл ладонью рот, шепча: — Aghfir li ya allah alhakim walrahim 'aniy lam 'uwmin bimuejizatika. wa'iilaa fa'iina kula makayid alshaytan![3] — Никакого шайтана, — с гордостью произнес Дийкстра. — Только наука. Ксенакис взял со своего стола небольшой генетический сканер с полицейской базой данных, и протянул Аль-Фариду. Тот взял прибор, и женщина приложила палец к выдвижной панели. «Синтия Лоуфорд-Джонс, — на небольшом дисплее высветились данные личного дела. — Подданство — Евросоюз, Англия. Место постоянного проживания — Ковентри, 60 Грин-Лейн. Временная регистрация в студенческом общежитии Экуменического Университета Йорка, 238 Томпсон-стрит. Студентка Высшей школы искусств, 3 курс». — Теперь обратная трансформация, — приказал Ксенакис. Он достал из кармана небольшую коробочку и протянул ее секретарю. Метаморф открыла ее, взяла прозрачную капсулу, запила ее остывшим зеленым чаем, и согнулась пополам, упираясь руками в колени. Она тяжело дышала, но не произнесла ни слова. Только короткий стон сорвался с губ. Дийкстра отвел взгляд, а Али-Мухаммед наоборот, с азартом вглядывался в то, как менялись лицо и тело женщины. Она вернулась к своему изначальному облику, и только капельки пота над верхней губой и на лбу говорили о том, насколько тяжело ей далась трансформация. Геносканер еще раз пискнул, получив образец для анализа. «Замия бинт-Хуссейн аль-Алам, Исламский Халифат, подданство Эмирата Бейрут. Регистрация — мухафаза Аарамун QC59+WQR». — Аллах милосердный… — Али-Мухамед сел в кресло, и вытер лоб платком. Его пальцы едва заметно подрагивали, и консул выглядел так, словно пробежал несколько миль по пустыне. Но теперь в его взгляде горело пламя. — Мистер Ксенакис. Дорогой мистер Ксенакис… Вы только что вернули огонь моей душе и веру моему сердцу. Я прошу прощения за то, что усомнился в вашей преданности нашему общему делу. — Выйди, — Дийкстра закрыл крышку столика, и подтолкнул его к женщине. Она уже успела надеть никаб, и поклонилась. Когда двери закрылись, аль-Фарид позволил себе довольную улыбку: — Я считаю, что видел достаточно. Сделка будет заключена с авансированием двух третей суммы, как вы и просили. — Оговорим условия, — Дийкстра подвинул планшет гостю, и вывел на него текст договора. Такой же документ проецировался на голографический экран перед Ксенакисом. — Поставки будут осуществляться по мере готовности партий. Предлагаю использовать транзит через Южную Америку, чтобы избежать проволочек на таможне… Замия-Синтия вышла из дверей кабинета Ксенакиса, продолжая толкать перед собой сервировочный столик. Охрана Али-Мухамеда не обратила никакого внимания на нее, и женщина проскользнула мимо. Повернув за угол, она нашла открытую дверь пустовавшего офиса, и заперла ее за собой на механический замок. Только после этого она позволила себе выдохнуть, и обхватить руками нещадно болевшую голову. Упираясь лбом в холодный пластик стола, она тихо рычала от боли, вгрызавшейся в каждую мышцу ее тела. В другом кармашке одежды ее ждала еще одна капсула, должная снова изменить ее внешность: еще одно испытание, последнее на сегодня, как она надеялась. «С Ксенакисом нужно что-то решать, — подумала женщина, вытерев выступившие на глазах слезы. Боль отпустила ее и затаилась где-то внутри, до следующего превращения. — Он хочет продать все разработки, и свалить все на Тэарин. Мол, не уследила Мару, не справилась. Ее вина. Но не будет ли логично после проведения сделок предоставить тело Мару жаждущим возмездия корпоратам и Альянсу? Если Дийкстра не найдет настоящую Тэа, что он будет делать? Или, точнее, из кого он будет делать Тэа?» Девушка отправила в рот пилюлю и, морщась от боли в перенапряженных двумя трансформациями мышцах, сменила одежду. Никаб и закрытое платье отправились в вакуумный пакет, их место занял строгий брючный костюм и белая блузка. Карточка-идентификатор, кулон с символом «Мару Лимитед», зажим на галстуке с иероглифом «操»[4]. «Ну уж нет, — решила она. — Я не собираюсь ждать, пока ты сообразишь, что можно обойтись малой кровью. И свалишь все на меня. У меня другие планы на жизнь». Она уже предлагала Ксенакису запасной план. Они летели на вертолете, и момент был подходящим: нет прослушки и посторонних глаз. План был прост: метаморф должна была выступить от лица Тэа с заявлением. Среди прочего следовало озвучить тезисы о слиянии корпораций и сплочении перед угрозой грядущей войны с Халифатом. От Ксенакиса требовалось только одно: получить от исламистов деньги, сплавить им устаревшие и неудачные разработки, и стричь купоны с поставок всем сторонам конфликта одновременно. По расчетам, оборот «Мару Лимитед» должен был возрасти минимум втрое. Максимум — десятикратно. При этом прибыльность должна была составить не менее сорока-пятидесяти процентов от оборота. Но чтобы добиться полного контроля над корпорацией, и особенно над производственными цепочками, требовался генетический материал настоящей Тэарин. Чтобы модификант-метаморф мог поддерживать ее облик долго и без сбоев. Тело Мару добыть не удалось. Запас подготовленного к употреблению генного материала тоже почти иссяк — после разморозки капсул в криохранилище его оставалось на два-три приема, не больше. Даже если стабилизировать внешность химией и генной косметикой, внутренние отличия, существенные для генетических сканеров, будут заметны уже через несколько часов. «Придется действовать самостоятельно», — она вышла из офиса, и уверенно направилась к служебному лифту. Дожидаясь кабину, девушка набрала короткое сообщение. По изначальному плану, «Мару Лимитед» должна была потерпеть крах и оказаться замаранной соглашениями с Халифатом. После завершения горячей фазы конфликта корпорацию разделили бы, или передали в доверительное управление. Ксенакис, при всем его гоноре, служил лишь посредником, и его тоже использовали как исполнителя, не раскрывая всех планов. «Его тоже можно обойти», — метаморф вошла в кабину, и выбрала на сенсорной панели подвал. — «Пойти на сделку с тем, кто готов потратить много времени и средств для восстановления из руин «Мару Лимитед». Ретинальный дисплей мигнул. Новое сообщение развернулось перед глазами. «Немец принял заказ. Активизируюсь. Вторая часть — за дополнительную оплату. Жду перевод пять часов». Метаморф позволила себе улыбку. В списке осталось одно имя, после чего наемник переключится на поиски Тэарин Мару и ее захват. Деньги уже проходили клининг и должны поступить на счет через час. «Оружие не должно стрелять в создателя. Все, что сделано «Мару Лимитед», должно принадлежать Мару. Даже те, списанные единицы, которые опасны только теоретически». 8.2. Тэньши. Разговор с Папой Я ошибался, оценивая положение дел в Гарлеме. И только что понял это, смотря в пронизанные красными прожилками желтоватые белки глаз Большого Папы. Видимо, после нашего отбытия у него так и не нашлось времени на отдых. Впрочем, тщательная чистка рядов всегда отнимала много времени, нервов и сил. В прошлый раз он принимал нас в зале, больше похожем на крааль какого-нибудь племенного вождя зулусов. Национальный колорит, маски, развешанные по стенам, занавески из деревянных трубочек, окрашенные в разные цвета. Сейчас же я стоял перед современным головизионным комплексом, в котором одновременно транслировалось около сотни каналов связи. Камеры, дроны, стационары, турели, виды из глаз. Мне не было нужды увеличивать эти кубики, плававшие над черной, как деготь, пластиной. Импланты и так справлялись. Один из кубиков транслировал изображение моего собственного затылка, находившегося в поле зрения бойца Пантер, стоящего позади и левее меня. Того самого, чей «ремингтон» с реактивными пулями смотрел мне в левую почку толстым стволом с прорезями газораспределителя. Папа в строгом черном костюме из пресловутого вантаблэка смотрелся