Тайна Дельфины

Следующие несколько недель после того дня, когда Тайлера уволокли в чёрном микроавтобусе, растворились в сплошном, густом, беспросветном тумане. Для шестнадцатилетней Дельфины мир перестал иметь чёткие очертания, краски и звуки. Всё стало серым, тягучим, давящим. Она функционировала на автопилоте, заведённом годами дрессировки: подъём, зарядка, занятия, стрельбище, отбой. Её тело выполняло команды с прежней, отточенной точностью, но внутри была пустота. Полная, оглушительная пустота, в которой единственным звуком был навязчивый, бесконечный внутренний вопль: Этого не может быть. Тайлер просто не мог. Не мог быть предателем. Это была ошибка. Чудовищная, нелепая, невозможная ошибка. Её мозг теперь работал только на одно — на поиск опровержений. Она перебирала в памяти каждый момент, каждую секунду, проведённую с ним. Вот он учит её правильно дышать при отдаче, его нежная рука на её спине. Разве касание предателя может быть таким? Вот он приносит ей плитку шоколада после особенно трудного дня, и в его глазах — та самая «доброта». Разве во взгляде змеи может быть доброта? Вот их первый поцелуй в темноте её комнаты — робкий, неловкий, полный такого запретного, такого всепоглощающего чувства, что мир переворачивался с ног на голову. Разве поцелуй лжеца может быть таким... настоящим? Она ловила себя на том, что во время тактических занятий её взгляд автоматически искал его в зале, надеясь увидеть знакомую высокую фигуру и кивок одобрения. И каждый раз, не находя, ощущала острую физическую боль, как будто у неё вырвали кусок лёгкого. Она засыпала, уткнувшись лицом в подушку, и в полудрёме ей чудился его голос, тихий шепот: «Всё хорошо, Фини. Я здесь». А просыпалась от собственных слёз и леденящего понимания, что его нет. И никогда не будет. Она отказывалась верить не из упрямства. Она отказывалась, потому что вера в него была фундаментом, на котором держалось всё её хрупкое мироустройство. Он был доказательством того, что в этом аду из пота и жёстких правил может существовать что-то человеческое. Что её, Дельфину Мелтрозо, можно не просто тренировать и использовать, но и… ценить. Любить. Пусть странно, пусть тайно, пусть запретно, но любить. Если это оказалось ложью, то тогда всё было ложью. Вся её жизнь, все её усилия, вся её вера в то, что она что-то значит. Девочка, которая научилась не плакать, когда ей ломали палец на тренировке по рукопашному бою, теперь плакала тихо, по ночам, в полной темноте, закусив кулак, чтобы никто не услышал. Слёзы были горькими, солёными и бесконечными. Они были слезами не только по нему, но и по себе. По той наивной, доверчивой девочке, которой она позволила себе быть с ним и которую теперь презирала всей душой. Идиотка. Глупая, слепая идиотка. Как она могла не увидеть? Как она могла поверить? Её закрытость, молчаливость и без того свойственные ей стали абсолютными. Она почти не разговаривала даже с Кайо, который пытался как-то до неё достучаться, видя, в каком состоянии она пребывает. Она лишь отмахивалась, уходя в себя. Её единственным убежищем стала работа — вернее, та её часть, что не требовала взаимодействия с другими. Она с фанатизмом отрабатывала приёмы на тренажёрах и ставила рекорды на беговой дорожке, пока лёгкие не горели огнём, а в ушах не стоял звон. Физическая боль была проще и понятнее душевной. Её можно было перетерпеть и заставить замолчать силой воли. Но душевная — нет. Она жила в ней, как незаживающая, гноящаяся рана. Каждое слово «предательство», «агент мафии», «внедрённый», которые она слышала в столовой от взрослых при обсуждении его дела, вонзалось в эту рану, как нож. И с каждым днём туман не рассеивался. Он сгущался, становясь плотной, непроглядной стеной между ней и миром. В этом тумане не