Сто этажей одиночества

— Действие. Слово вырвалось у меня прежде, чем я успел его обдумать. Я не мог произнести ту правду. Не мог. Она сожгла бы меня изнутри. Голос медленно выдохнул — электронный звук, полный мнимого разочарования: — Как предсказуемо, Макар. Всегда действие. Никогда — искренность. Что ж, раз ты предпочитаешь дела словам… Выйди из лифта на этом этаже и прослушай задание. Двери разъехались, открывая небольшой, уютно обставленный конференц-зал. В центре стоял стол, а на нём — два бокала и дорогая бутылка французского коньяка. Я сделал уверенный шаг, и двери лифта за мной захлопнулись.  — Пригласи Дашу выпить, Макар. Создай атмосферу. Расположи её к себе. А потом... попроси у неё денег в долг. Я замер. По лицу разлилась волна жара. Это было... унизительно. Гениально и унизительно. — Что? — выдавил я. — Ты слышал. Ты, человек, который покупает и продаёт целые заводы, должен попросить в долг у курьера доставки еды. Сумма не важна. Важна просьба. Важно поставить себя в позицию просителя. Опуститься до уровня, который ты всю жизнь презирал. Показать ей свою уязвимость и нужду. Правдоподобно. Убедительно. Она должна поверить. Я обернулся к лифту. Она наверняка не слышала мое задание. Просить у неё денег? После всего, что она только что пережила? После её исповеди? Это было чудовищно. Это ломало все неписаные правила, всё то шаткое доверие, что начало возникать между нами. — Я... не могу. Но это была ложь. Я мог. Я делал в жизни вещи и похуже. Но сейчас, по какой-то нелепой причине, это казалось самой низкой точкой падения. — Или ты это делаешь, — безжалостно парировал Голос, — или вы поднимаетесь на десять этажей. И следующее задание будет связано с дочерью Даши. Шантаж и угрозы. Удар ниже пояса. Точный и беспощадный. Он знал, что тронет. Он играл на той самой странной, новой ответственности, что я почувствовал по отношению к этой девушке. Двери лифта плавно распахнулись. Я посмотрел на испуганную и недоуменную Дашу. На её простую, поношенную одежду, на её усталое лицо. И представил, как протягиваю руку и говорю: «одолжи, пожалуйста, тысяч десять. До зарплаты». Тошнота подкатила к горлу. Это было не про деньги. Это было про власть. О том, чтобы сломать последние остатки своего гордого «я» перед тем, кого я считал ниже себя. И в этом был какой-то извращённый смысл.  Я глубоко вдохнул, ощутив вкус собственного унижения, и направился вперед. Воздух в конференц-зале был спертым и холодным, пахло пылью и дорогой полировкой для мебели. Я подошел к столу, мои лакированные туфли глухо стучали по паркету. Бутылка коньяка была тяжелой и дорогой, той, что я обычно покупал для подписания особо важных контрактов. Я не смотрел на Дашу, но чувствовал ее тяжелый, полный недоумения и недоверия взгляд. Я молча и непринужденно снял свинцовую печать, щелчком открыл пробку. Звук был громким в тишине. Налил два бокала, золотистая жидкость с янтарным отливом плеснулась в хрустале. Один бокал я отставил для себя, второй взял в руку и, наконец, обернулся к лифту. Она все так же стояла у порога, будто готовая в любой момент отпрыгнуть назад, в относительную безопасность кабины. Ее пальцы вцепились в край молочного мягкого свитера. — Выпьешь? — мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Она медленно, как во сне, покачала головой. — Нет. Спасибо. Я... не пью. И вообще, что происходит? Я сделал шаг к ней, протянув бокал. Рука не дрожала. Я следил за этим. Дрожать она не должна была. — Происходит то, что мы застряли здесь в канун Нового года. А в Новый год положено пить шампанское. Но его нет, сойдет и это. — Я сказал это с наигранной небрежностью, которая резала слух. — На, возьми. Согреешься. Она не двигалась. Ее взгляд скользнул по бокалу, потом по моему лицу, пытаясь прочитать в нем хоть что-то, кроме каменной маски. — Макар, что случилось? — ее голос был тихим и испуганным. — Что он тебе приказал? — Ничего, — я солгал, и это было так же отвратительно, как и предстоящая просьба. — Просто выпить. Развеяться с тоской. Или ты боишься выпить со мной? Думаешь, я подсыпал что-то? — Я нарочно сделал свой голос колким, язвительным. Так