сгустком тьмы, замершим в глубоком кожаном кресле. Выделялись только белая сорочка, ослепительная на фоне поглощающей свет ткани, и тонкий золотистый галстук-шнурок с изящной серебряной застежкой. Я вспомнил, что такой же костюм предпочел для выступления господин Ксенакис, и сделал вывод: власть имущие мыслят почти одинаково, если речь заходит о личной безопасности. Старик принял меня в своем кабинете. Напичканном такой техникой, что удавился бы от зависти даже Кимуро-старший, который, по слухам, провел себе полную киборгизацию тела. Гарлем таил в себе больше загадок, чем давал ответов на мои вопросы. И этот человек, наверняка разменявший в недавнем прошлом первую сотню, выглядел лет на шестьдесят. Он показал мне всего лишь краешек того, чем на самом деле являлась его территория. Папа вряд ли смог бы выжить без медицинского обслуживания, теломеразной генной хирургии, пересадок органов, выращивания клонов-доноров — всего того, что дает современная наука, ее фронтир. «Связь у границ здесь глушится намеренно, — подумал я, глядя в глаза Папе. — Инфраструктура тут не хуже, чем в некоторых корпорациях. Имплантированные солдаты-Пантеры. Исследования на грани. И при этом — невозможность распознать энцефалит? Это значит, что кому-то в Гарлеме досталось po samoe ne baluysya. Если в медицинском центре не было чисток, то я готов сожрать свою кирасу. И алая капиллярная сеточка на белках глаз Папы — лучшее тому подтверждение. Гарлем решил тоже вступить в игру. В каком только качестве и с какими целями?» Я вспомнил, как вломился на их территорию каких-то пятнадцать минут назад. Машина, подъехавшая к приземистому зданию с толстыми стенами и затененными окнами, блестела круглыми вмятинами от пуль и паутинкой трещин по всем стеклам. Визг шин оборвался, стоило морде фургона коснуться отбойника. Нас пропустили слишком близко, и даже позволили спокойно припарковаться. Вот это и было странно. Непохоже на непрофессионализм охраны. Японцы подорвали бы подобную угрозу дистанционно, используя дрон-торпеду. Русские бы нашпиговали свинцом из стационарных турелей, добавив для верности ракету РТГ-24 с термобарическим боеприпасом. До Триад мы не доехали бы, застряв в лабиринте узких переулков, проходимых только пешком. Я взял Тэа на руки. Два шага до двери. Пинок закованной в броню ноги, и тяжелое полотно, усиленное броневыми вставками и пластинами, медленно уходит в сторону на мощных подвесах. Следующая дверь раскрывается сама. Чернокожие воины уже нацелили стволы коротких винтовок и дробовиков. В голову без шлема и в суставы бронекостюма. Молодцы. Их глаза блестят и кажутся неестественно белыми на фоне темной кожи разных оттенков. «Я к Папе». Стволы опускаются — не сразу, с небольшой задержкой. Кто-то отслеживал происходящее на экранах наблюдения, и сразу же отдал команду. Я не слышу здешних каналов, но ощущаю насыщенность эфира шифрованными передачами. Папа встретил нас сам, шагнув из бокового коридора и перекрыв мне дорогу. Мой взгляд успел выхватить зеленоватые линии тактических карт, но они сразу же превратились в месиво помех. Старик сдвинул брови, заметив безвольно свисавшие руки Тэа. Женщина потеряла сознание еще в машине, и с тех пор больше не приходила в себя. У нас оставалось очень мало времени. «В операционную», — владетель Гарлема мгновенно оценил ситуацию. Он кивнул, и его лоб пересекли глубокие морщины. — «Потом ко мне в кабинет, кибер. Есть разговор». — Жизнь — это бизнес, — Папа набрал в рот дым сигары, посмаковал его и выпустил несколько колец, немедленно втянутых «умной» системой вентиляции. — А бизнес — это жизнь. И то, и другое строится на доверии и взаимных уступках. Ты — мне, я — тебе. «Сделка. Вероятно, это вступительное слово к предложению некоей сделки, — я вспомнил, как совсем недавно размышлял о возможности продать Тэа тому, кто за нее больше заплатит, и подумал, что у судьбы есть чувство юмора. Но тогда я еще не увяз в этой истории так глубоко и понятия не имел, что творится с моими бывшими сослуживцами. Некоторые принципы невозможно преодолеть. — Посмотрим, что он предложит, и как именно». — Продолжайте, — вежливо ответил я, не двигаясь. Броня распространяла вокруг меня тонкий запах сгоревшей взрывчатки, крови и металла. Импланты выжрали резерв питания, и в висках начало покалывать. Но если перетерпеть, дальше будет легче. Меня больше беспокоило состояние Мару, и результат операции. «И формула яда «жала», если это оно. А это оно, я почти уверен». Папа еще раз ощупал меня внимательным взглядом темных глаз, и выпустил очередной клуб сигарного дыма. Запах табака не ощущался — система кондиционирования в кабинете работала великолепно. По его непроницаемому лицу сложно было понять направление хода мыслей, старик прекрасно себя контролировал. — Я буду откровенен, — улыбнулся он, обнажив белые зубы. Но за вежливой улыбкой пряталась искорка алчности хорошего бизнесмена. — Потому что хочу предложить тебе работу. — У меня уже есть наниматель, — я заметил промелькнувшую по лицу Папы гримасу досады. — И менять работодателя я не собираюсь. — Если ты про свою женщину, — на этот раз улыбка напоминала змеиную, которая бывает у кобры, готовящейся впиться зубами в ногу и впрыснуть яд. Но Папа наклонил голову, и это впечатление пропало. Так упали тени от глобул-светильников, висевших на суспензорной подвеске под потолком, — то она сейчас не в форме. И ее состояние внушает серьезные опасения, — он повел рукой, и один из прозрачных кубиков увеличился в объеме, приобретая цвета и контрастность. Тэа лежала на операционном столе, и над ней склонились несколько врачей в серебристых костюмах хирургов. Медсестра подала кювету, и в нее лег небольшой кусок металла, выпавший из зажима доктора. Капли крови казались черными из-за искажения полей голопроектора. Один из врачей бросил взгляд вверх, посмотрев прямо в фокусную точку камеры, и коротко кивнул. Сестра уже загружала биологические образцы в небольшую экспресс-лабораторию. — Полагаю, ты успел вовремя, но… Папа взмахом руки убрал вид операционной, и перед ним побежали строки стандартного интерфейса биолаборатории. Поворот руки — и у меня перед глазами висит формула, по мере проведения анализа обрастающая бензольными кольцами, двойными углеродными связями и азотистыми основаниями. Сложная, разветвленная. С мигающими красным вставками, не поддающимися распознаванию. Общая структура совпадает с хранящейся в моей имплантированной памяти. Кибервойска сталкивались с этой мерзостью очень часто. И, несмотря на все усилия, так и не вычистили производителей. Формула только казалась сложной, сам органический синтез был довольно прост. Не для домашних условий, однако, но средней руки биолаборатория справится. Нужно было только заказать прекурсоры. «Дело вовсе не в Мару. Вернее, не только в ней, — подумал я, делая вид, что задумчиво рассматриваю формулу. — Но ты понятия не имеешь, что Юдин давно в деле. Пожалуй, мне не стоит развеивать твои заблуждения». — Вижу, ты знаком с этим составом, — удовлетворенно хмыкнул Папа, неправильно истолковав мой задумчивый вид. И стряхнул выросший на сигаре столбик пепла. — «Жало». Очень популярная на Ближнем Востоке вещь. Очень опасная для имплантированных солдат… И для гражданских тоже. Противоядие тебе тоже известно. Раньше его поставляли в кибервойска, — он кивнул на мою кирасу со старыми армейскими метками, — но канал поставки прервался… вместе с войсками. Боюсь, даже черный рынок тут не поможет. Либо заказывать курьера в Тихоокеанское содружество, либо… Я прекрасно понимал, к чему он клонит. Но расписывать мне опасность применения боеприпасов против имплантированных солдат было глупо. Набивать себе цену тоже не стоило — я и так уже понял, что ему что-то от меня нужно. Впрочем, это взаимно. Достать противоядие было