было будущего. Было только больное, искалеченное прошлое и настоящее, состоящее из механических движений и тихого, непрекращающегося горя. И самое страшное было даже не в том, что он оказался предателем. Самое страшное было в том, что, несмотря ни на что, часть её всё ещё отказывалась в это верить. И эта часть шептала по ночам: «А вдруг они ошиблись? Вдруг его заставили? Вдруг это часть какой-то другой, очень сложной операции?» Эта надежда была ядом, ещё более горьким, чем отчаяние. Потому что она делала её слабой. Потому что она означала, что он всё ещё где-то внутри владеет ею. И она ненавидела себя за эту надежду почти так же сильно, как ненавидела бы его, если бы окончательно поверила в его вину. Она не могла ни с кем этим поделиться. Это было немыслимо. Признаться сеньору Руису? Рассказать, что она, его перспективная ученица, влюбилась в своего инструктора, который оказался предателем? Это не вызовет сочувствия. Это вызовет леденящий гнев, разочарование и жёсткий, беспощадный вопрос: «А что ещё ты от него скрываешь?» Её бы не выгнали сразу — её инвестиция была слишком ценной. Но доверие было бы уничтожено навсегда. Её заклеймили бы как уязвимость, как слабое звено, и отправили бы на самые дальние, самые пыльные задания или, что ещё хуже, оставили бы здесь под постоянным наблюдением. Она стала бы изгоем в своём же единственном доме. Рассказать Кайо? Он был другом. Единственным. Но он был таким же продуктом этой системы. Он мог понять боль, но не её причину. Не эту позорную, запретную причину. Сказать ему: «Я любила Тайлера Бонда. Он был моим первым... всем». Это означало вывернуть наизнанку самую сокровенную, самую постыдную часть себя и положить её к его ногам. А вдруг он смотрит на неё теперь с брезгливостью? С жалостью, которая хуже презрения? Их хрупкая дружба могла не выдержать такого удара. Она не могла рисковать этим. Ей и так было невыносимо одиноко. Поэтому она молчала. Боль, ярость, стыд и тоска копились внутри, не находя выхода, превращаясь в тяжёлый, токсичный ком, давящий на грудь. Единственными, перед кем она могла хоть как-то «исповедоваться», были фотографии на её столе. Вечером, когда в корпусе воцарялась тишина, она садилась перед снимком родителей. Мама с её вечной тёплой улыбкой, папа с ясными, такими же, как у неё, голубыми глазами. Она смотрела на них и мысленно шептала: — Мама, папа... мне так больно. Я такая дура. Я позволила себя обмануть. Я любила того, кого нельзя было любить, и теперь его... его нет. И мне некому это сказать. Слёзы текли по её щекам беззвучно, и в этом молчаливом диалоге с призраками было что-то безумно жалкое и бесконечно грустное. Она рыдала перед фотографиями, потому что в реальном мире для её слёз не было места. Дельфина изо всех сил старалась скрыть своё состояние. Маска была надета безупречно. На занятиях она отвечала чётко, на тренировках выкладывалась на сто двадцать процентов. Но некоторые всё же чувствовали подвох. Инструкторы замечали её чрезмерную, почти болезненную сосредоточенность, отсутствие прежней острой, живой реакции на их замечания. Кайо ловил её взгляд, надолго застывший в пустоте, и видел в нём неподвижную боль. Но что могло случиться с шестнадцатилетней девочкой в таком месте? Никто не лез в душу. Все списывали на возраст, на гормоны, на «трудный период». «Наверное, первая несчастная влюблённость», — думали они, пожимая плечами. — «Пройдёт. Здесь всем нелегко». Ирония была в том, что они были правы. Именно так оно и было. Самая банальная, самая универсальная история на свете: первая любовь, закончившаяся катастрофическим, душераздирающим провалом. Только вот разворачивалась эта история не в школьном коридоре, а в академии шпионов. И объектом любви был не одноклассник, а вражеский