Сто этажей одиночества

Дверь лифта захлопнулась за мной с таким грохотом, будто навсегда отрезала от всего мира. Я оказалась в полной темноте. Сердце тут же прыгнуло в горло, а по спине побежали мурашки. Я топнула ногой, датчик сработал, и меня ослепил холодный, яркий свет огромного пустого холла. Стекло, хром, глянцевый черный гранит. Полная, оглушительная тишина. Ни единого звука, кроме моего собственного неровного дыхания. Туалет, туалет...  Я пятилась от лифта и озиралась. Глаза бегали по стенам, по столам ресепшена, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться. Телефон, забытый на зарядке. Планшет. Монитор, из которого можно выдернуть кабель. Но повсюду был стерильный, вымерший порядок. Даже пыли не было. Мне было дико холодно, но дрожала я не от температуры, а от страха и дикого напряжения. Ладони вспотели, и я вытирала их о бока, ощущая дрожь пальцев. Я метнулась в первый же коридор, натыкаясь на вывески. И вот она! На одной из дверей красовался логотип какой-то стоматологии и гордая надпись: «VIP-стоматология. Улыбка, достойная успеха». Сердце заколотилось быстрее. Мажорская клиника! Там наверняка есть компьютеры, телефоны! Я рванула к двери и дернула ручку — наглухо заперто. Прильнула лицом к стеклянной стене, вглядываясь в полумрак. Внутри виднелись дорогие кресла, блестящее оборудование... и одинокий компьютер на столе администратора. Так близко, и так недостижимо. И тут из ниоткуда, прямо над моим ухом, из встроенного в потолок динамика, раздался тот самый, ненавистный Голос. Спокойный и безразличный: — Дарья, вы отклоняетесь от маршрута. Вспомните, для чего вы вышли. Туалет находится слева, в конце основного холла. У вас осталось семь минут. Не заставляйте Макара расплачиваться за ваше любопытство.  От его слов бросило в жар, а потом снова в леденящий холод. Он видел меня. Видел каждый шаг. Я отпрянула от двери стоматологии, как обожженная, и почти побежала в указанном направлении, всем нутром ощущая его всевидящий взгляд у себя за спиной. Он не просто наблюдал. Он читал мои мысли. И теперь, из-за моей глупой попытки, Макар... Я представила его лицо, если мы вернемся на самый верх. Ненависть, презрение. И это будет моя вина. Я влетела в туалет, захлопнула дверь кабинки и, упершись лбом в холодную перегородку, попыталась отдышаться. Но желудок болезненно скрутило от ужаса. Мы были не просто в ловушке. Мы были под колпаком у того, кто знал о нас все. И любая попытка бунта делала только хуже.  Как долго мы будем играть в эту игру? Я влетела в лифт буквально на последней минуте, едва не споткнувшись о порог. Двери с грохотом захлопнулись за мной, и я, тяжело дыша, прислонилась к стене, пока колотушки сердца отдавали в висках. Макар стоял напротив. Его взгляд был тяжелым, вопросительным. В нем не было облегчения, что я вернулась. Было что-то другое… настороженность, холодная оценка. Словно он впервые видел меня и пытался разгадать. Я поняла, что что-то изменилось. — Там... ничего нет, — выдохнула я, просто чтобы разрядить тишину. — Все заперто. Он ничего не ответил, лишь молча кивнул, и его взгляд скользнул по моей куртке, скомканной на полу. Затем он резко повернулся к двери. — Теперь я, — бросил он через плечо, и его голос прозвучал отстраненно и сухо. Как только Макар вышел и двери закрылись, Голос заговорил со мной. Его тон был на удивление... участливым. — Дарья, вы хорошо справились. Вовремя вернулись. Жаль, что ваш спутник не оценил вашу пунктуальность.  Я нахмурилась, сжимаясь от неприязни к Голосу. — О чем вы? — Пока вас не было, мы немного побеседовали. Макар вас презирает. Ваша откровенность о дочери и долгах лишь укрепила его в мысли, что вы проблема, которую нужно терпеть. Пока вы были там, он несколько раз с брезгливостью посмотрел на вашу куртку, брошенную на пол. Ваше существование в его пространстве — это личный дискомфорт, который он с нетерпением ждет, чтобы устранить.  Я хмуро взглянула в камеру над потолком с мигающей красной точкой.  — Что за бред?  — Он считает, что вы потратили время с пользой... но не на то, для чего вышли. Он уверен, что вы искали способ сбежать или найти оружие. И, кажется, он уже мысленно обвиняет вас в том, что из-за вашего «любопытства» вы оба можете снова оказаться наверху.  