сложно. Мне не удалось выцарапать этот препарат даже в тот день, когда интендант нашего батальона устроил распродажу для отставников под девизом «война все спишет». Оказалось, что неброские коробочки учитывают чуть менее тщательно, чем киборгов-штурмовиков. «Вопрос стоит о выживании Тэарин, и в этом случае цена не может быть слишком высокой. Сюда не входит предательство и продажа Мару. Все остальные предложения рассматриваются». — «Жало», — бесцветным голосом произнес я в ответ. — Да, мне знаком этот комплекс. Насколько я понял, у вас имеется противоядие. У меня же есть пациент, который без лечения погибнет в течение ближайших дней. И его смерть будет очень неприятной. Вы предлагаете мне получить антидот в обмен… на что? — Скажем так, — примирительно поднял ладонь Папа. Повинуясь этой команде, из столешницы выехал хрустальный бокал для виски с янтарной жидкостью. Старик на мгновение нахмурился, но потом решил сделать вид, что так и надо. И пригубил напиток, одновременно стирая формулу яда, осыпавшуюся вниз зеленоватыми символами. — Я могу его достать. Относительно быстро. Может быть — не весь комплект сразу, это зависит от множества факторов. — Чего вы хотите? — я задал вопрос прямо. Мне уже надоело стоять перед этим пожилым человеком, ожидая, пока он перейдет к делу. — Хотите обменять противоядие на что-то, что я могу вам предоставить? Папа снова выдохнул дым, и отпил из бокала, покачивая хрустальной граненой полусферой. Блики от треугольников огранки упали на его лицо. — Да, обмен… — протянул он, чуть опустив веки. — Услуга в обмен на услугу. Первую часть ингибитора ты получишь уже сейчас, когда выйдешь за двери этого кабинета. В качестве оплаты лечения моей дочери, — по лицу единоличного правителя Гарлема пробежала тень, но я не мог понять, что за эмоция ее вызвала. — Остальные достанутся тебе, если ты согласишься выполнить две разовых акции. Надеюсь, подработку твоя этика допускает? «Моя этика допускает очень многое, о чем тебе даже знать не нужно, хитрый старый her, — я выдержал взгляд Папы, не дрогнув. — Вопрос только — кого тебе надо shlepnut’ моими руками? Ведь не собачек же ты предложишь выгуливать, и не печенье по домам разносить». Я продолжил мысль, и понял, что применение «жала» по Мару было, в общем, почти случайностью — наверняка исламистам приказали взять ее живой и невредимой. Или условно невредимой. А произошедшее лучше всего описывалось русской цитатой из их древней классической литературы: «Tak ne dostavaysya zhe ty nikomu». Жест отчаяния. А Папа решил воспользоваться подвернувшимся случаем. Напрашивался логичный вывод, что «жало» применили люди Папы — контролирующий раненого контролирует его напарника. «Но тогда им стоило стрелять в меня. От Мару можно получить куда больше, чем от отставного солдата армии». — Кого нужно… устранить? — я не стал кружить вокруг да около. Вся эта дипломатия порядком утомляла. — И каким именно образом? — Не устранить, — Папа посмотрел на тлеющий конец сигары, и с сожалением положил ее в вынырнувшую из столешницы пепельницу. Видно было, что его порадовала моя готовность к подобным мероприятиям. — Дискредитировать. Честно, по-мужски, в присутствии множества свидетелей. Некоторые люди очень уважают физическую силу и доблесть. Слишком сильно, на мой взгляд. И не примирятся с утратой первенства. В каком-то смысле поражение для них будет даже хуже физической смерти. — Вы предлагаете мне вызывать этого человека на дуэль? — моя бровь приподнялась словно против моей воли, настолько неуместным казалось подобное предположение, высказанное в набитом современной техникой кабинете. Анахронизм. — Или подразумевается поражение в каких-то соревнованиях? — Два выступления на Арене, — Папа превратился в холодного, деловитого бизнесмена, завершающего сделку. К своей выгоде, разумеется. — Каждое будет состоять из нескольких боев. И в ходе последнего боя второго выступления требуется победить соперника наиболее оскорбительным для него способом. Можешь не стесняться. Единственное условие — не убивать его. Остальное — на твое усмотрение. Получишь обе дозы после арены. —Нет, — теперь моя очередь проявлять твердость и холодность. — Вторая доза — после первого выступления. Третья — как вы и предлагаете, в финале. И право покинуть Гарлем после выполнения сделки. Папа неподвижно смотрел на меня, блестя глазами, но потом легонько шлепнул ладонью по черной столешнице. — Договорились, — удовлетворенно сказал он. И кивнул Пантере за моей спиной. Чувство прицела, направленного мне в спину, исчезло. — Я пришлю за тобой людей, когда потребуется. Пока же ты и Мару — гости в моем доме. Он коротко отмахнулся ладонью, показывая, что аудиенция закончилась, и откинулся на подушки кресла, изучая происходящее в голокубах. Я резко развернулся, и направился к выходу из кабинета, не обращая внимания на замерших по обе стороны двери темнокожих охранников с дробовиками. Их глаза следили за каждым моим движением. За дверью меня уже ждала женщина в темной одежде свободного кроя. Ее лицо скрывалось под тонкой паутинкой черной вуали, а в руках она держала поднос с безошибочно узнаваемым инъектором антидота к «жалу». Округлый корпус фабричной упаковки передал сигнал с чипа, подтвердив подлинность. Служанка коротко отступила назад и почти сразу же исчезла. Бесшумно. Она была бы опасным противником. Я заметил только силуэт, мелькнувший и пропавший: темная одежда, босые ступни, тусклый блеск металла. — Spasibo, — выдавил я сквозь зубы. И получил сигнал на чип связи, развернувшийся в схему резиденции и отметки пути на ней. Операционная и медблок, находившиеся на минус первом этаже, были подсвечены. Мне туда. «Тэарин должны были уже прооперировать, а мне нужно быть рядом, когда она очнется». 8.3. Тэа. Операция по извлечению пули Пуля прошла по касательной, не задев печень и кишечник, и лишь оцарапала ребро. Но свою задачу этот боеприпас выполнил, раскрывшись внутри десятком чешуек и выплеснув в кровь и ткани содержимое оболочки. Стимуляторы гормональной деятельности. Плюс — ускоритель модифицированных гормонов, чье воздействие проходило в десятки раз быстрее природного аналога. «Жало» — убийца биомодификантов. Пуля — идеальная доставка стимуляторов. Подстегнутый схваткой организм и так находился на пределе возможностей. В крови бурлил коктейль из гормонов и нейромодуляторов, и на него наложилась ударная доза стимуляторов «Жала». Биоимпланты, и без того разогнанные до максимума в бою, оказались перегружены потоком биологически активных веществ. Справиться с новой порцией гормонов было невозможно. Импланты старались ответить на удар, и выбрасывали в кровь еще больше гормонов. Те, в свою очередь, наталкивались на стимулирующий сигнал ускорителя воздействия, отвечали снова, посылая сигнал имплантам. Человек перегорал примерно за полчаса в семидесяти случаях из ста. Всё зависело от модификации, имплантов и рода занятий. Тэа — стрелок, и почти не имела шансов. На фоне высокого содержания в крови адреналина, кортикостероидов, дофамина и серотонина, организм вырабатывал большие дозы эндорфинов, пытаясь убрать боль от ран. Это приводило к кратковременным потерям сознания. Ее уложили на жесткую холодную поверхность, вокруг появились люди, но Тэа не в силах была открыть глаза и только безвольно лежала, ощущая, как чьи-то пальцы осторожно ощупывают место ранения. Давление было высоким, шум в ушах мешал сосредоточиться. К тому же голова раскалывалась так, что было больно даже двигать глазами. Тошнота снова подкралась, и Тэа с ужасом поняла: если ее начнет тошнить, у нее не будет сил повернуть голову, чтобы не захлебнуться рвотой. Желудок пару раз спазматически дёрнулся, но затих. Слабость, жар, капли холодного пота на лбу, запах человека поблизости. Уже не Тэньши, кого-то другого. — В