агент. И цена за эту наивность была не разбитым сердцем, которое со временем заживёт, а фундаментальной трещиной в её доверии к миру, к людям, к самой себе. Это была не подростковая драма. Это была травма, которая отливалась в душе калёным железом, формируя ту самую ледяную, недоверчивую оболочку, что останется с ней навсегда. В один из тех серых, выцветших дней, когда внутренний туман становился невыносимым, Дельфина решила прогуляться по городу. Получить пропуск было несложно — её репутация безупречной и дисциплинированной ученицы работала на неё. Ей, Дельфине Мелтрозо, доверяли. Как минимум, знали, что она не натворит глупостей. Она вышла за ворота и вдохнула воздух, который здесь, за пределами бетонных стен, пах иначе. Она шла по небольшой, немноголюдной улочке в спальном районе, стараясь ни о чём не думать. Состояние её было странным — не безмятежным, а скорее оцепеневшим, будто она плыла сквозь сон. Тёмные волосы, обычно собранные в тугой пучок, были распущены и развевались на лёгком ветру. На глазах — большие тёмные очки. Не от солнца, которое лишь робко пробивалось сквозь тучи, и не для маскировки. Они скрывали глубокие, синеватые синяки под глазами — следы бессонных ночей, проведённых в тихих слезах. Она почти достигла поворота, ведущего к маленькому скверу, как вдруг чья-то рука с железной силой и беззвучной ловкостью обхватила её сзади, ладонь плотно прижалась к её рту, заглушая любой звук. Другой рукой её резко потянули в сторону, в узкий тёмный проулок между двумя домами. Инстинкт сработал мгновенно, ещё до того как осознание опасности дошло до мозга. Её локоть рванулся назад, в сторону рёбер нападавшего, нога готовилась ударить по голени. Но её локоть был перехвачен в полёте, а ноги ловко зажаты телом нападавшего, который прижал её к прохладной кирпичной стене. Всё произошло за долю секунды — её собственная атака была предугадана и парирована с пугающей лёгкостью. — Пытаешься использовать приёмы, которые я тебе показал, против меня же? Шёпот прозвучал прямо у неё над ухом. Низкий, знакомый до боли, с той же лёгкой насмешливой ноткой. Сердце в её груди замерло, а затем заколотилось с такой силой, что ей показалось, оно вырвется наружу. Всё тело, только что напряжённое для борьбы, мгновенно обмякло, лишившись воли. — Тайлер… — её голос, приглушённый его ладонью, прозвучал как стон. Ладонь на её губах ослабла, позволив ей повернуть голову. Она сделала это медленно, будто в замедленной съёмке, задирая подбородок, чтобы посмотреть ему в лицо. Он стоял, всё ещё прижимая её к стене своим телом. На его губах играла едва заметная кривая улыбка. — Привет, малышка. Дельфина смотрела, не веря своим глазам, пожирая взглядом каждую черту. Он выглядел… другим. Более измождённым. Высокие, резко очерченные скулы, всегда такие выразительные, теперь выдавались ещё сильнее. Пухлые, чётко очерченные губы, которые она помнила до мельчайших изгибов, были слегка растянуты в этой призрачной улыбке. Прямой, с лёгкой горбинкой нос, который она считала идеальным. И его волосы — светлые, почти белые пряди, теперь чуть длиннее, падали на лоб, скрывая часть взгляда. Но сами глаза… его голубые глаза, такие же, как у неё, смотрели на неё с той самой смесью усталой нежности и скрытой глубины, что сводила её с ума. Только сейчас в этой глубине плавало что-то новое. Или то, что ранее она не замечала. — Что… — её голос сорвался, она сглотнула ком в горле. — Что ты здесь делаешь? Он приподнял бровь, и его улыбка стала чуть шире. — Ты имеешь в виду, как я выбрался? Дельфина лишь кивнула, не в силах вымолвить больше слов. — Они идиоты, а не спецагенты, если думали, что смогут меня поймать и удержать, — произнёс он тихо. — У них не хватило ни ума, ни сил. Я был на два шага впереди ещё