Тайна Дельфины

Каждый из нас когда-нибудь испытывал смешанные чувства. Когда парень, который нравится, говорит что-то обидное, но ты всё равно глупо улыбаешься. Когда работа бесит до зубовного скрежета, но ты всё равно гордишься тем, что делаешь. Когда подруга рассказывает о своём счастье, а ты одновременно и искренне рада за неё, и завидуешь до тошноты. Когда родители душат заботой, и ты разрываешься между желанием вырваться и острой потребностью в их тепле. Обычная жизнь. Обычные люди. Обычные противоречия. Дельфина была бы счастлива испытывать хоть что-то из этого списка. Простую, человеческую, бытовую раздвоенность. Чтобы самой большой проблемой было то, что парень не перезвонил, подруга увела ухажёра, а начальник накричал за опоздание. Чтобы можно было выплакаться за бокалом вина и забыть обо всём наутро. Но жизнь распорядилась иначе. Жестоко, бесповоротно, не спрашивая согласия. В Академии готовили к разным сценариям. К тому, что придётся смотреть в глаза человеку, которого ты через минуту убьёшь. К тому, что свои могут в любой момент оказаться чужими. К тому, что боль — это просто сигнал в мозге, который нужно уметь игнорировать. Инструкторы годами вбивали им в головы: чувства — это роскошь, которую агент не может себе позволить. Эта муштра началась в том возрасте, когда обычные дети ещё верят в чудеса. Их учили стрелять, не целясь, и убивать, не моргая. Лгать, не краснея, и выдерживать пытки, сохраняя ясный рассудок. Молчать под наркозом и улыбаться, когда внутри всё горит. Им вдалбливали, что тело — это лишь инструмент, эмоции — помеха, а жалость — смертельный грех. И в целом это можно было пережить. Можно было настроиться, отключить лишнее, превратиться в механизм. Ведь за каждым заданием следовало возвращение на базу, горячий душ, несколько часов сна и чувство выполненного долга. У всего были цель, смысл и оправдание. Но сейчас всё было иначе. Она смотрела, как издеваются над девушкой. Как бьют ботинком по лицу, как заставляют лизать грязь, как смеются над её унижением. И ничего не могла сделать. Ничего. Потому что стоило ей дернуться, вмешаться, проявить хоть каплю сострадания — и всё рухнуло бы. Месяцы подготовки, риск, через который она прошла, крупицы собранной информации — всё пошло бы прахом. А эту девушку, скорее всего, убили бы на месте. А завтра привели бы новую. И еще одну. Она была обязана играть свою роль. Стоять здесь, улыбаться этому уроду с тяжелой челюстью, кокетливо касаться его руки и делать вид, что происходящее — нормально, забавно, возбуждающе. Играть в эту грязную, отвратительную игру, пока душа кричит от бессильной ярости. И самое страшное — она знала, что могла бы помочь. Одним движением. Раз — и мужчина с поводком лежит с переломанной шеей. Два — и девушка свободна. Три — и они уже бегут к выходу, пока охрана не опомнилась. Дельфина была сильнее, быстрее и опаснее любого из этих уродов, разжиревших на чужих страданиях. Но было нельзя. Нельзя — потому что за дверями этой виллы томятся ещё сотни таких девушек. Потому что Сальседо — лишь пешка, а настоящие хозяева остаются в тени. Потому что если она сорвётся сейчас, спасая одну, то обречёт на смерть десятки других. Она стояла и улыбалась, чувствуя, как от этой фальши сводит скулы. Стояла и смотрела, как мужчина снова пинает девушку, как та послушно облизывает его ботинок. Стояла и делала вид, что это просто забавное шоу, часть экзотического вечера. А внутри неё, в самой глубине, что-то умирало. Какая-то последняя, ещё живая часть души, верившая, что добро должно побеждать зло здесь и сейчас. Дельфина убивала эту часть своими руками во имя высшей цели, во имя будущей победы. И она не знала, останется ли после этой победы хоть что-то от неё самой. К ней подошёл Педри. Она почувствовала его присутствие ещё до того, как он заговорил — по волне напряжения, прошедшей сквозь толпу, по тому, как внезапно изменился воздух вокруг. Он