Тайна Дельфины

Стопка бумаг была невысокой, но каждый лист в ней казался Дельфине проклятым. Она с почти механической точностью раскладывала их по цветным папкам на широком столе в одном из вспомогательных офисов SPV. Контрактные приложения. Финансовые отчёты за третий квартал от неназванных подрядчиков. Списки закупок канцелярии. Абсолютная, душащая рутина. Каждое движение её рук было отточено до автоматизма, но внутри кипела злость. Это её бесило. Бесило до физической тошноты. Её мозг, вышколенный для анализа угроз, взламывания кодов и многоходовых интриг, был приговорён к сортировке макулатуры. Это был не труд, а ритуал унижения. Бумага хрустела под её пальцами с таким звуком, будто это были кости. Она чувствовала, как её собственная воля, её острый ум притупляются, погружаясь в этот болотный тлен. Каждая секунда, потраченная на эту никчёмность, была украдена у настоящего дела. У тех, кто ждал, чьи жизни тикали, как секундомер на мине. И, конечно, её мысли, вырвавшись из плена скучных колонок цифр, устремились в единственно важное русло. К папке «Пропавшие». К фотографиям, которые она знала наизусть. Долорес Альберти. Улыбка с хитринкой. Восемнадцать лет. Один из последних, кто видел её живой — Ламин Ямаль в его нелепом бархатном пиджаке. Но Ламин, как выяснилось, был всего лишь мухой, попавшей в паутину. Он щеголял знаниями о подобных вечеринках, но сам брезгливо морщился, называя это «для уродов». Была ли Долорес одной из тех, кого заманили на такую виллу? Или её путь оказался короче, страшнее? Дельфина мысленно прокручивала карту связей, висящую у неё в голове. Сальседо в центре. От него лучи — к Ламину и другим футболистам (приманка, реклама), к бизнес-партнёрам из списка (деньги, логистика), к анонимным гостям (потребители). И отдельный, самый тёмный луч — к пропавшим девушкам. Но как именно он работал? Вербовка? Похищение? Был ли это элитный бордель, как думал Тайлер, или нечто более изощрённое — клуб по интересам для тех, чьи аппетиты выходили за рамки даже платных услуг? Она клала очередной отчёт в папку с синей полосой, а в голове продолжала раскладывать по полочкам улики. Сальседо проверял её. Способна ли она стать звеном в цепочке? Захочет ли она стать потребителем? Это будет её крещением. И её шансом увидеть механизм изнутри. Но кого привести? Мысль о том, чтобы втянуть в эту мясорубку невинного человека, даже под прикрытием, вызывала у неё спазм в желудке. Это была та самая грань, переступив которую она действительно становилась бы одной из «мерзких богачек». Но и отказаться, проигнорировать приглашение — значит похоронить единственную ниточку и отдать Сальседо и его клиентам ещё несколько месяцев безнаказанности. За которые пропадёт ещё одна Долорес. И ещё одна. Она резко вложила последний лист в папку, с силой захлопнув её. Звук громко хлопнул в тишине кабинета. Рутина была закончена. Адреналин, сдавленный и вынужденный бездействовать, снова заструился по венам. Они где-то там. Прямо сейчас. Может, в подвале какой-нибудь виллы за городом. Может, в трюме яхты, идущей в международные воды. Девушки с другими именами, но с тем же страхом в глазах. И пока она тут перекладывала бумаги, чья-то воля ломала их. Чьи-то руки причиняли боль. А система, частью которой был даже этот проклятый офис SPV, молчала, потому что раскрытие такого скандала било бы по репутации клуба, города, страны. Потому что враги были слишком влиятельны, а жертвы — слишком никчемны. Дельфина швырнула последнюю папку на стол и схватила телефон. Экран холодно блеснул ей в лицо. Она перевернула его, большим пальцем листая историю сообщений. Там, в цепочке с именем «Серхио», висело несколько её последних сообщений.

«Есть обновление по делу. Встречаемся?»

«Кайо, нужно обсудить стратегию на субботу. Срочно.»

«Ты где?»