до того, как они начали. Она мотнула головой, словно пытаясь отогнать кошмар. — Я ничего не понимаю… Что… объясни мне, какого чёрта произошло? — её голос начал дрожать. — Фини, послушай, это всё очень сложно… — Что сложно?! — она сорвалась на полуоктаву выше. — Ты исчез! Мне говорили, что ты… что ты предатель! А я… я не верила, но всё равно… мне было так плохо! Каждую ночь! Я не могла дышать! Я ненавидела себя за то, что думала о тебе! За то, что… — она захлёбывалась словами и слезами, её трясло всё сильнее, дыхание стало прерывистым, судорожным. Он видел, как её накрывает волна паники. Его лицо на мгновение смягчилось, но тут же стало твёрдым. — Я понимаю. Но сейчас важно, чтобы ты послушалась меня. Сейчас. Возьми себя в руки. — Что? — она выдохнула, и слёзы наконец хлынули обильно по её щекам. Её трясло так, что зубы выбивали дробь. Тайлер не стал ждать. Он обхватил её, прижал к себе крепко, одной рукой придерживая её голову у своего плеча, а другой — плотно обнимая за спину, пытаясь своим весом остановить эту дрожь. — Тихо. Тихо, Фини. Всё хорошо. Я здесь. Она уткнулась лицом в ткань его куртки; её тело всё ещё содрогалось, но в его объятиях буря понемногу начала стихать, превращаясь в тихие глубокие всхлипывания. Она всё ещё ничего не понимала. Его появление, его слова — всё это было сюрреалистично, как плохой сон наяву. — Я так по тебе скучал, — прошептал он наконец; его губы почти касались её волос. Его голос потерял всю насмешку и холодность, став привычно мягким. — Я не хотел, чтобы ты так себя чувствовала. Поверь мне. Эти слова, такие простые и такие нужные, ударили по ней сильнее любых объяснений. Она замерла, слушая стук его сердца под ухом. Его тепло, его запах, его голос… всё это было таким знакомым, таким родным и таким болезненно желанным после недель ледяного одиночества. — Я не понимаю, — прошептала она уже тише. — Ничего не понимаю, Тайлер. Он немного отстранился, но его руки не отпустили её. Пальцы мягко, но неуклонно приподняли её подбородок, заставляя посмотреть прямо в его голубые глаза, такие ясные и такие непостижимые. — Фини, — сказал он с железной чёткостью. — Скажи, ты мне веришь? По её щеке скатилась ещё одна слеза. Настала тягостная, бесконечно долгая пауза. Ей было физически плохо — в груди сжималось, будто тисками, в горле стоял ком, а в животе всё холодело от противоречивых чувств. Он смотрел на неё, не моргая, считывая малейшее колебание. Мужчина слегка, почти незаметно сжал её подбородок, всё так же вглядываясь в её глаза. — Я… я тебе верю, — наконец выдохнула она. Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. Потом он наклонился и прикоснулся к её губам. Властно, но не грубо. Она замерла; её рот под его нажимом слегка разомкнулся, и она ответила робко, всё ещё находясь в состоянии шока. Его вкус был знакомым. Тайлер отстранился первым; его улыбка стала чуть шире, но глаза оставались серьёзными. — Малышка, — прошептал он, проводя большим пальцем по её мокрой щеке. — Ты не должна была через это проходить. Эти люди… они используют тебя. Как использовали меня. Они вбивают тебе в голову их правду, их убогую чёрно-белую мораль. А сами творят такое, от чего волосы дыбом встанут. Ты думаешь, Сальвадор Руис — благодетель? Он продал бы твоего отца за патроны, если бы это было выгодно. Он говорил убедительно; его слова падали прямо в её истерзанную, жаждущую объяснений душу. — Мне нужно уйти, Фини. Навсегда. И я хочу, чтобы ты пошла со мной. У нас всё будет. У нас будут деньги, свобода, любовь. Ты больше не будешь пешкой в их играх. Ты будешь королевой. Мы будем вместе. Как и должно было быть. Дельфина смотрела на него, и по её щекам, уже подсохшим, снова потекли слёзы. — Так… всё это правда? — прошептала она; её голос