встал рядом — слишком близко для случайного знакомого, слишком натянуто для влюблённого. — Это полный пиздец, — прошептал он, едва шевеля губами. Дельфина продолжала улыбаться мужчине с тяжёлой челюстью, делая вид, что увлечена его пошлой шуткой. Но краем рта, почти не разжимая губ, ответила: — Ну давай, привлеки ещё больше внимания. Прямо сейчас встань и прокричи это на всю вечеринку. Отличный план. — Не ёрничай, — прошипел он. Его рука скользнула по её талии и сжала девичью талию почти до боли. — Ты видела? Ты видела, что там происходит?! — Я всё вижу, — так же тихо ответила она, чувствуя, как под бандажом предательски заныло сломанное ребро. — И я делаю то, что должна. В отличие от некоторых. — Должна? Ты должна стоять и улыбаться, пока они пинают живого человека? Ты должна делать вид, что это нормально?! — Да, — отрезала она. — Именно это я и должна делать. А иначе мы никогда не узнаем, кто за всем этим стоит. — Какая, к чёрту, разница, кто за этим стоит, если мы прямо сейчас смотрим на это и ничего не делаем?! — Огромная разница, Педри, — она резко повернулась к нему, на секунду забыв об улыбке. В её глазах полыхнуло то, чего он не ожидал увидеть — такая же злость, такое же отчаяние, только загнанные глубоко внутрь и стиснутые стальной волей. — Если мы возьмём только этих исполнителей, завтра придут другие. Если не доберёмся до вершины, до тех, кто всё это организует, эти «вечеринки» будут продолжаться вечно. С другими девушками. И ты ничего не изменишь, если просто сорвёшься здесь и сейчас. Он долго смотрел на неё, тяжело дыша. — Я не могу, — выдохнул он. — Я просто не могу на это смотреть. — А я могу, — жёстко ответила она. В этот момент к ним буквально подплыла пара: мужчина лет пятидесяти с холёным, чуть одутловатым лицом и молодая девушка, которую он поддерживал под локоть с собственническим видом. Спутница была красива той деланной, неестественной красотой, которую дают дорогая пластика и тонны косметики. Но сквозь идеальный макияж проступало нечто иное — пустота в глазах и заученная, мертвая улыбка. — Педри! — воскликнул мужчина. — Какая честь! Не ожидал встретить вас здесь. Вы потрясающе играли в последнем матче, просто великолепно! Этот гол на восьмидесятой минуте... я до сих пор под впечатлением. Педри моргнул, на ходу переключаясь из режима внутренней паники в режим светского общения. Дельфина заметила, как напряглись его плечи, но он справился — улыбнулся, кивнул и пожал протянутую руку. — Благодарю, — сказал он ровно. — Стараемся. — А я вот привёл свою... спутницу. — Мужчина небрежно покосился на девушку. — Познакомьтесь, это Летиция. Девушка улыбнулась. И в этот момент Дельфина увидела всё. Синяки. Под тонким слоем тонального крема, на шее, чуть выше ворота блузки, проступали тёмные следы — отчетливые отпечатки пальцев. Кто-то сжимал её горло. И, судя по форме пятен, это не было страстным порывом — её душили, чтобы подчинить. Ещё один синяк багровел на запястье, там, где массивный браслет часов не мог скрыть разводы. Её держали. Связывали? Приковывали? Дельфина перевела взгляд на мужчину. Тот как раз увлеченно рассказывал Педри о своих футбольных предпочтениях, активно жестикулировал и смеялся — идеальный образ успешного бизнесмена и ценителя спорта. И только взгляд, который он время от времени бросал на Летицию, выдавал правду. Собственник и хозяин. Тот, для кого человек — лишь вещь, которую можно использовать, ломать и выбрасывать. — ...