В груди все сжалось в ледяной комок. Вот почему он так посмотрел. — Это неправда! — прошипела я, но голос дрогнул. — Правда — понятие растяжимое. Но его отношение к вам факт. Он видит в вас угрозу, Дарья. Неприятную, непредсказуемую переменную в своем выверенном уравнении. И, поверьте, человек, который видит в другом угрозу, рано или поздно начинает искать способ эту угрозу... нейтрализовать. Такие люди, Дарья... С деньгами, связями, привычкой всё контролировать... Они на многое способны в обычной жизни. А в подобной стрессовой ситуации, в изоляции, где нет свидетелей и закон — лишь понятие... они способны на всё. Подумайте об этом. Будьте осторожны. Щелчок. Он умолк, оставив меня наедине с нарастающей паникой. Я смотрела на запертую дверь, за которой был Макар, и мне стало по-настоящему страшно. Не от Голоса. А от того, какие семена он посеял в голове у того, кто только час назад начал казаться почти... своим. Или он так показался только лишь потому, что мы вдвоем на интуитивном уровне сблизились против общей угрозы?  Каждая секунда его отсутствия тянулась мучительно. Я ловила каждый шорох за дверью, ожидая... Чего? Что он вернется с каким-нибудь предметом в руке? С еще более ледяным и решительным взглядом? Голос достиг своего. Он не просто посеял недоверие. Он посеял самый настоящий, животный страх. И теперь, когда дверь снова откроется, я буду видеть в Макаре не случайного попутчика, а потенциального врага, который «способен на всё».  Бейлиц вернулся раньше. На целых четыре минуты. Дверь открылась беззвучно, и он вошел, засунув руки в карманы брюк. Сердце екнуло. Он что-то спрятал. Обязательно что-то спрятал. Его взгляд голубых глаз скользнул по мне, ледяной и отстраненный, и я инстинктивно отпрянула назад, забившись в угол у окна. Руки сами потянулись к телефону, лежавшему на полу. Глупо, конечно, но он был хоть каким-то подобием щита. Мысленно я лихорадочно перебирала содержимое своего рюкзака. Две коробки с остывшей пиццей, пара пустых пакетов... Ничего, абсолютно ничего, что могло бы стать оружием против человека, который, по словам Голоса, был «способен на всё». Макар не подошел. Он остался у дверей, облокотившись плечом о стену, сложив руки на груди. Он смотрел в окно, но я чувствовала, что с каждым нервом он ощущал мое присутствие, так же, как и я его. А за окном... за окном начиналось безумие. Небо взорвалось разноцветными звездами. Где-то над Москвой-рекой, над Парком Горького, в разных концах города. Салют был оглушительным, грандиозным, ослепительным. С улицы доносились радостные крики, смех, гул толпы. Весь город ликовал, залитый светом и счастьем. А мы сидели в холодной, ярко освещенной клетке, и между нами висело жгучее, невысказанное недоверие, отравленное словами Голоса. Мы были в самом центре праздника, но нас от него отделяла бездна. К полуночи живот свело от голода так, что мысли уже путались. С трудом заставив себя пошевелиться, я потянулась к рюкзаку и достала ту самую коробку — виновника нашего первого столкновения. Открыла ее. Пахло холодным тестом и охотничьими колбасками. Я оторвала кусок и просто сидела с ним в руке, глядя на эту жалкую пародию на новогодний ужин. Макар делал вид, что не замечал ни запаха, ни меня. Но я видела, как он сглотнул. Голод — великий уравнитель. — Держи, — тихо сказала я, отрывая еще два куска с охотничьими колбасками и протягивая ему. Он колебался. Всего секунду, но я заметила. Его взгляд метнулся от пиццы к моему лицу, и в нем читалась внутренняя борьба — гордость против инстинкта. В конце концов, он тяжело вздохнул и взял еду. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и я почувствовала, как он напрягся. — Спасибо. Бейлиц не вернулся на свой пост у двери. Медленно, будто нехотя, опустился на пол напротив меня, у самого окна. Мы сидели и ели холодную пиццу, глядя на то, как небо утопало в разноцветных огнях. — С Новым годом? — произнесла я, и это прозвучало нелепо и горько. Я подняла кусок пиццы, как тост. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, но все же поднял свой кусок в ответ. — Не так я хотела праздновать Новый год, — пробормотала я, пока к горлу подступали глупые слезы. — Когда бы ты еще праздновала Новый год в такой замечательной обстановке, — его голос прозвучал устало, но в нем снова появились знакомые нотки сарказма, — с таким прекрасным офисным планктоном? И в этот раз его усмешка не показалась мне злой. Она была... горькой шуткой двух людей, которым больше не на что надеяться, кроме как на иронию. Мы чокнулись кусками пиццы под залпы чужого салюта. И в этом жесте было нечто… странное, но важное.  