дрожал. — Всё, что они говорили… это правда? Её вопрос повис в воздухе между ними. Она спрашивала не для того, чтобы обвинить. Она спрашивала потому, что нуждалась в последнем, окончательном подтверждении перед тем, как сделать выбор — прыгнуть в бездну, которую он предлагал, или отшатнуться назад в знакомый ад одиночества и лжи. Лёгкая, победоносная улыбка на его лице мгновенно испарилась, сменившись холодной каменной маской. В его голубых глазах вспыхнул беспощадный блеск. Он сделал ещё один небольшой, но угрожающий шаг вперёд, окончательно прижимая её к шершавой кирпичной стене. — Всё зависит от того, что ты называешь правдой, Фини, — его голос потерял всю мягкость. — Они называют это мафией. Я называю это бизнесом. Более честным, чем их лицемерная игра в патриотов. — Ты использовал меня, — выдохнула она. — Всё это время… — Я делал тебя сильнее! — резко парировал Тайлер, его лицо приблизилось к её. — Я дал тебе всё, чего они никогда не дали бы! Знания, умения, веру в себя! А они что сделали? Внушили тебе, что ты должна быть благодарной за то, что тебя взяли из милости! Ты думаешь, Руис сделал бы из тебя кого-то, кроме пушечного мяса? Нет. А я… я видел в тебе большее. Я до сих пор вижу. — Ты видел во мне удобную дуру! — крикнула она, пытаясь вырваться, но его руки, лежащие на стене по бокам от её головы, были как тиски. — Дуру? — он фыркнул. — Дура не смогла бы выжить здесь. Дура не смогла бы стать лучшей. Я выбрал тебя, потому что ты особенная. И ты до сих пор особенная. Просто слишком упрямая, чтобы это признать. Его снисходительный тон переполнил чашу. Со всей силы она рванулась, пытаясь ударить его коленом в пах. Но он был готов. Он поймал её движение, резко схватил за плечи и с силой вдавил в стену. Воздух вырвался из её лёгких со стоном. — Не делай этого, Фини, — прошипел он, его лицо было всего в сантиметре от её. — Не заставляй меня ломать тебя. Ты мне дорога. — Отстань от меня! — она выкрикнула, извиваясь; её руки отчаянно били по его рукам, по груди, но удары были слабыми и беспорядочными. Годы тренировок казались насмешкой против его силы, опыта и абсолютного физического превосходства. Он ловил её запястья, отводил удары, будто играя с ребёнком. Каждое её движение встречалось непреодолимым сопротивлением. Тайлер легко перехватил её правую руку, скрутил за спину, прижав её тело к стене своим весом. Боль пронзила плечо. Она жалобно простонала. — Видишь? — его дыхание было горячим у неё в ухе. — Ты сильная, но не настолько. Со мной ты была бы непобедима. А против меня… ты просто девочка. Он резко развернул её и толкнул. Она не удержалась на ногах, споткнулась и упала на грязный асфальт переулка. Прежде чем она успела подняться, Тайлер был уже над ней. Одной коленкой он придавил ее грудь, лишая воздуха, а его сильные, холодные пальцы обхватили её горло. Мир поплыл перед глазами, закрутился пятнами. Она хрипела, пытаясь вдохнуть; её руки бессильно царапали его предплечья. — Ты слишком глупа, — прошептал он с каким-то странным, извращённым сожалением. — Мы могли бы быть вместе. Мы могли бы править этим миром. А ты выбираешь смерть в грязном переулке. За них. За тех, кто тебя никогда не любил. Её сознание начало меркнуть. В ушах звенело. Но где-то в глубине, в самом подкорковом инстинкте выживания, который был сильнее любви, боли и разочарования, вспыхнула искра. Её левая рука судорожно потянулась к заднему карману её джинсов — к тому самому карману, куда она по старой привычке всегда клала маленький, плоский складной нож. Её пальцы нащупали холодную металлическую пластину. Она не думала; она действовала. Одно резкое, отточенное движение — и лезвие со щелчком встало на место. Ещё одно движение — короткое, прямое вверх — в тот промежуток между их