Рядом с каждым — холодный, безразличный значок: «Не прочитано». Раздражение, копившееся часами, прорвалось, как гнойник. Если бюрократическая работа бесила своей бессмысленностью, то это молчание злило предательством другого рода. Не просто коллегиальным, а почти… личным. На них двоих лежала эта гиря. Не на сеньоре Руисе, отдававшем приказы из кабинета. Не на том хаме с жвачкой в оперативном отделе. На них. На Кайо и на ней. Они были двумя сторонами одного щита. Без его поддержки, без его холодного, иногда раздражающего, но всегда точного анализа, она была слепа. Она могла наломать дров, пойти не тем путём, спровоцировать катастрофу. А вместе они были гораздо сильнее. Ответственность была разделена пополам, но чувствовалась всей тяжестью на её плечах. Потому что пока он молчал, время текло. И оно текло не в их пользу. Оно текло в пользу тех, у кого были виллы, яхты и безграничная уверенность в своей безнаказанности. Каждый час тишины со стороны Кайо был часом, когда они теряли преимущество. Часом, который мог стоить кому-то жизни. — Что с тобой, чёрт возьми? — прошипела она в пустоту, сжимая телефон так, что корпус затрещал. Было ли это очередным проявлением их странной мужской солидарности? Но это не было на него похоже. Или в его жизни что-то случилось? Вспомнился тот странный, скомканный ночной звонок. Что-то было не так. Но её рациональная часть тут же отмела возможность бытовой проблемы. Они были агентами. Их личное не имело значения. Их дело было всем. На столе завибрировал и тихо загудел телефон. Дельфина вздрогнула; её сердце на мгновение ёкнуло. Наконец-то! Она почти выхватила устройство; палец уже потянулся к экрану, чтобы разблокировать и прочитать долгожданный ответ от Кайо. Но на экране блокировки светилось другое имя. Педри. Она замерла. Разочарование, острое и колючее, сменилось странным, сложным чувством. Она открыла сообщение. «Так что думаешь?» Дельфина поджала губы. Уже третий день. Третий день этот настойчивый футболист пытался её «вызволить» из её же жизни. «Выпить кофе», «просто пройтись», «посмотреть, как тренируются ребята из второй команды». И самое отвратительное было в том, что где-то в самой глубине, под толщей усталости, раздражения и страха, у неё была какая-то дикая, иррациональная мысль: а почему бы и нет? С удовольствием. Вырваться из этой тюрьмы бумаг, подышать южным воздухом, послушать его неторопливые рассказы ни о чём, посмеяться над какой-нибудь глупостью. Просто побыть обычной девушкой с симпатичным парнем. Но тут же, как удар хлыста, приходило холодное: Зачем? Зачем ей это? Эта иллюзия нормальности была самым опасным наркотиком. Она расслабляла, затуманивала бдительность, заставляла забыть, кто она и что на неё взвалено. Каждая минута, потраченная на «просто пройтись», была минутой, украденной у Долорес Альберти. У всех тех, чьи имена могли появиться в папке «Пропавшие» завтра. Она вздохнула и, почти против своей воли, набрала ответ. Пальцы будто сами выводили слова, которые были правдой, но лишь самой верхней её частью.

«Я не знаю, я еще у родителей :( »

Ответ пришёл почти мгновенно. «Скучаешь? Или они достали? :)»

«И то, и другое, наверное. Мама вечно переживает, папа спрашивает про работу»

«Знакомо. У меня тоже вечный допрос. Будто я не сам больше всех переживаю» Он делился. По-настоящему. Не пытался блеснуть, просто нашёл точку соприкосновения в этом всеобщем родительском «допросе». Это было… нормально. Пронзительно нормально. «А ты что им говоришь?»

«Говорю, что тренировки проходят хорошо. А сам думаю о том, что можно было сделать лучше. Бесконечно. Это замкнутый круг»

Она понимала давление. «Знаешь, иногда нужно просто выключить голову. Хотя бы на час» Он написал это следом, и в этих словах прозвучала не просьба, а скорее предложение. Приглашение в свой мир, где выходом была не бумажная работа, а простая прогулка. Дельфина смотрела на экран. Её пальцы замерли над клавиатурой. Внутри бушевала война. Одна часть кричала: «Опасность! Отвлечение! Предательство долга!» Другая, тихая и измученная, шептала: «Всего на час. Один час, чтобы не быть Дельфиной Мелтрозо. Чтобы перестать чувствовать эту тяжесть».

«Боюсь, моя голова не выключается. Даже когда должна»

«Тем более причина. Я, например, знаю одно место. Там нет родителей, журналистов. Только море, ветер и, возможно, неплохой кофе. Проверено» Он не уговаривал. Он предлагал спасение. И в его словах не было намёка на флирт или корысть. Было понимание. То самое, которое она уловила в ту ночь, когда он держал её, трясущуюся от кошмара. Дельфина закрыла глаза. Перед мысленным взором снова проплыли лица из папки. Они были бледными, размытыми. А голос Педри в сообщениях был чётким, тёплым, настоящим. Это было малодушие. Это была слабость. И чёрт с ним.

«А где это волшебное место?»