операционную, срочно! — внезапно четко и ясно расслышала она. Голос владетеля Гарлема показался ей усталым. — Мы сделаем все, что сможем, но вряд ли этого хватит, — произнес склонившийся над Тэа врач. Ответа Тэньши она не услышала, снова провалившись в темноту. В следующий раз Тэа пришла в себя от боли. Когда в ее плоть вонзились острые иглы, она не смогла сдержать крик. Кожа стала настолько чувствительной, что даже малейшее прикосновение холодных инструментов воспринималось, как стеклянная палочка, которой прикасаются к обнаженным нервам. Из глаз потекли горькие слезы. На душе внезапно стало так пусто и гадко, что Тэа тихо захныкала, как ребенок. Силы для борьбы кончились. Всё вокруг казалось бессмысленным, тусклым, утратившим значение. Сквозь пелену проявился темный силуэт. Слезы внезапно исчезли. Кто-то вытер их тыльной стороной ладони. Перед глазами Тэа появилось лицо Тэньши. Серо-зеленые глаза чуть светились, хотя в помещении, заполненном тяжелыми запахами трав и медикаментов, было очень светло. Бестеневая лампа на потолке выбеливала кожу Тэньши холодным светом. — Пулю с «жалом» достали, — сказал он. — Рану сейчас почистят и зашьют, но яд попал в кровь. Я буду поблизости. Понимаешь меня? И хотя его голос отдавался эхом, Тэа кивнула. Вздохнула судорожно, борясь с отголосками рыданий, но кивнула еще раз, уже уверенней. Тэньши сжал ее ладонь и отошел. Она повернула голову, чтобы видеть его лицо. — Я обработаю рану, — сказала пожилая темнокожая женщина-врач. Тэа перевела взгляд на нее, и медик улыбнулась в ответ белозубой улыбкой. И щедро наложила на шов вязкий холодный регенерирующий клей. Тэа сжала зубы, чтобы снова не закричать. У нее получилось терпеть только первые секунды, а потом крик снова вырвался из горла. Анестезия не действовала в полной мере. Если действовала вообще. «Твою мать, как же больно!» — Тэа втянула воздух сквозь зубы. Боль накатывала волнами, ослабевая и снова усиливаясь. «Если я кричу, значит, я жива», — Мару закрыла глаза, стараясь преодолеть боль. Она помнила про боеприпасы для уничтожения биомодификантов. Достаточно было легко ранить человека, чтобы скрытое под оболочкой пули месиво попало в кровоток. Летальность «жала» колебалась от пятидесяти до семидесяти процентов, и зависела от многих факторов. Но применяли такие боеприпасы, чтобы вывести обладателей биотеха и имплантов из боя. Даже если раненый выживал, он переставал представлять опасность. И жил очень недолго. Надпочечники и гипофиз отказывали первыми. Следом за ними медленно умирали и остальные органы эндокринной системы. Когда дело доходило до щитовидной железы, можно было искать пистолет и пытаться застрелиться: жизнь превращалась в настоящий ад. Требовались ежечасный мониторинг основных гормонов, и регуляция их уровня. Гасить переизбыток, восполнять недостаток… Тэа вспомнила, что против этой гадости есть противоядие. Вопрос в том, какая модификация «жала» досталась ей. «Я могла бы помочь в составлении профиля и скоординировать схему синтеза антидота, но для этого мне нужно быть способной сказать об этом хоть кому-то». Синтезировать гормоны научились очень давно. Даже инсулин, когда-то вводимый с помощью тонких игл, заменялся вшитой капсулой или дыхательной смесью. Впрочем, поджелудочную железу старались редактировать на эмбриональной стадии, чтобы не допустить развития патологий: слишком уж сложным оставался этот орган для пересадки. «Впрочем, если у тебя есть деньги, ты получаешь органы от своего клона, и шанс отторжения меньше». Тэа остановила поток мыслей. Это помогало отвлечься от происходящего, но она не хотела уходить слишком глубоко в размышления, чтобы не потерять связи с реальностью. 8.4. Гюнтер. Испанский квартал Гюнтер стряхнул с широкого лезвия капли крови, брезгливо отерев его о куртку Хосе. Немец прислушался и осторожно принюхался. Запахи цветущих кустарников живой изгороди смешивались с вонью свежей крови и мочи. «Все-таки обоссался перед смертью, der Guckindiewelt[5]», — Немец вспомнил мольбы Хосе и неодобрительно искривил губы. — «Умолять о пощаде недостойно мужчины. Позорная смерть». Испанец сделал все, что планировалось, и исчерпал свою полезность. Стал не нужен. Гюнтер подхватил обмякшее тело под мышки, оттащил поглубже в кусты и бросил в неглубокую яму с мусором. Издалека доносились гитарные переборы, смех молодых девушек и мелодичный голос, выводивший серенаду на испанском. Гюнтер посмотрел на труп в яме, и забросал тело землей, присыпав лицо Хосе. «Придурок умер, даже не осознав, что был мертв задолго до того, как я перерезал ему глотку», — подумал наемник. Немец отошел за угол дома, скрывшись в темноте ниши под низким балкончиком. Из кармана он достал список. Восемь девушек. Рядом с семью именами стояла отметка о выполнении. «Лиси Уайт, Юкки Сато, Вирджиния Бороздова, Луиза Санчес…» — мысленно повторил он вторую половину списка. Последняя еще была жива, но Гюнтер не сомневался в том, что это ненадолго. Сумерки уже спустились на улицы. Ему оставалось дождаться глубокой ночи, а ждать он умел отлично. Дальше останется только обставить все так, словно Луиза трагически погибла в случайной бытовой разборке. Впрочем, она была последней, и можно было даже немного развлечься. Все равно трудно будет устроить заказанную бытовуху, когда жертва мирно спит на втором этаже родительского дома. Не в пижаме же ее тащить в ближайший бар! Значит, поножовщина отпадает. А вот версия с отвергнутым поклонником, пожелавшим любой ценой заполучить молодую женщину — вполне рабочая. Гюнтер облизнул пересохшие губы. Ему давно стоило бы оторваться на ком-то. В мыслях до сих пор стоял образ мужика со шрамами на лице. Будто он уже видел его раньше и с тех пор никак не мог забыть. «Может, и видел, —подумал Гюнтер, закапывая в глаза наркотик, — какая разница. Вот разберусь с заказом, можно будет и этого сраного КВшника поискать. Для себя, для души». «Слезы Пророка» омыли склеру глаза. Несказанная нега, граничащая с благословенным божественным единением, овладела Немцем. Его разума словно коснулся ангел. И направил помыслы его. И утвердил руку его. И благословил деяния его. Гюнтер даже к стене дома привалился от накатившего удовольствия. Наркотик расслаблял, но скоро эта расслабуха перейдет в жажду действия, ускорит реакцию и отодвинет на задний план все иные ощущения, кроме жажды крови. Если заказчик не решится на еще одну миссию, он точно займется шрамированным мудаком. При найме Гюнтеру намекнули, что вполне возможно и дальнейшее сотрудничество. Для начала надо отработать по списку полностью, а если все пойдет хорошо, или заказчику просто в голову стукнет, то он даст еще одно имя. Видимо, какой-то старый хер пока не решил, стоит ли расправляться с очередной женщиной. Специфика задания предполагала, что Гюнтер ищет себе напарников по необходимости. До этого момента удавалось справляться самому, но испанцы — агрессивные и шумные твари. Если не знать подходов и не иметь проводника, можно попортить шкуру на задании. Или привлечь внимание. А если учесть, что под каждое имя заказчик выдавал информацию дозировано, то Гюнтера уже начинало откровенно бесить это дело. «Какого хрена сразу все не слить? Зачем все эти увертки и выкрутасы?» Убей одну, дождись подтверждения сделки, получи разрешение на следующий объект, забери полагающуюся информацию… сколько бы времени сэкономило, если бы заказчик сразу дал список и отмашку. «Ладно, компенсирую это отличным трахом, — подумал Гюнтер, — стоит иногда себя радовать». 