телами, который ещё оставался. Сталь вошла во плоть с глухим, влажным звуком. Тайлер замер. Его глаза широко раскрылись от шока и невыносимой боли. Давление на её горло ослабло. Он ахнул беззвучно и отпрянул, схватившись за живот, где из-под его пальцев уже проступало тёмное, быстро растущее пятно. Дельфина откатилась в сторону, судорожно глотая воздух; её горло горело. Она лежала на асфальте, сжимая в окровавленной руке маленький нож и смотрела, как человек, которого она любила, медленно оседал на землю, глядя на неё глазами, в которых смешались боль, неверие и… странное последнее понимание. Слёзы текли по её щекам не переставая. Но она не отводила взгляда; смотрела ему прямо в глаза — в эти голубые, такие знакомые и теперь наполненные ужасной агонией глаза. Он сидел, прислонившись к стене, одной рукой всё ещё сжимая живот. Его лицо побелело, дыхание стало хриплым, прерывистым. — Фини… — выдохнул он с удивлением? Горькой иронией? Она не ответила. Просто смотрела, чувствуя, как её собственное сердце разрывается на части, а внутри царит ледяная, мёртвая пустота. — Всё… всё могло быть иначе, — прошептал он, и в уголке его рта выступила алая пена. — Нет. Не могло. Ты сам всё выбрал. Он попытался улыбнуться, но получился лишь болезненный оскал. — А ты… выбрала их. Глупо… так глупо… — Я выбрала себя, — сказала Дельфина, медленно поднимаясь на ноги. Каждое движение отдавалось болью во всём теле, но боль эта была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. — Впервые в жизни. Он уже не мог говорить. Его взгляд стал стеклянным, начал терять фокус. Но в последний миг в его глазах мелькнуло что-то — не ненависть, не злоба. Что-то вроде… странного, искажённого страдания. Как будто он видел перед собой не врага, а свою самую большую, самую трагическую ошибку. Она больше не могла это видеть. Не могла смотреть, как он умирает. Всё, что она чувствовала — всю боль, всю любовь, всю ненависть, весь ужас — она собрала в один тугой комок и заперла глубоко внутри, под слой льда, который отныне должен был стать её единственной защитой. Не сказав больше ни слова, она развернулась и побежала. Не оглядываясь. Бежала по пустынным улочкам, задыхаясь от истерики, которая вырывалась наружу беззвучно, сотрясая её изнутри. Бежала прочь от того места, где только что убила своё прошлое, свою первую любовь и последние остатки наивной веры. Бежала в серый рассвет, не зная, что ждёт её впереди, но понимая одно: той Дельфины, которая плакала у фотографий родителей и верила в доброту голубых глаз, больше не существовало. Дельфина проснулась с резким, сдавленным криком. Она дёрнулась, вырываясь из плена кошмара, широко раскрыв глаза в кромешной темноте. Сердце колотилось, а в ушах стоял навязчивый звон… Это был влажный звук вхождения стали в плоть. Она судорожно вдохнула, пытаясь нащупать опору в реальности. Её взгляд метнулся по сторонам, выхватывая из мрака знакомые очертания: панорамное окно, минималистичная мебель, тумбочку с двумя кружками чая. Не переулок. Не стена. Не он. И тут движение слева. Фигура, вошедшая в комнату. — Эй, — хриплый голос прозвучал в тишине. — С тобой всё в порядке? Педри. Она резко повернула голову. В полумраке его лицо было лишь бледным пятном с тёмными впадинами глаз. Он сел рядом с ней. Дельфина судорожно приподнялась на предплечьях, её пальцы впились в прохладную ткань простыни. Ей потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы собрать рассыпавшиеся осколки восприятия. Здесь не пахло пылью и кровью. Здесь пахло чистым бельём, едва уловимо — его одеколоном. Тайлера не было. Его не было уже много лет. Это был сон. Всего лишь сон. Но такой живой, такой всепоглощающий, что каждая клетка её тела всё ещё отдавала эхом той боли, страха и леденящей пустоты. Она