Мы сидели, прислушиваясь к тому, как затихали последние возгласы и хлопки салюта. Внезапно в лифте стало тихо. Наступило первое января. Пустота после шума была почти физически ощутимой. — Ну, вот и всё, — тихо сказала я, глядя на крошки от пиццы на коленях. — Наступил. Макар что-то хотел сказать. Возможно, какую-нибудь циничную шутку. Но его слова повисли в воздухе, разрезанные новым, ледяным тоном Голоса: — С Новым годом. Мы оба вздрогнули. Он звучал так, будто констатировал факт повышения температуры в лабораторном образце. Никакой радости. Никакого участия. — Поздравляю. Вы встретили его вместе. Взаимное страдание — тоже форма близости, не так ли? — Пауза. — Теперь, когда формальности соблюдены, продолжим. Макар. Я видела, как напряглись его плечи. — Эта девушка только что поделилась с вами своей едой — единственным ресурсом, который у нее был. Символично. Ответьте честно: в этот момент, когда вы взяли у нее эту пиццу... что вы почувствовали? Благодарность? Или унижение от того, что вас, Макара Бейлица, кормит с руки курьер? Я застыла, смотря на Макара. Голос снова бил точно в цель, в самое больное место — в его гордость. — А вас, Дарья, спрошу иначе. Протягивая ему еду, вы действительно хотели помочь? Или... проверяли свою власть? Радовались тому, что в этой клетке именно у вас есть ресурс, и могущественный человек вынужден принять его из ваших рук? Испытывали ли вы... злорадство? Он снова играл на контрастах, сталкивая наши самые тёмные и уязвимые мысли лбами. И самое страшное было в том, что в его словах была горькая доля правды. В глубине души, в каком-то тёмном уголке, да. Мне было... приятно, что он зависел от моего куска пиццы. И он, наверняка, почувствовал унижение. Голос сделал паузу, наслаждаясь повисшим напряжением. — Не торопитесь с ответом. Подумайте. Ведь именно из таких мелких, грязных истин и складывается правда о нас. Мы молча уставились друг на друга. Слова Голоса повисли между нами ядовитым туманом, и каждый из нас отчаянно пытался увидеть в глазах другого подтверждение этой мерзости. Бейлиц смотрел на меня. Его голубые глаза, которые я в другом месте и в другое время могла бы счесть красивыми, сейчас были холодными и бездонными, как Байкал в январе. В них не было ни злости, ни благодарности. Лишь хладнокровное, безжалостное изучение. Он искал. Искал то самое злорадство, о котором сказал Голос. Сканировал мое лицо в поисках малейшей ухмылки, блеска торжества в глазах. А внутри у меня всё кричало. Голос вскрыл ту самую мелкую, гадкую правду, в которой я боялась признаться даже себе. Да, в тот миг, протягивая ему пиццу, я почувствовала не только жалость. Вспыхнул крошечный, жалкий огонёк превосходства. Смотри, могущественный Макар Бейлиц, эту еду тебе даю я. Простая курьерша. Этот миг был, и я не могла это отрицать перед самой собой. И теперь мне казалось, что он это видел. Что он читал эту грязь во мне, как открытую книгу. И я, в свою очередь, впивалась в него взглядом, пытаясь разглядеть унижение. Видела ли я его? В сжатых уголках губ? В том, как он слишком быстро взял этот кусок? Не знаю. Возможно, мне это лишь мерещилось. Но Голос уже отравил всё, поселив в голове образы, которые теперь было не вытравить. Мы сидели друг напротив друга, два загнанных в угол зверя, отравленные одним и тем же ядом. И в этой тягостной тишине мы понимали, что Голос добился своего. Он не просто заставил нас усомниться друг в друге. Он заставил нас усомниться в самих себе. Тишина становилась невыносимой. Ее звон давила на уши, на виски, заставляя сердце биться чаще. Он все смотрел на меня ледяными глазами, и я поняла, что больше не могла молчать. Нужно сказать хоть слово, пока его взгляд не сведет меня с ума. — Да, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло и надломлено. Я смотрела не на него, а куда-то в пространство между нами. — Да, этот... укол злорадства. Был. На секунду. Когда ты взял этот дурацкий кусок пиццы. — Я рискнула поднять на него глаза. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то мелькнуло. — Но, если бы я действительно не хотела делиться... — я сглотнула ком в горле, — ...