Она набрала это и, отправляя сообщение, почувствовала, как камень вины тут же упал ей на сердце, а вместе с ним — и странное, лёгкое головокружение. Но такое сладкое.

***

Дельфина до последнего сопротивлялась. Её ум лихорадочно искал причины, логичные, железобетонные, почему она не должна идти. И они находились. Во-первых, профессиональная этика. Свидание (а это было бы именно свидание, как ни крути) с объектом расследования, пусть и косвенным, с человеком, чье имя всё ещё висело в её мысленной схеме. Это был конфликт интересов. Неприемлемый. Во-вторых, безопасность легенды. Алисия Кастро, дочь влиятельного бизнесмена, могла бы позволить себе такой флирт. Но каждая лишняя встреча — это риск провала. Новые вопросы, новые детали, которые нужно помнить и согласовывать. Её легенда была хрупкой, как стекло, и Педри, с его наблюдательностью, мог невольно надавить на трещину. В-третьих, элементарная осторожность. Он был частью этого мира. Мира «Барсы», вечеринок, Сальседо. Его внезапный, упорный интерес мог быть не таким уж и спонтанным. Что, если это проверка? Что, если кто-то намекнул ему присмотреться к странной стажёрке? Всё было возможно. И, наконец, время. У неё было чуть больше недели. Приглашение. Нужно было думать о ней, планировать, искать ту самую «подружку». Каждая минута, потраченная не на дело, была преступлением. Она убеждала себя в этом, строя в голове крепость из логических аргументов. Но глубоко внутри, под всеми этими разумными слоями, шевелился настоящий, примитивный страх. Не перед ним. Перед собой. Перед тем, что она может там на секунду забыть, кто она. Ослабить хватку. Позволить этому тёплому, понимающему взгляду растопить лёд вокруг её сердца. И это было страшнее любой оперативной угрозы. Потому что если лёд растает, наружу вырвется всё: и боль от Тайлера, и одиночество, и усталость, и та чудовищная тяжесть, которую она тащила на своих плечах. Она могла развалиться на части прямо перед ним. И этого она боялась больше всего. Казалось, сама вселенная встала на сторону её разума, посылая знаки. Когда она, уже собравшись и выйдя на улицу, попыталась вызвать такси, приложение выдало ошибку. Неподалёку начался внезапный короткий ливень, заставивший её спрятаться под козырьком и промочить ноги. Потом она вспомнила, что оставила на столе в SPV блокнот с важными заметками по делу — нужно было вернуться. Каждая мелочь кричала:  «Останься! Не иди! Это ошибка!» Но часы неумолимо двигались вперёд. До встречи оставалось меньше получаса. А слиться в последний момент, не ответив, просто оставив его ждать… Это было уже не логично. Это было по-хамски. Грубо. Некрасиво. И Дельфина, вопреки всему, что в неё вдалбливали, не была такой. В её мире, где ложь была валютой, а предательство — инструментом, странным образом сохранились какие-то дикие, атавистические понятия о простой человеческой порядочности. Она дала негласное согласие, приняв координаты. Отступать теперь было бы низко. Даже по отношению к потенциально опасному объекту. Особенно по отношению к нему — тому, кто видел её с разбитым сердцем и не отвернулся. И какой бы хладнокровной, какой бы стальной она ни пыталась казаться в зеркале, поправляя прядь волос под напором ветра, она не была такой. Под слоями легенд, под броней принципов билось сердце двадцатиоднолетней девушки. Девушки, которая боялась, уставала и, чёрт возьми, хотела просто выпить тот самый неплохой кофе, глядя на море с кем-то, кто смотрел на неё не как на инструмент или угрозу, а просто как на… человека. Как на девушку. Это было слабостью. Это была её ахиллесова пята. И она, стиснув зубы, шагнула в это уязвимое место, направляясь к назначенному месту, чувствуя, как с каждым шагом крепость логических доводов рушится, оставляя лишь этот простой, пугающий трепет ожидания и тихий, предательский голос надежды, который она так отчаянно пыталась заглушить. Добежать до набережной она не успела. Да и не побежала бы. Она пришла ровно в назначенное время, с холодным лицом и сжатыми в кулак руками в карманах лёгкой ветровки. Он уже был там. Просто стоял у парапета, прислонившись к нему спиной и глядя не на море, а в сторону, откуда должна была появиться она. Когда её силуэт появился из вечерних сумерек, его лицо озарилось торжествующей улыбкой. — Я начал думать, что ты всё-таки передумала, — сказал он, когда расстояние между ними сократилось до пары метров. — Я почти передумала, — ответила она честно, не в