не могла говорить. Только дышала, коротко и прерывисто, глотая воздух, пытаясь заглушить тремор, бегущий по её рукам. Идиотка… Спецагент на двести процентов, который даже со своим прошлым разобраться не может. Педри не стал ждать ответа, а просто положил руку на её плечо. Дельфина замерла под его прикосновением. Его ладонь была тяжёлой и тёплой, настоящей в противовес призрачным ощущениям из кошмара. Каждое круговое движение его большого пальца по её ключице было медленным и успокаивающим, стирая следы ледяных пальцев, которые только что сжимали её горло во сне. — Ты в порядке? — Да, просто кошмар. Он коротко кивнул. Дельфина не смогла бы сказать больше, даже если бы захотела. В горле стоял ком, сдавленный спазмом. Она боялась, что если увидит его лицо, полное неподдельной заботы, эта хрупкая плотина внутри неё окончательно рухнет. И наружу хлынет не просто слёзы, а тот леденящий ужас, стыд и злость, которые она закопала в себе пять лет назад. — Хочешь рассказать?  Она с силой покачала головой, всё ещё не открывая глаз. Губы её дрогнули, выдав тихое, сдавленное:  — Не… Это неважно. Слова были ложью. Это было самое важное. Это был фундамент, на котором стояла вся она — треснувший, пропитанный ядом и кровью. Но рассказать? Выложить перед ним этот грязный, позорный клубок из детской влюблённости, предательства и её первого и единственного убийства? Словно раздеться догола перед ярким светом. Он увидел бы не сильного агента, не загадочную Алисию. Он увидел бы шестнадцатилетнюю дуру, обманутую монстром. Она почувствовала тошнотворный спазм в желудке. Он не настаивал. Просто вздохнул — не разочарованно, а с пониманием. И тогда произошло то, чего она не ожидала. Его рука с её плеча мягко, но неуклонно обвила её спину. И прежде чем она успела вздрогнуть или оказать сопротивление, он аккуратно, почти по-отечески, притянул её к себе, укладывая её голову себе на грудь. Она оказалась в полусидячем положении, прижатая к нему всем телом, её щека уткнулась в мягкую хлопковую ткань его футболки. Мир сузился до этого. До ритма его сердца — чуть учащённого под её ухом. До запаха — чистого белья, его кожи, лёгкого намёка на тот самый парфюм, который она так едко назвала запахом абьюзера. Теперь этот запах казался ей такой безопасной реальностью. Они были так близко, что это определённо что-то значило. Но даже сейчас она не могла думать ни о нём, ни о том, что это может значить для их хрупких, запутанных отношений. Все её мысли и чувства были отброшены назад, в тот переулок. Она снова чувствовала шершавый асфальт под спиной, холодок лезвия в ладони, влажный хлюпающий звук и… его взгляд. Не злой. Не торжествующий. Полный странного, искажённого страдания, будто в последний миг он увидел не врага, а свою самую большую ошибку. Её. В тот день ещё один голос навсегда закрепился в её сознании. Голос Тайлера. Её первой любви. Её первого убийства. Он поселился в её голове не как смутное воспоминание, а как отдельная, ядовитая сущность в тот самый день, когда сталь вошла в его плоть. Она невольно вжалась в Педри сильнее, как бы ища защиты даже от этого внутреннего голоса. Её пальцы судорожно вцепились в ткань его футболки на спине.

Он тебя не спасёт, милая. Он даже не знает, кто ты на самом деле. А если бы узнал… сбежал бы быстрее, чем от передачи в центре поля.

Футболист, почувствовав её новый, более отчаянный порыв, лишь крепче обнял её, его подбородок коснулся макушки её головы. Он что-то тихо говорил, успокаивающие бессмысленные слова, но Дельфина их почти не слышала. Она была зажата между двумя полюсами: тёплой реальностью его объятий и ядовитым шепотом в собственной голове — голосом её первой и самой страшной любви, которая не умерла, а навсегда стала частью её наказания.