я бы просто молча сидела и смотрела, как ты голодаешь. Я бы не протянула тебе еду. Признаваться в этом было мучительно. Я не гордилась этим. Мне было стыдно. Но это была правда. Голая, неприглядная, но правда. В воздухе повисла пауза, густая и звенящая. И тогда раздался тот самый, безжизненный щелчок. — Правда. Голос прозвучал почти механически, но в нем слышалось удовлетворение. И в тот же миг лифт плавно, почти бесшумно, опустился на один этаж. 45. Прикрыла глаза, и по щекам скатились предательские горячие слезы. Я не хотела их показывать, но сил сдерживаться больше не было. Это было не из-за злорадства. Это было от облегчения и от стыда одновременно. От того, что меня, наконец, перестали ломать. И от того, какую мерзость во мне нашли. Я снова открыла глаза, смахнув слезы тыльной стороной ладони. Макар все так же смотрел на меня. Но лед в его взгляде начал таять. Он больше не сканировал меня. Он... видел. Я ждала его ответа, его правды, которая должна была стоить нам еще одного этажа вниз. Его взгляд был прикован ко мне, тяжелый и неотрывный. Но в какой-то момент Макар резко дернул головой, и в его глазах вспыхнуло раздражение, когда он взглянул в камеру.  — Какую еще трагедию ты хочешь тут услышать? — его голос прозвучал резко и сухо, он был низким и проржавевшим от усталости. — Это был чертов кусок пиццы! Просто еда. Мы в западне, мы голодные. Какого черта я должен отказываться? Я не вижу в этом никакой драмы! — Ложь. Лифт с оглушительным лязгом рванул вверх. Меня бросило к стене, и я вскрикнула от неожиданности и ярости. 46. — Нет! — закричала я, вцепляясь в поручень. — Какого хрена ты творишь?! Я сказала правду, а ты обманул! Твоя ложь стоила нам этаж! Макар нахмурился, его лицо исказила гримаса гнева. Он сорвался с места и принялся метаться по кабине, делая резкие, отрывистые круги. Затем он остановился, провел рукой по своей безупречной укладке, сбивая прядь волос на лоб, и с силой выдохнул. А затем опустился передо мной на корточки, и его голос стал тихим, но напряженным. — Ты же понимаешь, что мы должны говорить только то, что он хочет слышать? Он ломает нас. Давит на самые больные места. Я пока не понял, зачем ему это, но факт налицо — ему нужны наши унижения. Скорее всего, собирает на меня компромат. Я нахмурилась, сжимая кулаки. Меня невероятно раздражала его мания величия — он постоянно думал о том, что мир вертится вокруг него.   — Ты идиот! Он нервно ухмыльнулся, поднялся и бросил вызов пустоте, глядя на камеру. — Если я сейчас отвечу правду, мы опустимся на этаж? Голос ответил без колебаний, холодно и методично: — Нет. Таковы правила. За обман — наказание. Даже последующая правда не отменит его. Вы останетесь здесь. Но если правды так и не последует — подниметесь еще выше. — Ты идиот в квадрате! — выкрикнула я.  Макар взбесился. Казалось, он готов был разнести всю кабину в щепки. — Какого хера ты возомнил себя Богом?! — крикнул он. — Это какой-то психологический эксперимент?! Или пранк? Да, черт побери! На секунду я испытал унижение! Когда она протянула мне эту пиццу... мне показалось, что вся моя жизнь, все эти годы пути, все эти чертовы заводы... — он отчаянно махнул рукой, — ...свернулись в этот один, жалкий, холодный кусок теста! И я должен был взять его из рук человека, которого... — он задохнулся, подбирая слово, — ...которого счел никем! И это было в тысячу раз унизительнее любого поражения в бизнесе! Доволен, мать твою?! — Правда. Тишина. Лифт не пошелохнулся. И тогда Голос нарушил короткое затишье. Он прозвучал задумчиво, почти нежно, и от этого стало еще страшнее: — Интересно. Два одиночества. Одно — униженное тем, что его накормили. Другое — испытавшее злорадство от того, что накормило. Вы идеально подходите друг другу. Жаль, что в реальном мире ваши пути никогда бы не пересеклись. — Он сделал паузу, и следующая его фраза прозвучала как приговор всему, что могло бы быть. — Может, оно и к лучшему. И он умолк, будто бросив вызов нам двоим. Оставив нас в гробовой тишине с этой мыслью. С мыслью о том, что эта вынужденная и странная близость всего лишь аномалия. Искажение реальности. И как только лифт откроется, наша общая история закончится, не успев начаться. Мы стояли, не глядя друг на друга, и тяжесть этого возможного будущего давила сильнее, чем все предыдущие этажи вместе взятые.