силах и не желая строить из себя лёгкую и беззаботную. — Много раз. Он принял это как факт, кивнув снова. — Но пришла. Спасибо. Пойдём? Вечер был прохладным, ветер с моря гнал по воде рябь и трепал её непослушные волосы. Шум прибоя и далёкие крики чаек заполняли неловкое молчание. — Так где же твоё волшебное место с кофе? — спросила она наконец, больше чтобы разрядить обстановку, чем из интереса. — Впереди, — он махнул рукой куда-то в сторону пляжа, где угадывались огоньки небольшой барашка. — Но, если честно, кофе там как раз средний. Зато вид… он того стоит. И там нет никого в это время. Они шли молча ещё несколько минут. Напряжение понемногу начало таять, растворяясь в монотонном шуме волн и ритме шагов. И тут он задал вопрос, от которого она внутренне сжалась. — Почему почти передумала? Кроме родителей, я имею в виду. Дельфина устремила взгляд на темнеющий горизонт. Что сказать? Правду? Невозможно. Легенду? Звучало бы фальшиво. — У меня в голове сейчас… один большой проект. Он занимает все мои мысли. И любое отвлечение кажется предательством. По отношению к проекту. И к людям, которые на меня надеются. Она говорила завуалированно, но это была самая чистая правда, которую она могла позволить. — Для университета? — Ага. Педри не ответил сразу. Казалось, он обдумывает её слова, пропуская их через свой внутренний фильтр. — Понимаешь, у меня бывает похожее, — начал он медленно. — Перед важным матчем. Весь мир сужается до поля, до тактики, до этого одного гола, который нужно забить. И кажется, что всё остальное — музыка, разговоры, даже сон — это предательство по отношению к делу. Но однажды один врач сказал мне: если мышцы не отдыхают, они рвутся. С головой, наверное, то же самое. Твой проект… он не сбежит за час. — А если сбежит? Если за этот час что-то пойдет не так? — Ты не бог, чтобы всё удерживать. Только человек. Тем более, даже если провалишь, конец света не случится. От тебя же не зависят жизни людей, правда? — произнес он с легкой усмешкой. Девушка резко поджала губы, будто ей в рот попала горечь. Именно так. Именно так оно и было. Мысль ударила, как молоток по наковальне. От неё зависели жизни. Долорес и другие. Её сердце, и без того сжатое в тисках тревоги, начало колотиться с такой силой, что она боялась, он услышит его стук сквозь шум моря. Она чувствовала, как по спине пробегают ледяные мурашки. Но она не моргнула. Не отвела взгляд. Вместо этого она нервно, коротко хмыкнула, сделав вид, что его наивность смешна. — Ты прям меня успокоил. Спасибо, теперь я точно буду спать спокойно, — парировала она, стараясь, чтобы сарказм в голосе звучал легко, а не язвительно. Педри фыркнул, приняв её ответ за игру. — Стараюсь. Но если серьёзно… мне интересно. Ты такая… — он замялся, подбирая слово. — Загадочная. Я почти ничего о тебе не знаю… Кто ты вообще такая, Алисия Кастро? — Обычная девушка, — отмахнулась она, ускоряя шаг. — Скучная биография. Родилась, выросла, учусь. — Не верю, — он догнал её, шагая рядом. Его плечо почти касалось её плеча. — Скучные люди не бродят ночами босиком по проезжей части. Расскажи хоть что-нибудь. Про детство. Где выросла? Детство. Академия. Серые стены, запах пороха и пота, боль отбитых кулаков и слёзы, которые нужно было глотать. Родители — две улыбающиеся фотографии на тумбочке. — В Барселоне, — сказала она, намеренно делая голос ровным и немного отстранённым. — Мои родители... достаточно обеспечены, ты знаешь. У меня было всё, что можно купить за деньги: хорошие школы, репетиторы, поездки за границу. Они старались дать мне всё, что, по их мнению, требовалось для «правильного» старта. Она сделала паузу, наблюдая, как где-то вдали мерцает огонёк на воде. — Но близости... той самой, о которой пишут в книгах, не было. Папа видел во мне скорее продолжение семейного дела, инвестицию. Мама... мама беспокоилась о том, чтобы всё выглядело безупречно: мои оценки, мои манеры, мои знакомства. Мы жили под одной крышей, но в параллельных мирах. Их любовь была... как дорогой подарок в красивой упаковке. Безупречно, но без тепла от руки, которая его дарит. Она говорила спокойно, аналитично, как если бы описывала чужую семью. Это был удобный образ: достаточно правдоподобный для дочери бизнесмена, достаточно холодный, чтобы объяснить её отстранённость, и достаточно безопасный, чтобы не вызывать лишних вопросов о реальном, кровавом прошлом. И отчасти это было правдой. Так она и ощущала себя в академии. — И