и вот думаю, может, инвестировать в Ла Масию? — продолжал мужчина. — У вас там блестящие перспективы. Вы могли бы порекомендовать кого-то из руководства? Педри кивнул, что-то отвечая на автомате, но Дельфина не слушала их разговор. Она продолжала изучать девушку. Летиция стояла, чуть сместив вес на одну ногу — так, будто наступать на другую было больно. Её руки были сцеплены перед собой, пальцы переплетены так сильно, что костяшки побелели. Она не смотрела на спутника, когда тот говорил, но при этом каждое его слово заставляло её вздрагивать — микроскопически, почти незаметно для окружающих, но Дельфина чувствовала этот запах страха. Она видела, как при каждом повышении голоса мужчины плечи девушки едва заметно поднимались, словно в ожидании удара. Видела, как она замирала, когда он жестикулировал слишком близко к её лицу. Видела, как её зрачки расширялись от ужаса, когда он клал руку ей на поясницу — не нежно, а по-хозяйски, вдавливая пальцы в плоть. А ещё Дельфина заметила, что девушка почти не моргает. Глаза были широко открыты, но взгляд — отсутствующий, направленный в ту пустоту внутри себя, где обычно прячутся, когда реальность становится невыносимой. Это был взгляд человека, который научился «уходить», оставаясь на месте. Дельфина знала этот взгляд. Она сама так умела. — Конечно, — выдавил Педри. — Могу дать пару контактов. Там работают отличные ребята. — О, был бы весьма признателен! — мужчина довольно осклабился. Затем он перевёл взгляд на Дельфину — оценивающе, буквально раздевая её глазами. — Прекрасный выбор, Педри. Просто прекрасный. Блондинка ответила своей самой очаровательной и пустой улыбкой. — Благодарю, — промурлыкала она, чуть сильнее прижимаясь к парню. — Мы стараемся радовать друг друга. Мужчина расхохотался, явно довольный ответом. — Летиция у нас тоже умница, — он бесцеремонно похлопал девушку по бедру. — Правда, дорогая? — Да, — послушно кивнула та, не поднимая глаз. — Всё хорошо. Мужчина еще раз сжал её бедро с той тошнотворной интимностью, от которой у Дельфины свело зубы. Наконец, распрощавшись, он увлёк Летицию в сторону бара. Как только они отошли, девушка выдохнула, чувствуя, как внутри медленно гаснет импульс — желание вонзить вилку в сонную артерию этого «инвестора». — Ты видел? — тихо спросила она у Педри, провожая пару взглядом. — Она вся в синяках. — И это, по-твоему, не повод? — он резко повернулся к ней, его голос дрожал от злости. — Не повод вмешаться? Не повод сказать этим уродам всё прямо в лицо и забрать её отсюда?! — Повод для чего? — она посмотрела на него в упор, её взгляд стал ледяным. — Чтобы нас вышвырнули через минуту? — Дельфина, она же человек! — почти выкрикнул он. Она тут же стальным захватом вцепилась в его локоть и потащила прочь от толпы. — Тихо, — прошипела блондинка. — Не здесь. Она практически вытащила его на террасу, в прохладу ночи, подальше от запаха дорогого табака, фальшивых улыбок и звуков, от которых кожа покрывалась инеем. Терраса была пуста — гости предпочитали оставаться в эпицентре безумия. — Ты совсем охренел? — набросилась она на него, как только за ними закрылась стеклянная дверь. — Зачем ты орёшь? Хочешь, чтобы нас вынесли отсюда вперёд ногами? — А ты хочешь просто стоять и смотреть?! — Педри не собирался успокаиваться. — Ты видела её? Она же как зомби! Её там бьют, унижают, ломают, а ты говоришь — «недостаточно весомо»?! — Да! — рявкнула Дельфина. — Недостаточно! Потому что с твоими «весомыми доказательствами» мы сейчас ничего не добьемся. Это не суд, Педри. Здесь нет адвокатов, полиции и справедливости. Здесь есть только мы и они. И если мы сейчас проколемся — всё, что мы видели, все, кто здесь страдает, так и останутся просто безымянной статистикой. — И с чем мы уйдём? — он в отчаянии развёл руками. — Просто с осознанием, что это дерьмо существует? Это, по-твоему, успех миссии? — Это не успех, — устало ответила она, в её голосе впервые прорезалась горечь. — Это работа. Долгая, грязная и мерзкая. И да, иногда приходится уходить ни с чем, чтобы потом вернуться и выжечь всё это до основания. — А если не получится взять всех разом? Что тогда? Дельфина молчала. Ветер трепал её волосы, холодил разгорячённое лицо. Она смотрела куда-то в сторону, в густую темноту, и не отвечала. — Ты просто многого не понимаешь, — наконец тихо сказала она. — Чего я не понимаю? — он шагнул к ней, заставляя