было проще. Так я отдалял тот момент, когда мне придется опуститься на колени. Это сработало. Ее подбородок дернулся, в глазах мелькнула знакомая упрямая искорка. Она сделала шаг вперед, вышла из лифта и почти выхватила у меня из рук бокал. — Я ничего не боюсь, — провозгласила она, но я видел, как дрожала ее рука, и золотистая жидкость в бокале колыхнулась, отражая свет. Она поднесла бокал к губам и сделала маленький, почти ритуальный глоток. А затем поморщилась от крепости. Я поднял свой бокал. Мы стояли друг напротив друга в пустом зале — я в своем помятом фирменном пиджаке, но все еще безупречном, она в своем поношенном свитере и лосинах, с бокалом дорогого коньяка в руке, который выглядел здесь так же неуместно, как и она сама в этом храме денег и власти. Я отхлебнул. Алкоголь обжег горло, но не принес ни расслабления, ни уверенности. Он лишь обострил чувство надвигающегося позора. Голос молчал, давая насладиться каждым мгновением этого унижения. Глубоко вдохнул, глядя куда-то в пространство за ее плечом, не в силах встретиться с ее глазами. Слова, просьбы, отточенные и готовые, застряли комом в горле. Я не мог. Еще не мог. Вместо этого поднял свой бокал. — За Новый год, — произнес я глухо и отхлебнул, не дожидаясь ее. — За то, чтобы мы отсюда выбрались. Она молча последовала моему примеру, снова поморщившись. Поставила бокал на стол и обхватила себя руками, будто замерзла. — Думаешь, Ева уже спит? — спросила она вдруг, глядя на золотистую жидкость в своем бокале. Вопрос застал меня врасплох. Настолько простой, бытовой, человеческий. — Надеюсь, что да, — ответил я, и это была одна из немногих правд, сказанных мной за этот вечер. — Дети должны спать в новогоднюю ночь. Что ты ей подаришь? Она пожала плечами, и на ее лице на мгновение мелькнула улыбка — несмелая, но настоящая. — Я сшила ей единорога. Из старого свитера. Получилось... страшновато. Но она любит всяких монстров. Я не смог сдержать короткий выдох, что был почти смехом. Представил этого тряпичного монстра-единорога. Это было так далеко от моей реальности, где подарки измерялись брендами. — А тебе? — она вдруг осмелела, подняв на меня взгляд. Ее янтарные глаза казались теплее в этом свете. — Что тебе дарили в детстве? Ничего. Мне дарили ничего. Но я не сказал этого. — Помню, как отец однажды принес арбуз. Летом. Это был лучший подарок. Она кивнула, понимающе. Мы снова выпили. На этот раз она не морщилась. Алкоголь начал делать свое дело — размягчать острые углы, притуплять страх. Тепло разлилось по животу, снимая часть чудовищного напряжения в плечах. А она... она расслабила плечи, и ее улыбка стала появляться чаще, хоть и ненадолго. Она рассказала про то, как ее мать пыталась накормить ее селедкой под шубой в шесть утра первого января, и это было ужасно. Я, в свою очередь, пробормотал что-то про бесконечные корпоративы с икрой и шампанским, которые были так же безвкусны и одиноки. Мы говорили ни о чем. И это было потрясающе. Никаких Голосов, никаких провокаций. Просто два голоса в пустом зале. Бутылка опустела наполовину. Мой бокал снова был полон. Я налил его сам, уже не приглашая, а просто как нечто само собой разумеющееся. И в этот момент, в короткой, хрупкой паузе, когда ее смех над какой-то моей глупой историей затих, я понял, что больше не мог оттягивать. Тепло алкоголя внезапно ушло, сменившись ледяной пустотой. Я поставил бокал. Звук был оглушительно громким. — Даша, — сказал я, и мой голос снова стал чужим. Я все так же смотрел мимо нее. — Мне нужна твоя помощь. Одолжи мне, пожалуйста… пять тысяч.  Она сидела, откинувшись на спинку стула, с полуулыбкой, застывшей на губах. Ее глаза, немного затуманенные, смотрели на меня с недоумением. Она медленно моргнула, один раз, потом второй, будто пытаясь прочистить слух. — Что? Недоумение в её глазах медленно, как лава, закипало, превращаясь в чистейший, обжигающий гнев. Полуулыбка сползла с лица, оставив после себя лишь напряженные, белые губы. — Что? — повторила она, но теперь это был не вопрос, а низкое, шипящее предупреждение. — Одолжи денег, — выдавил я, ощутив, как горело лицо. Она медленно поднялась со стула. Её движения были скованными.  — Ты… сейчас серьезно? Это и было задание? — её голос дрожал, набирая силу. — Выпить, заговорить мне зубы... чтобы потом попросить в долг? До чего же жалко! — Даша, ты не понимаешь... — Я всё прекрасно понимаю! — она крикнула, и эхо разнеслось по залу. Её палец резко ткнул в мою грудь. Это было не больно, но унизительно. — Ты играешь. Ты всё время играешь! Я думала, что... — она резко махнула рукой, сметая невысказанное. — А ты просто выполняешь приказ. Как хороший солдат. Слёзы заблестели в её глазах, но она не дала им пролиться. Она с силой оттолкнула от себя бокал, и он, покатившись по столу, с грохотом разбился о пол. Брызги коньяка, тёмные, как запекшаяся кровь, окрасили паркет. Затем она развернулась и быстрым, почти бешеным шагом направилась к лифту. — Даша, стой! Но она не остановилась. Филатова шла, сжав кулаки, а её плечи были напряжены до предела. Я ринулся за ней. Мои начищенные туфли скользили по полу. Я схватил её за локоть, но она с силой вырвалась, не оборачиваясь. — Не трогай меня! — Ты должна меня выслушать! — я снова попытался её остановить, заслонив собой дверь лифта. — Он сказал, что, если я не попрошу, следующее задание будет связано с твоей дочерью! Она замерла на мгновение, её лицо исказилось от ужаса и ненависти. — И ты повёлся на это? Ты, такой сильный и могущественный? Испугался за… меня? — её смех был коротким и горьким, как у злодея из мультфильма. — Ври лучше! Ты испугался за себя! Как всегда! Она попыталась оттолкнуть меня, но ее ладони уперлись в мою грудь. Я не отступал. — Это правда! — рыкнул я, хватая её за запястья. Мы стояли так, в напряженной борьбе, дыша друг на друга, как два загнанных зверя. — Я не хотел этого делать! За какого ублюдка ты меня принимаешь? Ты думаешь, мне приятно унижаться? Просить у тебя денег? Думаешь, мне и вправду нужны твои деньги? — А мне приятно, когда мною манипулируют? — она выкрикнула это прямо мне в лицо. — Когда ты смотришь на меня с таким... с таким снисхождением, а потом просишь в долг, как последний нищий? Какая в этом игра, Макар? Что ты доказываешь? Она вырвалась из моей хватки с такой силой, что я едва устоял. Один резкий, отчаянный толчок, и Дарья ворвалась в кабину лифта, прижимаясь к дальней стене у окна, словно я был чумным. Я последовал за ней, пока адреналин и стыд пульсировали в висках. Двери с шипением закрылись, отсекая нас от того зала, от того жалкого подобия нормальности. Щелк. И тут же лифт мягко, почти насмешливо, дрогнул и плавно поехал... вниз. Мы оба замолчали, глядя на табло. Цифры сменились.  35. Значит, в той сцене с деньгами была правда. Правда моего унижения. Правда ее боли. Голос получил то, что хотел. — Действие засчитано. Тишина в кабине была густой, тяжелой, взрывоопасной. Ее дыхание было частым и прерывистым, она смотрела в пол, сжимая и разжимая покрасневшие запястья, на которых проступили следы от моих пальцев. Я стоял, прислонившись к стене напротив, а щеки горели от стыда и несправедливости. Алкогольное тепло сменилось липким, холодным похмельем стыда. — Доволен? — она прошипела, не глядя на меня. — Получил свой цирк? Спустился на этаж? Я была хорошей клоунессой? — Я же сказал тебе, почему! — голос сорвался, прозвучав громче, чем я планировал. — Он пригрозил твоей дочерью! Ты хотела, чтобы я отказался? — Да! — она резко подняла на меня глаза, полные слез и ненависти. — Хотела! Я разобралась бы сама. Мне не нужны твои одолжения! Потому что это была бы хоть какая-то принципиальная позиция! А ты... ты просто сломался, как щенок! И использовал меня. Снова. — Я пытался тебя защитить! — Не ври! — она крикнула, и ее голос звонко ударился о стены кабины. — Ты защищал себя! Ты всегда защищаешь только себя! Тебе проще выполнить мерзкое поручение, чем рискнуть и попытаться найти другой выход! Ты не мужчина, ты... ты бухгалтер! Просчитывающий все риски, даже самые подлые! Эта фраза вонзилась глубже любого ножа. Бухгалтер. Не воин, не титан, не хищник. Бухгалтер. — А ты кто? — я оттолкнулся от стены, и мы стояли теперь нос к носу, два разъяренных зверя в клетке. — Жертва обстоятельств? У тебя всегда есть оправдание — дочь, мать, бросивший отец! Удобно, да? Можно ничего не менять, можно врать, можно подставлять людей, а потом говорить «ой, я так испугалась»! Она аж подпрыгнула от ярости. — Не смей говорить о моей дочери! Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково бояться каждый день, что не сможешь заплатить за квартиру или купить еду! Что твой ребенок будет голодать и останется на улице! — А ты знаешь, каково это — вытаскивать себя за шкирку из дерьма, в котором ты родился? — зарычал я в ответ. — Без мамочки, без папочки, без чьей-либо помощи? Ты хоть раз в жизни рисковала всем? Или только убегала, как убежала от отца Евы? Мы стояли, тяжело дыша, выкрикивая в лицо друг другу самые больные, самые горькие слова. Мы разделись догола, но не так, как хотел Голос. Не с покорностью, а с яростью. Мы выворачивали наружу свою боль и швыряли ею друг в друга, как гранаты. И все это время Голос молчал. Он не вмешивался. Не задавал вопросов, а просто наблюдал. Наслаждался зрелищем того, как два одиноких, израненных человека, едва начавшие находить друг в друге точку опоры, с остервенением крушили последние мосты. Мы делали его работу за него. — Неужели ты не понимаешь, что он этого и добивается? — мои слова прозвучали хрипло, но уже без прежней ярости. Это была констатация факта, горькая и беспомощная. — Рассорить нас. А мы, наоборот, должны сплотиться, чтобы… чтобы выйти наконец из этого чертового здания. Даша фыркнула, но в её фырканье уже не было прежней силы. Она отвернулась, скрестив руки на груди, и уткнулась взглядом в панорамное окно.  — Сплотиться? С тобой? — она покачала головой. — Ты только что прекрасно продемонстрировал, что такое «сплочение», по-твоему. Бросить человека, а потом приползти с повинной, когда станет выгодно. — Я не полз с повинной! Я пытался тебя защитить! — Я провел рукой по лицу, впервые ощутив ледяную усталость. — Чёрт, Даша, я не умею по-другому! Я не умею просить о помощи, я не умею быть слабым! Для меня это был самый отвратительный поступок, но я сделал его, потому что альтернатива была хуже! Потому что я не мог допустить, чтобы он снова полез в тебя через твою дочь. Понимаешь? Я не мог. Она молчала, но я видел, как напряглась её спина. — Ты думаешь, мне не стыдно? — продолжил я, понизив голос. Мы оба говорили теперь не крича, а почти шепотом, уставшие от собственной злости. — Ты думаешь, я не чувствую себя последним подонком, глядя на тебя? Но он играет на этом! На моём самолюбии и на твоих страхах! И пока мы дерёмся друг с другом, он празднует победу. Она медленно обернулась. Её лицо было размытым от слёз, которые она так и не дала себе пролить. — А что мы можем сделать? — в её голосе звучало отчаяние. — Он везде. Он всё видит. Он знает о нас всё. — Не всё, — вдруг вырвалось у меня. Я поймал её взгляд и удержал. — Он не знает, что будет, если мы перестанем играть по его правилам. Он всё время ждёт реакции. На провокацию, на боль, на унижение. А что, если мы просто... перестанем? — Перестанем что? — она смотрела на меня с недоверием, но уже без ненависти. — Перестанем оправдываться. Перестанем бояться. Перестанем пытаться казаться друг перед другом тем, кем не являемся. — Я сделал шаг вперёд. Всего один. — Он вытащил все наши скелеты. Прекрасно. Шкафы пусты. Нам больше нечего скрывать. Мы оба — полное дерьмо, каждый по-своему. Может, с этого и стоит начать? Уголок её рта дрогнул. Словно она пыталась сдержать улыбку, но не могла понять горькую или искреннюю. — Ты предлагаешь нам объединиться на том, что мы оба дерьмо? — она уточнила, и в её голосе прозвучала усталая ирония. — Да, — я кивнул. Впервые за этот вечер я ощутил не злость и не страх, а странную, холодную ясность. — Это единственное, что у нас сейчас есть. Общее дерьмо. И желание выбраться отсюда. Всё остальное — просто декорации. Мы смотрели друг на друга в гробовой тишине кабины. Напряжение медленно уходило, сменяясь истощением и странным, осторожным любопытством. И тут, будто в ответ на мои слова, лифт снова дрогнул и плавно, бесшумно, спустился вниз. 34. Правда. Это правда.