ты... злилась на них за это? — осторожно спросил Гонсалес. Дельфина пожала плечами, её рука слегка коснулась его в темноте. — Не то чтобы злилась. Скорее, приняла как данность. У них были свои представления о жизни, у меня формировались свои. Мы научились существовать рядом, не мешая друг другу. Это не трагедия. Просто... реальность. Многие так живут. Она посмотрела на него, и в её глазах, отражавших далёкие огни, не было ни обиды, ни тоски. Только та самая усталая, взрослая ясность, которая заставляла её выглядеть старше своих лет. — Я им очень благодарна. Не за вещи или возможности, хотя и за это тоже. А за то, что дали мне прочный фундамент. Я ни в чём не нуждалась. Никогда не знала, что такое голод, холод или неуверенность в завтрашнем дне. Они оградили меня от всего, что могло бы сломать меня в детстве. И в этом была их любовь. Пусть не та, о которой мечтают, но настоящая. Они сделали меня сильной, даже не стремясь к этому. Они дали мне роскошь не бороться за выживание, а сразу начать бороться за что-то большее. И за это... за это я им благодарна по-настоящему. Они нашли свободный столик у самого края открытой террасы, защищённой от ветра невысоким стеклянным ограждением. Перед ними расстилалась бездонная тёмная гладь ночного моря, прерываемая лишь цепочками золотых бликов от огней набережной и редкими огоньками судов на горизонте. Дельфина опустилась в кресло, и её плечи, незаметно для неё самой, слегка опустились, будто с них свалилась тонкая, но невыносимая ноша. Она молча смотрела на воду, позволяя редким, робким мыслям течь так же лениво и бесцельно, как волны внизу. Это было странное, почти забытое чувство — просто сидеть. Не анализировать угрозы, не строить легенды, не прокручивать в голове детали дела. Просто быть. Дышать солёным воздухом, слушать приглушённый гул волн и далёкую музыку из бара. Ей редко, до мучительной редкости, удавалось вот так отвлечься. Обычно её отдыхом была изнуряющая пробежка или сон, в котором всё равно снились кошмары. А это… это было иное. Безопасная тишина. Она жила в таком чудесном городе и даже не замечала этого. Девушка почувствовала на себе его взгляд и медленно повернула голову. Педри не смотрел на море. Он смотрел на неё. Его тёмные глаза в полумраке казались ещё глубже, и в них не было ни оценивающего блеска, как у Ламина, ни хищного интереса, как у Сальседо. В них читалось внимание к ней самой. Он любовался не её внешностью в привычном смысле, а, казалось, самой картиной: её отрешённым профилем на фоне ночи, тем, как свет от гирлянды выхватывал прядь её светлых волос, как она наконец позволила маске на лице слегка растаять, обнажив усталую, но мирную задумчивость. Она не смутилась и не отвернулась. Просто встретила его взгляд, и уголки её губ дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но и не было гримасой отторжения. Это был просто контакт. Признание того, что они видят друг друга. — Красиво, — просто сказала она, кидая взгляд в сторону моря, чтобы разрядить тишину, которая вдруг стала слишком насыщенной. — Да, — согласился он, но его взгляд не сразу последовал за её жестом. Потом он всё же перевёл глаза на горизонт. — И пейзаж тоже красивый. К ним подошёл официант, прервав этот миг. Он протянул им меню. Дельфина машинально открыла одну из кожаных книжечек, пробегая глазами по списку кофе, коктейлей и десертов. — Что будешь? — спросил парень, уже изучая свою. — Я, наверное, возьму капучино. Хотя после вечерней тренировки это может быть не лучшим выбором. — Я буду... чай, — неожиданно для себя предложила она, закрывая меню. — Что-нибудь травяное. Ромашковый, например? Он приподнял брови, а потом улыбнулся. — Чай? Серьёзно? Я тебя за кофе вёл. — Кофе только будоражит, — ответила она, пожимая плечами. В ней и так было слишком много будоражащего внутри. Ей хотелось не взбодриться, а наоборот, чуть успокоиться, закрепить это хрупкое состояние покоя, которое она нашла у моря. — А тут... располагает к чему-то спокойному. Он посмотрел на неё ещё секунду, а потом кивнул. — Знаешь что? Тоже возьму чай. Что там у них есть... «Вечерний бриз»? С мятой, просто класс. Попробуем. Он сделал заказ официанту, и через несколько минут перед ними поставили два высоких стеклянных бокала, в которых поднимался лёгкий пар от янтарной жидкости с листиками мяты и долькой лимона. Дельфина обхватила бокал ладонями, чувствуя, как приятное тепло проникает в кожу. Она сделала маленький