8.5. Тэньши. В номере Я пил. Сидя в номере, уютно расположившись в глубоком кресле, и глядя, как вечерние сумерки вползают в панорамное окно. Какие-то канапе и мелкие бутерброды, которые я обнаружил на столике у кровати, послужили неплохой закуской. Да, я беззастенчиво уничтожил все припасы, разумно предположив, что Тэа вряд ли будет в том состоянии, чтобы принимать пищу. А после кладбища у меня закончились все ресурсы. В глотке уже почти перестал клокотать обжигающий ком виски пополам со злостью. Я усилием воли подавил желание рыгнуть, чтобы огненный напиток не полез обратно. Размышляя над всем случившимся за последние дни, я все больше склонялся к выводу, что случайно угодил в давно и хорошо продуманную акцию. И кукловодов нужно искать на самом верху, даже выше, чем уровень Мару. Простое, казалось бы, решение помочь молодой женщине привело меня в Гарлем, за стенами которого разворачивались такие события, что я один уже не надеялся справиться с ними. Хорошо бы нам с Тэа вообще унести ноги. Выстоять против нескольких корпораций, включая и оружейные концерны, у меня не было ни единого шанса. Осталось только пить, глуша адреналин после боя, и искать вариант, к кому бы податься на поклон. Пока что из всех известных мне участников Иисус Юдин казался самым правильным покровителем. Но Борис Львович далеко, а шанс остаться без башки гораздо ближе. «И кто, черт возьми, устроил разборки на кладбище? — я выплеснул в широкий стакан с толстым дном остатки виски из бутылки. Рядом уже стояла небольшая пузатая бутылочка из-под рома. — Могли ли это быть русские? Да kak dva paltza ob asfalt. У них давние счеты с террористами. Причем, совершенно пофигу, с какими. Арабы, поляки, украинцы, да хоть эскимосы». По телу медленно расползалась теплая волна. Мышцы расслаблялись, меня начало клонить в сон. Это длилось недолго, затем импланты приступили к нейтрализации алкалоидов. Печень заныла, мигом отрезвив меня до нужного состояния. «Что-то не нравится мне это. Стоит сделать тесты, как только удастся выкроить время». Раньше этим занималась Фурия, но что-то в последнее время я не склонен ей доверять. История на кладбище с ее непосредственным участием поразила меня до глубины души. Не то чтобы я слепо доверял Фурии, но мы достаточно долго работали вместе. Я наивно был уверен, что так далеко она никогда не зайдет. Во всяком случае, так, чтобы я этого не заметил. А я вот не заметил. И тут мне оправдаться нечем. Хорош разведчик, нечего сказать! Под боком не разглядел двойного агента. Да еще и позволял ей ковыряться в своем железе. Чего ей стоило просто отключить парочку функций во время тестирования? Через месяц я ходил бы, но только под себя, и блевал желчью каждое утро dalshe chem videl. «Идиот, — с холодной яростью подумал я. И вскрыл следующую бутылку спиртного. На этот раз выбор пал на коньяк. Софья как-то говорила мне, что русские пьют коньяк либо с хорошим другом, либо с достойным врагом. — Ну, скажем так, ты, Фурия, сумела выбить сразу две мишени, — я глотнул коньяку и скривился. Напиток оказался весьма посредственным. — А я идиот. Пригрелся, расслабился на гражданке…Спокойной размеренной жизни захотел, подальше от тухлых джунглей и выжженных пустынь. Личного оператора себе завел, с которым в связке всегда спокойней. А еще солдат. Разведчик, мать твою. Собственную задницу без компаса найти не смог, пока в ней не оказался». Я скрипнул зубами, но предпочел не продолжать самоуничижаться. Осознал — и хватит. В другой раз буду умнее. Я попытался прикинуть, когда именно нас найдут Ксенакис и его ручные исламисты. И понял, что насиловать мозги сейчас бессмысленно. Папа позвал меня на арену, и вряд ли будет устраивать бои с трансляцией внутри Гарлема. Нет, она там, конечно, будет. Но денег на этом не сделаешь. А вот общая трансляция, приглашение представителей корпораций, уважаемых людей, заинтересованных в Тэа — вот это уже уровень Папы. Все уже поняли, что где я — там и Мару. Покажи меня на арене и будь уверен, что все сделают правильный вывод. «Итак, что мы имеем? — говорить вслух в номере я почему-то не хотел, хотя не слишком верил в прослушку. Просто из принципа предпочитал мысленные диалоги с самим собой. — Пока мы в Гарлеме, мы под протекторатом Папы. Стоит выйти отсюда, и там уже не все так однозначно. Скрыть нас у себя совсем Папа не пожелал. Во-первых, все равно узнают остальные. Во-вторых, придется отвечать за свой поступок. А так… да, пришли. Да, помог. Да, задержал немного. У нас с ними свои дела, извините. Вот по их завершении милости просим, берите ребят тепленькими. Хитрый старый хер, — невольно улыбнулся я, чувствуя, как от злости не осталось и следа. — И лицо сохранил, и выгоду поимеет. Да после объявления боев с моим участием, сюда стекутся бойцы из всех уважаемых семей». Я представил себе вереницу алчущих моей крови и поморщился. Ладно, будем действовать по мере необходимости. Посмотрим, кто придет на бой. Кто будет на арене, какого качества бойцы. И тогда станет ясно, всех ли участников представления я уже учел. Да и помощнички с кладбища наверняка скоро объявятся. Не для того они там исламистов по флангам щемили, чтобы теперь отсиживаться в норах. Появятся, kak milen’kie. Я осилил еще пару рюмок коньяка, затем встал, посмотрел на контейнер с ингибитором, лежащий на кровати, и отправился в душ. А когда я вышел, обернув чистое полотенце вокруг бедер, на кровати лежала Тэа. Больше в номере никого не было. Я порылся в длинном гардеробе, нашел одежду и белье, и быстро натянул тряпки на себя. 8.6. Тэньши. Ввод ингибитора Тэа разметалась на кровати, простыни пропитались ее потом. Черты лица заострились. Было видно, что у нее высокая температура, и тело сжигает само себя. Мне показалось, что она потеряла несколько фунтов веса, и под влажной тканью тонкой майки стали заметны ребра, только подчеркивавшие красоту ее груди. Тэа была очень красива. Той самой неброской красотой, привлекающей внимание и притягательной для мужчин. Близкие к совершенству формы тела, в меру развитые мышцы, бархатистая светлая кожа, изящные черты. Тонкие брови, выраженные скулы, почти незаметная складочка на веках. Я вытер пот с ее лба чистой салфеткой, взяв ее из пачки на тумбочке, и обтер ее руки. Прохладная ткань моментально нагрелась. «Тридцать девять градусов цельсия», — температурный сенсор высветил данные на дисплее. Удивительно, как быстро и как сильно ее подкосило «жало». Наверное, потому в кибервойсках редко использовали биотехнологические приращения. Дорого и слишком рискованно. И времени на ввод антидота меньше, чем при обычных улучшениях. Органическая природа биотеха играла здесь злую шутку — преимущество подобных приращений оборачивалось против их носителя, убивая его быстро и достаточно болезненно. Я понял, что ощущаю к ней не только жалость. И даже не столько жалость: впервые за долгое время я почувствовал себя нужным. Нужным по-настоящему, не ради выполнения задачи и не ради получения внушительной суммы на счет. Я смотрел на женщину, и это странное чувство нужности росло с каждой секундой. Словно я ощутил на своей шкуре, прочувствовал каждой клеточкой тела старую истину о том, что солдат защищает не страну, а беззащитных ее жителей. «Первыми выходят женщины и дети!» —заорал в голове зычный голос капитана. И перед мысленным взором возникла картинка севшего на мель сухогруза, оказавшегося полным нелегалов из богом забытой азиатской страны. «Вот они, женщины и дети, — я усмехнулся и покачал головой. — И мне нравится это чувство, черт возьми. Быть нужным кому-то, кто реально нуждается в защите. А не просто исполнять свой долг, ради благополучия страны в целом. Я увидел, ради кого в этой стране стоит рисковать. И как бы там ни повернулось дальше, но теперь я знаю, что ни один противник с его абстрактной причиной и размытыми целями не сможет мне противостоять. У меня есть конкретная причина, а у Ксенакиса — только цели и жажда власти». Еще одна салфетка впитала капли пота, я потянулся к небольшой пластиковой бутыли с дозатором, и аккуратно выдавил содержимое на ладонь. Вода с витаминами и