глоток. На вкус напиток был тёплым, травянистым, успокаивающим. — Неплохо. — А ты, я смотрю, жёсткий критик, — усмехнулся он, отпивая из своего бокала и наблюдая, как девушка снова делает небольшой, оценивающий глоток. — Просто обычно вкус еды или напитка — это последнее, на что обращаешь внимание. Он кивнул, понимая. — Значит, миссия «выключить голову» частично выполнена? — Частично, — она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Потом, после паузы, повернулась к нему, оперевшись подбородком на сцепленные пальцы. Её голубые глаза в свете свечи на столе стали пронзительно ясными. — А у тебя часто получается выключать голову? Вне поля, я имею в виду. Ты же, наверное, постоянно на виду. Как ты с этим... уживаешься? И не только с прессой, а с... личной жизнью, например? Вопрос был задан спокойно, почти по-дружески, но Дельфина чувствовала, как внутри всё натягивается, как струна. Педри замер на секунду, и она заметила, как по его скулам пробежал лёгкий румянец. Он опустил взгляд, покручивая бокал в руках. — С личной жизнью... сложно, — начал он с некоторой неохотой. — Я в общем-то не… Слушай, надеюсь, тебя это не сильно оттолкнёт, но... Она приподняла бровь. — Что? Ты девственник? — вырвалось у неё с непроизвольной усмешкой. Гонсалес фыркнул, подняв на неё взгляд. — Скорее уж наоборот, — он смущённо провёл рукой по затылку, избегая её взгляда. — Проблема, наверное, как раз в том, что... это всё слишком легко даётся. Знакомства, приглашения, внимание... и, ну, последующее. Иногда даже не нужно особо стараться. Были подружки. Так, на одну ночь или на пару недель. Не то чтобы я специально искал что-то мимолётное, но так часто получалось. А вот настоящих, серьёзных отношений... как-то никогда не складывалось. Не потому что не хотел, я правда пытался, но либо я пропадал в тренировках и перелётах, и девушке это надоедало. Либо... — он запнулся. — Либо оказывалось, что интересовал я её не особо, а больше — мой статус, возможность покрасоваться или что-то ещё. После пары таких историй как-то... и сам стал относиться ко всему проще. А потом и вовсе охладел ко всей этой истории. Стало казаться, что всё это какая-то игра по чужим правилам, в которой я вечно играю не свою роль. В его словах не было бахвальства, только усталая констатация факта. Одиночество, знакомое ей, но в другом, золотом ключе. — Это, в принципе, в стиле футболистов, — заметила она. — Красивая картинка, много внимания, лёгкие связи. — Не все футболисты такие, — попытался он защитить своих товарищей, но без особого энтузиазма. — Ну, ты, судя по всему, именно такой, — парировала она. — Мы снова говорим про стереотипы? Дельфина вздохнула, отводя взгляд к морю. Потом снова повернулась к нему, и её лицо стало серьёзным. — Нет. Я не осуждаю. У каждого своя история, — она сделала паузу, чтобы её следующие слова прозвучали абсолютно чётко, без возможности двойного толкования. — Но я просто хочу, чтобы ты понимал. Прямо сейчас. Я не та девушка, которую можно трахнуть и бросить. Я не та, с кем можно «просто потусоваться» пару недель, пока не надоест. И я не та, с кем можно играть в игры. Это было достаточно забавно — слышать учавствовать в «чужой игре», когда именно она, Дельфина, была живым воплощением актёрской игры, где каждая реплика, каждый взгляд были частью тщательно выверенного сценария. Ирония ситуации щекотала где-то на задворках сознания, но сейчас важно было другое. Важны были его слова, которые звучали... пугающе искренне. Он развёл руками, словно сдаваясь перед очевидностью. — Хочу, чтобы ты знала. Ты мне правда нравишься. Наверное, это звучит как громкие слова от парня, который только что признался в куче мимолётных связей, но... со мной никогда такого не происходило, — он посмотрел на неё прямо, и в его тёмных глазах не было ни игры, ни желания произвести впечатление. Была лишь смущённая, но непоколебимая ясность. — Ты сводишь меня с ума, Алисия. Не в том смысле, что я не могу думать ни о чём другом, а в том смысле, что я... не понимаю, что делать. Все привычные схемы не работают. Я не знаю, как к тебе подступиться, кроме как вот так, напрямую и, наверное, очень глупо. Дельфина слушала, и внутри неё бушевала буря. Но сердце — то самое предательское сердце, которое она так старалась заковать в лёд, — отозвалось на его слова глухим, болезненным стуком. Ей хотелось поверить. О, как ей хотелось поверить в эту простую, честную симпатию. Но она не могла. Не