глюкозой. Взгляд на капельницы, закрепленные в кольцах стойки — физраствор, и ничего более. Вроде правильно, при обезвоживании и такой гормональной буре. Несколько капель влаги, выдавленные между потрескавшихся губ Тэа, вызвали у нее легкую гримасу недовольства, но потом она тихо прошептала какую-то фразу на японском. И я снова нажал на дозатор. Мару оказалась совсем не такой, какой казалась поначалу. За образом наследницы корпорации, избалованной властью и деньгами, сначала проступил мастер-стрелок. Воспитанница своего отца. Возможно, его эксперимент, что ставило нас с ней на одну сторону — КВ всегда было полигоном для обкатки имплантов и технологий корпораций. Но сейчас я видел еще одну грань, ранее незаметную. Тэа была уязвима. Она оказалась просто женщиной, рискнувшей своей жизнью и доверившей ее мне, наемнику. Она даже не знала меня толком, не считая пары строк из личного дела. И доверилась мне, хотя мне ничего не стоило развернуться и просто уйти. «Ты даже не представляешь, какие струны затронула во мне. Я и сам толком не знал, что у меня еще осталось что-то, способное испытывать чувства и эмоции. Мы привыкаем в армии полагаться на химические коктейли гормонов и нейромедиаторов. И перестаем отличать свои эмоции от навязанных нам имплантами. Но мне хочется верить, что я еще не полностью потерял себя. И этого маленького меня, настоящего человека, хватит, чтобы принять правильное решение», — подумал я, отставляя бутылку с водой, и потянувшись за ингибитором. Округлый контейнер развалился на две части, и в ладонь лег короткий безыгольный инъектор, напоминавший по форме заглавную букву «Т». Капсула внутри устройства светилась насыщенным голубым светом. Крупная цифра «1», выдавленная в золотистом медицинском пластике, позволяла не ошибиться с выбором даже ночью в пещере и будучи одетым в броню. Знакомая штука. Их производили небольшими партиями в Тихоокеанском Содружестве, и ни одно устройство не несло отметки производителя, но имело десяток степеней защиты. Проверить подлинность мог даже нарк с одним-единственным социальным имплантом, находясь на границе Пустошей и имея в качестве связи постоянно рвущийся тоненький канал спутниковой сети «Старлинк». Первые молекулярные ингибиторы воздействовали, преимущественно, на ферментативные процессы, снимая симптомы, но не регулируя последствия ранений «жалом». Да и сами пули, на заре расцвета биотеха, применялись не так часто. С течением времени биоимпланты получили широкое распространение, и некоторые страны, где биотех не стал столь массовым в армейских рядах, задумались над созданием защиты от модификантов. Это дало стимул исследованиям, и вскоре ингибиторы воздействовали не только на ферменты, но также на гормоны и нейромедиаторы, снижая нагрузку на организм и тяжесть последствий в несколько раз. Добавление к ингибиторам комплексных средств, направленных на отключение биохимического синтеза и перезагрузку всех систем, как биологических, так и биотехнических, сделало противоядие практически панацеей для раненых «жалом». Конечная версия военной мультивакцины уместилась в один инъектор, и до недавнего времени входила в аптечку спецподразделений. Гражданская версия МИФ — молекулярного ингибитора ферментов — была доработана и улучшена, но производилась аккредитованными фармацевтическими компаниями и выпускалась в трех разных ампулах. Добиться правильного соединения всех компонентов и своевременного высвобождения каждого из них гражданские фармакологи так и не смогли, а военные тщательно хранили свои секреты. Устье трансфузора прикоснулось к шее Тэа, возле яремной вены. Девушка вздрогнула всем телом, когда содержимое капсулы влилось в ее кровоток. Но это простое совпадение. Требовалось довольно много времени, чтобы начал действовать хотя бы этот ингибитор. Первый укол позволит ей прийти в себя. Даст мне десяток лишних часов. В том числе — на то, чтобы добыть вторую часть. И третью. «Хорошо, что в комплексе ингибиторов гормонов всего три дозы, а не девять», — невесело улыбнулся я, наблюдая, как мелкая дрожь, до того овладевшая телом Тэа, понемногу стихает. Напряженные, будто деревянные мышцы ног наконец расслабились. Это показалось мне очень хорошим признаком. 8.7. Тэа. В бреду Она очнулась от тупой тянущей боли в правом подреберье. Насколько бы ни были хороши медики в Гарлеме, но полностью убрать боль они не смогли. Или, что вернее, не захотели. Действие седативов прошло, продлить блаженное забытье не вышло. И Тэа пришлось открыть глаза, со стоном возвращаясь в реальность. Сердце частило, было сложно дышать — как будто воздух загустел и превратился в желе. В бреду ей казалось, что из стен вырастают призрачные руки, тянущиеся к ней, как бескостные щупальца. И где-то там, под отставшими от кирпича плотными обоями, со стершимся и выцветшим рисунком, скрывается Ксенакис. Она не знала, как он выглядит. В бреду он являлся темной, лишенной лица фигурой. Иногда в сопровождении Адама с размозженной головой и раскуроченной нижней челюстью, небрежно стянутой проржавевшей колючей проволокой. Иногда — в сопровождении привязанного к креслу мистера Эдисона, со следами пыток на изможденном теле. Эдисон выглядел гораздо лучше своего сына, но тоже, без сомнения, был мертв. «Какого черта? — Мару застонала, пытаясь отмахнуться от наклонившегося над ней темного колышущегося сгустка. — Yami no kamigami no noroi. Kurushimi no naka de shinu, Kusenakisu![6]» Если к тебе ходят мертвые, то ты сам уже мертв. Или близок к тому. Сухость во рту. Сердцебиение. Боль в груди. Тянущая боль в пояснице. Руки и ноги ледяные. И черт знает еще что. Она попыталась поймать ускользающее ощущение чего-то важного, зудящего в подсознании. И резкой вспышкой — яркий, холодный и сильный укол в шею. Словно кто-то ввел ей жидкий азот, моментально распространившийся по венам и артериям, и заморозивший всю кровь. Но этот холод был даже приятным. По крайней мере, жар, сжигавший Тэарин изнутри, немного отступил. Затаившись где-то под кожей, и угрожая вернуться, но это было уже не так важно. Мару ощущала себя запертой внутри своего тела. Она не могла достучаться до реальности, но если представить, что вокруг нечто вроде сенсорного кокона депривации или вирт-саркофага, то это успокаивало. И получалось размышлять. Сбивчиво, рвано, медленно, то и дело возвращаясь к началу мысли. Она задумалась, какая же из систем осталась незатронутой изменениями, и была вынуждена признать, что поражены все. «Стандартный состав под оболочкой «Жала». Для таких средств всегда есть блокаторы воздействия. Но действуют они хуже, чем ингибиторы из комплекта к «жалу». Комплектный МИФ, да хотя бы армейская его модификация, могли поставить ее на ноги за пару дней. Но не для всей ядреной отравы рядом лежат антидоты. Мару вспомнила про исследовательские лаборатории корпорации, когда-то принадлежавшие ее отцу, и почувствовала досаду. — Дура. Исследование займет вечность. Без Адама и обученного персонала. Не жители Гарлема же будут делать молекулярные матрицы. Нет. Они нашли другой способ, более простой. Скорее всего, достали стандартный набор из трех инъекторов». Запах лекарств и дезинфекции пропал. Вместо него появился тонкий аромат дорогой химии, применяемой в номерах дорогих отелей. Тэа поняла, что пропустила момент, когда оказалась вне операционной. Наверное, ее доставили в гостевой дом Папы и переложили на кровать. Но эти моменты не остались в памяти. В голове кружились несвязные обрывки воспоминаний: перестрелка, крики, бородатые лица и разлетающиеся в стороны мраморными осколками статуи ангелов. Склеп с рельефной крышей — традиционная усыпальница японской знати. Спина человека, затянутого в старую боевую броню, со следами от пуль и щербинами от осколочных гранат, заметными через оптический прицел. Он перемещался, убивая врагов, а она прикрывала его. Палец словно ощутил тугой спусковой крючок винтовки. «Как же его зовут? Я не помню. Или помню? Да. Его зовут Тэньши». 8.8. Тэньши. Кошмар Я снова очутился дома. Небольшой коттедж в некогда престижном районе, медленно превращавшемся в трущобы. Одно из многих похожих строений вдоль зеленой улицы, усаженной вязами, выделявшееся, разве что, свежими пятнами краски на облупившемся фасаде — когда выдавалось свободное время и удавалось выкроить денег, я пытался подновить хотя бы передний фасад. Сейчас выглядело все намного лучше — последняя банка, честно спертая со склада скобяной лавки, оказалась качественной. И следы краски до сих пор не сошли с ладоней, несмотря на моющие средства и растворители. Дверь приоткрыта. Значит, мать дома. Она почти всегда дома в это время. Обычно ей удается достать дозу, и я не хочу думать, чем она платит. Вещи отца, деньги, которые зарабатываю я — ну, как зарабатываю, то густо, то пусто — это понятно. Другие способы… тоже есть. Но лучше я возьму пистолет из коробки в подвале, и пойду грабить, как Эко и его подручные, чем так. Прихожая пустовата — раньше здесь было довольно много мебели, включая подставку для зонтов из красного дерева, и кучу шкафчиков. Теперь стены обнажены, и на них видны более светлые участки — следы от проданных предметов обстановки. Как я отстаивал картину, изображавшую римского солдата с орлом легиона за спиной, отбивавшегося от варваров… Она мне нравилась своей обреченностью. Но потом и она пропала. Как прочие ценные вещи. Мать сначала пыталась скрывать это дерьмо. Когда работала, то употребляла после смены, и приходила домой как раз после начала прихода, добрая и лучащаяся счастьем. Я думал, это потому, что ей приятно возвращаться домой. Но на самом деле это были грезы, навеянные наркотиками. Всего лишь. Я пытался поговорить с ней, и она обещала завязать. И даже сдержала обещание. Это было три… нет, два с половиной года назад. Я обрадовался, когда она познакомилась с Джеком Боласом. Я не мог назвать его «папой», но был готов смириться с его присутствием в своей жизни. Джек был шумным, большим и лохматым, как собака-водолаз. Но не таким добрым. Его предплечья и плечи украшали яркие цветные татуировки в старом стиле, без флуоресцентных красок и прочих излишеств. Он говорил, что работал дальнобойщиком на автоматическом грузовике, но набитые костяшки и неприятный взгляд темных глаз рассказывали совсем иное. Но и это я мог понять. Пусть хоть на якудза работает, хрен бы с ним. Джек, сука такая, помог ей «развязаться». Пиво с мефедроном, амфетамины, потом вещества потяжелее… Он оказался мелким пушером. И предлагал, стоя на коленях в куче своего говна, кучу денег и наркоты, лишь бы я его отпустил восвояси. Его руки тряслись, залитые кровью из рассеченной губы, а глаза были как у обделавшегося пса. Длинные сальные волосы слиплись в корку — я тащил его за ноги по склону холма всю дорогу. Этот мудак решил, что может на меня наехать, когда я попросил его отстать от моей мамы. Болас, неприятно ухмыляясь, почему-то решил, что я хочу занять ее место. И ношу длинные волосы, чтобы походить на девушку. И, дескать, он может мне помочь с этим делом. Пару раз. Это стало его последней ошибкой. Револьвер отца, давным-давно перекочевавший из подвала-мастерской ко мне в комнату, оказался очень кстати. И увесистая рукоять, прилетевшая в висок ублюдку, помогла в споре. Пришлось долбануть еще пару раз, чтобы Болас точно не очнулся, пока я дотащу его до заднего двора, где стояла его машина. Затем был долгий путь к окраинам и небольшому пещерному комплексу под холмами. Машина там не прошла, и мне пришлось волочь Боласа за ноги до укрытия. Тогда я посмотрел на загнанного в угол зверя. Грязного падальщика, гиену. Мерзкого шакала. Я носил такую прическу, потому что она мне нравилась. И привлекала внимание девочек в школе. А тех, кто пытался, как Джек, делать необоснованные выводы, я осаживал словами. И иногда кулаками. Зря, что ли, ходил уже пару лет в спортивную секцию по массакр-каратэ… Звук выстрела показался негромким, но звон в ушах не проходил долго. И пропали все прочие звуки. Я разинул рот, оглушенный стуком сердца, отдававшимся в голове. Реактивная пуля, вошедшая в рот, разворотила затылок Джека. По неровной стене пещерки медленно стекали вниз мозги и сгустки темной крови. Я подумывал бросить пистолет рядом. Просто так, бросить и всё. Следующей мыслью было забрать его с собой. Все же, оружие отца, довольно дорогое, да и это хоть что-то, что от него вообще мне осталось. После долгих колебаний я решил оставить оружие рядом с покойником. Пистолет пришлось тщательно протереть, и вложить в ладони мертвеца, стараясь не замараться в фекалиях. Найденные наркотики я рассыпал по полу, а сверху положил обнаруженную в кармане Боласа визитку с номером какого-то адвоката. Вряд ли наркоторговец водился с хорошими людьми. Тогда я еще не знал всей иронии ситуации. Через несколько недель полиция вернула мне ствол. Он был оформлен на имя отца, как личное имущество, и перешел по наследству мне. «Имущество, мать его, Спрингфилдов», как сказал полицейский. Выражение моего лица он принял за удивление от его честности. Хотя на самом деле я охренел от ироничности ситуации. Полицейский предположил, что Джек спер револьвер у нас дома, и получил из него пулю сам, в назидание за попытку зажать бабло от наркоты. А я-то, жадный придурок, еще думал, бросить ствол или забрать. Хорошо, что сделал, как сделал. Это стало мне первым уроком взрослой жизни: не жадничай, иначе потеряешь больше, чем загребешь. А «бульдог» с тех пор стал моим талисманом и не раз пригодился в будущем. Я вздохнул, и толкнул дверь в гостиную. Запах наркоты мягко щекотал ноздри. Новые прекурсоры эндорфина и дофаминовые стимуляторы оставляли тонкий аромат, напоминавший прелую листву и экзотические фрукты. Их называли безвредными. Но привыкание они все же вызывали. Я насмотрелся на мать, когда ее ломало, и уж лучше жрать крэкс или старомодные героин с кокаином, чем эту дрянь. Я люблю свою мать. Но в эти моменты я готов ее убить. Хотя и готов ухаживать за ней, когда ей хреново. Вызывать доктора Клауса. Колоть под его руководством витамины в едва заметные вены, благо для этого есть безыгольные шприцы… — Запомни, ангелочек мой… — шептала она, отводя глаза и мелко подрагивая уголками губ. Ее глаза, прежде яркие, выцвели и поблекли. Наркотики... — Запомни, сынок. Никогда не пробуй эту мерзость! Никогда, слышишь? Лучше пить, курить, играть в карты или еще что, чем так. Ты же не хочешь быть таким же, как я? — Мама? — спросил я, и голос сломался, как у тринадцатилетнего подростка. Комната, знававшая лучшие времена, сейчас казалась мне большой и темной, хотя секунду назад в окна светило заходящее солнце, зависшее полукругом на желтоватом небе. Все изменилось. Я двинулся вперед, осматриваясь по сторонам. Большое кресло, обтянутое настоящей кожей, отполированной и лоснящейся, со смятым пледом, пустовало. Туфли со сбитыми набойками лежали подле него, значит, мама уже дома. Сверху раздались какие-то странные звуки — то ли плач, то ли скулеж. Но она не поднималась туда уже давно, год или два. Там была моя комната, и спальня в конце коридора. Их с папой общая спальня. Я приходил туда читать, пока были книги в библиотеке, в глупой надежде осознать то, что понимал отец при жизни. — Мама, — я взлетел по казавшейся бесконечной лестнице, запнувшись за последнюю ступеньку, и едва не грохнулся в коридоре. Лампы на стене горели вполнакала. Опять проблемы с электричеством. Дверь в спальню оказалась нараспашку, и я вцепился в косяк, чтобы сохранить равновесие и отдышаться. — Ты здесь? В воздухе витали ароматы пыли, рвоты и какой-то дряни. Она лежала на кровати, покрытой плотным чехлом. В комнате