сейчас. Не когда на кону было нечто большее, чем её чувства. Она опустила глаза, её пальцы судорожно сжались вокруг почти остывшего бокала. — Педри, — её голос прозвучал тихо. — Сейчас... не то время. Это было бы нечестно. По отношению к тебе в первую очередь. Она сказала это, чувствуя, как каждое слово режет её изнутри острее любого ножа. Это была правда, но не вся. Правда была ещё страшнее. Парень замер на секунду, потом медленно кивнул. На его лице не появилось ни обиды, ни разочарования. Было что-то вроде... понимания. Того самого взрослого понимания, которое она иногда ловила в его взгляде. — Я всё прекрасно понимаю, — сказал он. Потом поднялся. — Прости. Мне нужна минутка. Он развернулся и отошёл к самому краю террасы, к невысоким перилам из тёмного дерева. Оперся на них локтями, уткнувшись взглядом в бескрайнюю тёмную пустоту моря. Его спина казалась чуть ссутуленной под невидимой тяжестью. Дельфина сидела и смотрела на него, чувствуя себя последней дрянью. Она отвергла его, прикрываясь… непонятно чем, когда на самом деле отталкивала из-за страха — страха за него, страха за себя, страха перед тем хаосом, который могла принести в его жизнь её настоящая сущность. Она не имела права на это, однако… Дельфина встала и почти не думая пошла за ним. Она остановилась рядом, тоже оперлась на перила и посмотрела в ту же темноту. Какое-то время они молчали. Шум прибоя внизу заполнял пространство между ними. — Прости, — наконец сказала она, не глядя на него. — Иногда мне кажется, что я в аду. И что любой, кто попытается подойти ближе, обожжётся. Он не ответил сразу, лишь слегка повернулся к ней, его плечо теперь почти касалось её плеча. — Ад бывает разным, — тихо произнёс Педри. — Иногда он — в одиночестве, даже если вокруг толпа. Иногда — в чувстве, что ты несёшь что-то такое, с чем никто не должен столкнуться. Она вздрогнула; его слова попали в самую точку с пугающей точностью. — Да, — просто выдохнула девушка. — Именно так. — И ты думаешь, что, оттолкнув всех, ты их защищаешь? — Я знаю, что защищаю, — её голос стал твёрже. — Ты не представляешь, что со мной происходит. Что может произойти, если я... расслаблюсь. Если позволю кому-то войти. — Может быть, дело в тебе и в твоём страхе перед тем, что случится, если этот кто-то увидит тебя настоящую, — он сделал маленькую паузу. — Если это вообще правда. Потому что близости с Ламина, судя по всему, ты не пугалась. Удар был точным и жёстким. Он вытащил на свет тот самый противоречивый факт, который не давал ему покоя. Дельфина не могла одновременно быть хрупкой девушкой, боящейся впустить кого-либо, и той, кто висел на плече у Ламина у всех на виду. Девушка резко выдохнула, будто её ударили в солнечное сплетение. Она на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями и собирая осколки легенды в новую, правдивую на данный момент картину. — То, что было с Ламином... — начала она, глядя куда-то в темноту за его спиной. — Это было минутное помутнение. Глупость. Попытка вписаться в этот... мир, который, как мне казалось, может заглушить всё остальное. Это было побегом, а не близостью. С ним не было ничего настоящего. Только громкая музыка, пустые взгляды и... чувство, что я растворяюсь в чужой роли. И это было в тысячу раз страшнее, чем одиночество. Она посмотрела на него. — А с тобой... с тобой всё по-другому. Ты не пытаешься меня оглушить. Ты... видишь тишину, и это пугает куда больше. Потому что в тишине слышно всё. И мне страшно, что ты услышишь что-то такое, от чего захочешь сбежать. Педри слушал, не перебивая, впитывая каждое слово. Когда она замолчала, он медленно покачал головой. — Ты переоцениваешь мою трусость и недооцениваешь свою способность различать, где фальшь, а где — нет. Всё это... — он жестом обозначил пространство между ними. — Вот эта вот попытка оттолкнуть меня из лучших побуждений... это похоже на попытку защитить себя. Или на что-то очень к ней близкое. Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до минимума. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — А что, если я не хочу убегать? — прошептал он. — Что, если я устал от всего этого гламурного, громкого вранья и хочу... вот этой самой тишины? Даже если в ней будут слышны страшные вещи? Дельфина смотрела на него, и её дыхание стало прерывистым. Все предостережения, все страхи вдруг показались такими хрупкими перед этой простой, невероятной смелостью. — Ты не понимаешь, на что подписываешься, — выдохнула она. — Может, и не понимаю. Но я хочу попробовать. Если, конечно... — он запнулся. — Если я тебе хоть немного небезразличен. Не как футболист, а просто как... я. Молчание повисло между ними, наполненное только рокотом волн и гулким стуком её сердца в ушах. Она больше не могла врать. Не здесь. Не ему. — Ты мне нравишься. Слишком нравишься. Именно поэтому я и пытаюсь тебя оттолкнуть. Потому что чем больше ты мне нравишься, тем страшнее мне становится. На его лице расцвела медленная, сдержанная, но невероятно тёплая улыбка. В ней не было торжества; только глубокая, бездонная благодарность и облегчение. — Значит, у нас есть общая проблема, — сказал он тихо. — Потому что чем больше ты меня отталкиваешь, тем больше я понимаю, что не хочу никуда уходить. Они стояли плечом к плечу, глядя на тёмное бескрайнее море. Но теперь между ними не было неловкой пустоты. Было это тихое новое понимание, висящее в воздухе как обещание. Он повернул голову, смотря на её профиль, озарённый мягким светом с террасы. Потом, не говоря ни слова, медленно наклонился. Его губы коснулись её щеки лёгким, почти невесомым прикосновением, полным такой нежности, что у неё внутри всё перевернулось. Она не отстранилась. Закрыла глаза, позволив этому мимолётному, хрупкому теплу растопить ещё один осколок льда вокруг её сердца. А в ответ её пальцы, лежавшие на холодном дереве перил, сами нашли его руку и сжали её — слабо, неуверенно, но это был ответ. Тепло от его губ на щеке было как точка света в кромешной тьме. Оно не испарялось, а, наоборот, разливалось, согревая кожу, проникая глубже, к самым закоченевшим, спрятанным уголкам её души. В этом жесте не было требования, не было попытки завладеть. Было лишь предложение: я здесь. И это предложение оказалось сильнее всех её страхов, сильнее голоса долга, шептавшего об опасности, сильнее даже призрака Тайлера, который на секунду замер в её сознании, будто наблюдая. Дельфина открыла глаза. Его лицо было так близко. Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах читалась тревога — не за себя, а за неё. Боится ли она, что он переступил черту? Возможно.  Но отступать она точно не собиралась. Её сердце колотилось быстрее, выбивая дикий ритм. Она отпустила его руку. Но не для того, чтобы оттолкнуть. Её ладонь поднялась, медленно, будто против собственной воли, и прикоснулась к его щеке. Кожа была тёплой, немного шершавой от выбивающихся волосков щетины. Он замер, не двигаясь, позволяя ей вести. Её взгляд скользнул с его глаз на губы, потом снова вернулся к глазам. И тогда она сама наклонилась. Первое касание было таким же лёгким, как его поцелуй в щеку. Её губы лишь коснулись его уголка рта неуверенно, почти вопросительно. Она словно проверяла: а вдруг всё это сон? Вдруг она сейчас очнётся в своём кабинете за стопкой бумаг? Но он был реален. Его дыхание смешалось с её дыханием. И он ответил. Не бросился в омут, не пытался взять под контроль. Он просто ответил на её движение, слегка повернув голову и позволив их губам встретиться полностью. И вот тогда это случилось. Это был не взрыв страсти, как в её первых фантазиях с Тайлером. Это было скорее медленное погружение. Как будто она наконец разрешила себе сделать глоток воды после долгой, изнурительной жажды. Его губы были мягкими и очень горячими. Он не спешил, словно давая ей время привыкнуть. Её рука соскользнула с его щеки на шею, пальцы вцепились в короткие волосы на его затылке уже не слабо, а с отчаянной силой, будто он был её единственной опорой в этом внезапно потерявшем устойчивость мире. Он ответил тем же, обвив её талию и притянув ближе, стерев последние сантиметры между ними. Теперь они касались друг друга всей длиной тела, и она чувствовала его тепло, его силу и учащённое сердцебиение, которое казалось стучало в унисон с её собственным. Поцелуй углублялся, теряя первоначальную осторожность, но не теряя нежности. В нём была жажда — долгая, выстраданная жажда обоих по чему-то настоящему, что не имело ничего общего с фальшью окружающего мира. Его язык коснулся её губ, прося разрешения, и она поддалась. Она забыла всё. Дело. Сальседо. Пропавшие девушки. Даже про свой собственный страх. Было только это: шум моря где-то вдалеке, тёплые руки, держащие её так крепко и так бережно, и этот бесконечный, спасительный поцелуй, который был не побегом, а возвращением. Возвращением к чему-то, в существование чего она уже почти перестала верить.