не убирали уже много лет, и пыль свешивалась со всех горизонтальных поверхностей, образуя плотные, колышущиеся от малейшего дуновения пряди. Как паутина. Я не боялся пауков, да и вообще мало чего боялся в детстве. Сейчас я признался себе, что боюсь неизбежного. Смерти. Но одновременно с тем, я привык к мысли о том, что мама скоро умрет. Я переживал это ощущение множество раз, и думал, что оно притупилось. Нет. Не притупилось. Медленно, как в вязкой смоле, я протянул руку, чтобы коснуться ее плеча. Она лежала, свернувшись в тугой комок, и лопатки выпирали сквозь тонкую ткань растянутой майки с изображением какой-то древней рок-группы. Когда-то она любила музыку. Давно. Слишком давно. Пальцы, дрожа, все тянулись вперед, преодолевая растянувшееся время, но я уже жил в этом моменте. И знал, чем все кончится. Знал, и ничего не мог сделать. Ничего. Темный ужас, выползший из глубин, сковал меня, связав два момента жизни — прошлое и настоящее. Я не мог ничего подсказать себе младшему. Да и смысл в том? Я сплю. Это не путешествие во времени, и не виртуальность. Это всего лишь сон. Кошмар, который всегда со мной. Мое подсознание, вырвавшееся из плена нейрохимии и контроля эмоций, показывало один из важных моментов прошлого. Этот сон, с вариациями, я видел уже неоднократно за прошедшие годы. И каждый раз — находясь в глубочайшей заднице. Когда доползти до кровати — награда, которую еще надо заслужить. А глоток свежего воздуха — мечта. Иногда во сне мать оставалась жива, иногда превращалась в обтянутый сухой кожей скелет. Иногда я хватал рукой воздух, и падал в песчаную яму, скрытую под чехлом кровати. Если дело касалось боевых операций, долгих и мучительных, то в кошмаре присутствовала кровь. Смерть. Павшие товарищи. Но память снова и снова возвращалась к этому моменту, разрезавшему мою жизнь на две неравные части. До него было какое-никакое счастье. Пусть тусклое и бедное, но свое. После… У меня не осталось никого и ничего. Мне удалось добраться до первого совершеннолетия живым, но дом изъяли за долги, а жить на улице не хотелось. Да я и навидался, что творит такая жизнь с людьми. Выбор был невелик. Пойти горбатиться на заводе за гроши, или вступить в банду. Латинос, русские. Или пойти служить Альянсу. Я попал в кибервойска. Мои имплантации начального уровня вызывали смех у техников и врачей, но лучшего мы тогда позволить не могли. Я не мог. Крепкое здоровье и вовремя подвернувшееся предложение о кредите министерства обороны Альянса помогли. Хорошая физическая форма, увлечение единоборствами в школе, знакомство с уличной жизнью и высокий уровень агрессивности, вкупе с довольно неплохими мозгами, унаследованными, как ни странно, от матери, тоже поспособствовали. Я с нетерпением и болезненной жаждой ожидал момента прикосновения, переживая тоскливое безмолвное отсутствие боли. За эти годы все, что могло отгореть, отгорело. Осталось только чувство вины, по-прежнему жгучее и горячее, как лава. — Прости. Я снова не успел, — произнес я, не слыша себя. — Если бы я не задержался тогда. Если бы поторопился… На самом деле, нет. Даже если бы поторопился, если бы не стал задерживаться на занятиях — я все равно опоздал бы. Мать умерла утром, приняв тройную дозу бета-продаларгина. Сердце не выдержало. Я понимал это умом, но продолжал снова и снова переживать этот проклятый момент. Кровать с чмокающим звуком свернулась и почернела. За матово-черным стеклом, плавая в розоватой жиже, была Фурия. Она лежала, закрыв глаза, и черные пряди нейроконтактов извивались в мутной жидкости саркофага для виртуальной реальности. Приглашая плавными жестами перешагнуть границу раздела фаз, и присоединиться к ней. Разделить сверкающий рай искусственной жизни. Такой же объемной и насыщенной, как кусок пластика, штампованный по форме человеческого тела. В эту тюрьму? Idite v zhopu. Нет. Фурия открыла глаза, в которых осыпались внутрь черепа синие яркие звездочки. Каждая из них на самом деле представляла длинный кусок кода. Она шевельнула губами, и я прочел, содрогнувшись: «ты — мой». Без эмоций, просто констатация факта. Я — её. И всё. Других вариантов нет. Все пошло не так, как должно было быть изначально. Стены, мгновенно покрывшиеся порослью оптических линков, зашевелились. Тонкие светящиеся кабели тянулись ко мне. Медленно, но верно. К рукам, ногам, шее. Во взгляде Фурии, прислонившейся к стеклу саркофага, уперев в него руки, я прочитал торжество и предвкушение. И с трудом достал из кобуры пистолет. Тяжелый, старый «бульдог». Интеллектуальный револьвер папы. Удачное попадание разносило человека в куски. Дуло поднялось и замерло, соединив наши с Фурией взгляды одной линией. «Ты принадлежишь мне», — прошептала она. «Я принадлежу только себе», — одновременно с ней сказал я. И нажал на спусковой крючок. Раз. Два. Три. Пули треугольником легли в бронированное стекло саркофага. В реальной жизни оно могло выдержать взрыв фугаса. Заполнявшая внутренности высокотехнологичного гроба жидкость обладала еще и защитными противоперегрузочными свойствами, меняя вязкость в местах попадания пуль или осколков. «Бульдог» мог оставить на матовой поверхности стекла этой маленькой крепости только подпалины и небольшие каверны. Но прозрачный купол проломился и рассыпался осколками. Три отверстия перечеркнули лицо Фурии сетью трещин и острых граней. Середина лба, левый глаз, правый глаз. Ракеты не взорвались, хотя я не отключал боеголовок. Я опустил ствол ниже, и по привычке выстрелил в грудину. Крови не было. Только темнота и синие символы, падающие в нее. Пистолет потяжелел, опускаясь к земле. Фурии больше не было, как не было и ее саркофага. Не было комнаты родителей, в которой когда-то умерла моя мать. Не было дома на тенистой улице, засаженной когда-то вязами. Не было города, в котором я родился и вырос. Я стоял на черной равнине, покрытой выжженой травой от горизонта до горизонта. Солнце, светившее сквозь тяжелые тучи, состоящие из пепла, казалось всего лишь световым сигналом, пятном на облаках. В воздухе вилась тонкая черная пыль сгоревшей земли, деревьев, травы, животных и людей, погибших в огненной вспышке. У горизонта разгорелся огнистый шар, медленно поднимающийся в облака. Горячий ветер ударил в лицо, обжигая кожу. Я спрятал оружие в кобуру, и медленно двинулся вперед, оставляя следы ног на сыпучих дюнах из пепла. Где-то там было то, за что стоило сражаться. Ради чего стоило жить. Я дойду. Я вспомнил, что мать сильно потеряла вес перед смертью. Возможно, рак. Или аутоиммунное. Она не ходила к врачам, а доктор Клаус, помнивший еще моего отца, отмалчивался, предпочитая просто ставить капельницы. Я вечно хочу быть кому-то нужен. Фурии, Тэа, своей стране, своему подразделению, своим ребятам. Но раз за разом у меня ничего не выходит. Фурия использовала меня, страна уволила в запас, мать умерла, сослуживцы погибли. Осталась Тэа. И это моя последняя попытка закрыть свой долбанный гештальт». — Прости, мама. Я не помог тебе. Не мог. Сейчас — могу, но тебя уже много лет нет в живых. Пепел стал светлее, и с неба закапал дождь. Горький, как противорадиационная блокада, тяжелый, как свинцовая дробь, и горячий. Струи воды, ревя, смывали с земли прах. Все превратилось в сумерки, полные воды и скрытого за ней огня. [1] البرابرة الملعونون يخالفون القانون — Проклятые варвары, нарушающие закон (арабск.) [2] فيكفي للحكيم أن يتحلّى بالصبر ، أما الأحمق فيسرع — Достаточно мудрому потерпеть, а глупому поторопиться (арабск.) [3] اغفر لي يا الله الحكيم والرحيم أني لم أؤمن بمعجزاتك. وإلا فإن كل مكائد الشيطان —Прости меня, мудрый и милосердный Боже, что я не поверил в Твои чудеса. Иначе все это происки сатаны (арабск.) [4] Misao (яп.) — верность, манипуляция, управление. [5] Молокосос (нем.) [6] Проклятье темных богов. Сдохни в муках, Ксенакис! (яп.)