обернуться. — Объясни мне, я хочу понять. Потому что сейчас мне кажется, что мы здесь — часть этого дерьма. Что наши улыбки и то, как мы делаем вид, будто всё нормально, — это и есть то, что позволяет им продолжать. — Да! — девушка резко повернулась к нему. — Именно! Мы — часть этого. Потому что по-другому нельзя! Потому что если мы не будем играть по их правилам, мы никогда не доберёмся до тех, кто всё это организует. И да, это мерзко. Да, это отвратительно. Но это единственный способ. — Тогда какой смысл во всём этом? — выдохнул он, в его голосе слышалось глубокое разочарование. — А ты как хотел? — она горько усмехнулась. — Чтобы всё было просто? Чтобы злодеи были в чёрном, герои в белом, а мы пришли, всех спасли и ушли в закат? Так не бывает, Педри. В реальной жизни герои — это те, кто может смотреть в глаза злу и не моргать, даже если внутри всё горит. — Я не могу, — он покачал головой, отступая на шаг. — Я просто не могу на это смотреть. Не могу делать вид, что это нормально. — Так не смотри, — жёстко отрезала она. — Иди домой. — Дельфина... — Ты сам хотел пойти сюда, — перебила она. — Я не заставляла. Я предупреждала. Говорила, что моя работа опасна, грязная и отвратительна. Ты сказал, что готов. А теперь, когда увидел реальность, решил, что имеешь право учить меня, как мне делать мою работу? Он замер, глядя на неё. В его глазах боролись обида, злость и понимание того, что, возможно, она права. — Я не учу, — тихо сказал он. — Я просто... не могу понять, как ты это выносишь. — Я выношу, потому что у меня нет выбора, — ответила она. — Потому что если не я, то кто? Ты? Он промолчал. — Вот именно, — кивнула Дельфина. — Так что, пожалуйста, иди домой. Она окинула его долгим взглядом, затем развернулась и направилась обратно к двери. Но его голос остановил её: — С радостью. С огромной радостью. Она обернулась. Они смотрели друг на друга через несколько метров холодной террасы, разделённые не только расстоянием, но и пропастью, которая вдруг разверзлась между ними. — Ну и отлично, — сказала она ровно, хотя в груди что-то болезненно сжалось. Футболист развернулся и пошёл к лестнице, ведущей на парковку. Его спина была прямой, плечи расправлены, но в каждом шаге сквозила та самая мальчишеская обида, которая, наверное, никогда не проходит до конца. Он уходил не оглядываясь. Словно хотел доказать самому себе, что ему всё равно. Дельфина смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в тени деревьев. А потом глубоко вздохнула, чувствуя, как ноет сломанное ребро под бандажом. «Так даже лучше, — подумала она. — Одной гораздо проще». Потому что одной не нужно думать о том, как твои действия отразятся на ком-то ещё. Не нужно бояться, что напарник сорвётся в самый неподходящий момент. Не нужно объяснять, почему ты улыбаешься, глядя на насилие, и почему не можешь вмешаться, когда сердце разрывается от гнева. Одна. Как всегда. Как привыкла. Она развернулась и толкнула дверь обратно в ад, оставив на террасе свои сомнения и глупую, никому не нужную надежду на то, что кто-то сможет быть рядом до конца. *** В помещении было холодно. Тот специфический, пробирающий до костей холод, который не имеет ничего общего с погодой за окном. Он шёл от стен, от металлических столов, от самого воздуха, пропитанного формалином. Лампы дневного света гудели ровно, выхватывая каждую деталь: кафель на стенах, дренажные желоба в полу, ряды пустых ячеек, ожидающих своего часа. Здесь не было места иллюзиям. Здесь была только голая, беспощадная правда. Дельфина стояла у входа, чувствуя, как холод пробирается под одежду прямо к коже. Рядом, чуть позади, застыл сеньор Руис. Патологоанатом жестом пригласил их следовать за ним. Они подошли к одной из металлических кушеток, накрытой белой простынёй. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и под ней угадывались очертания тела. Патологоанатом откинул простыню. Дельфина смотрела. И не могла отвести взгляд, хотя каждая клетка её существа кричала о том, что лучше бы не видеть этого. Никогда. Юное тело. Когда-то, наверное, красивое. Теперь — изуродованное до неузнаваемости. Синяки покрывали кожу сплошным ковром: жёлтые, фиолетовые, чёрные, они накладывались друг на друга, рассказывая историю долгих издевательств. Порезы пересекали руки, бёдра, живот. Кто-то резал её не в припадке ярости, а как художник, только холстом было живое тело. Ожоги усеивали грудь, шею, внутреннюю сторону бёдер. Самые интимные места превратили в мишень. Лицо... лица почти не было. Оно превратилось в одну сплошную гематому. Распухшее, с разорванной губой, с выбитыми зубами. И только по остаткам волос можно было догадаться, что этой девушке могло быть около двадцати. Дельфина смотрела и чувствовала, как ногти впиваются в ладони до крови. Только это помогало не закричать. — Да, это она, — сказала она Руису. — Летиция. Патологоанатом кивнул, сверившись с планшетом. — Летиция Морган, — подтвердил он бесстрастным тоном. — Двадцать три года. Гражданка США. Он полистал записи, поправил очки. — Что я могу сказать... Три сломанных ребра. Левая рука сломана в двух местах — предплечье и запястье. Пальцы правой кисти раздроблены — вероятно, их ломали не за один раз. Черепно-мозговая травма средней тяжести — множественные удары по голове. Внутреннее кровотечение в области таза — результат неоднократных проникающих ранений. Следы удушения — характерные точечные кровоизлияния в глазах. И это только то, что видно невооружённым глазом. Токсикология покажет детали, но, думаю, там будет богатый «букет». Дельфина с трудом выдохнула. — Что вы ещё можете рассказать о ней? — спросила она. — Смерть наступила сегодня около восьми утра, — сказал он. — Причина — асфиксия. Её задушили. Не руками — каким-то предметом, возможно, ремнём или удавкой. Но это не главное. Бедной девочке досталось по полной. Если честно, я удивлён, что она дожила до утра. С такими травмами обычно умирают раньше. Она держалась. До последнего держалась. Дельфина смотрела на изуродованное тело той, которая ещё вчера стояла рядом с ней на вечеринке, послушно кивая своему мучителю. Той, которая говорила «всё хорошо» с пустыми глазами. Той, которую Педри хотел спасти прямо там, на месте. Сегодня утром, в восемь часов, пока Дельфина, возможно, пыталась заснуть после всего пережитого, Летиция Морган умирала. Задыхалась. Боролась. И проиграла. — Запишите всё, — сказал Руис, отворачиваясь. — Это пойдёт в дело. Патологоанатом кивнул и снова накрыл тело простынёй. Это движение было очень бережным — последнее проявление человечности, которое получила Летиция в этом мире. Они вышли из морга, и тяжёлая дверь с металлическим лязгом захлопнулась за их спинами, отсекая царство мёртвых от мира живых. В коридоре было почти так же холодно, но хотя бы не пахло смертью. Дельфина прислонилась к стене, закрыв глаза, и позволила себе одну секунду слабости — всего одну, чтобы перевести дыхание. — Это просто отвратительно, — сказала она, не открывая глаз. Голос дрожал, хотя она изо всех сил пыталась это скрыть. — Всё это. То, что я стояла рядом с этим ублюдком и улыбалась. То, что она стояла там, а я ничего не сделала. Руис остановился рядом. — Ты сделала всё, что могла, — сказал он негромко. — Я знаю, — выдохнула девушка, наконец открывая глаза и глядя куда-то в пустоту коридора. — Я всё это знаю, сеньор Руис. Понимаю, что это было правильно для операции. Но внутри... — она прижала руку к груди, туда, где под бандажом бешено колотилось сердце. — Внутри это не укладывается. Руис молчал, давая ей выговориться. — Она стояла там, — продолжила Дельфина. — А я улыбалась её мучителю и делала вид, что мы просто мило беседуем. Я могла бы что-то сделать. В тот момент, когда этот урод отвлёкся, когда никто не смотрел... я могла бы. — И что бы это изменило? — тихо спросил Руис. — Ты спасла бы её на одну ночь, а утром нашли бы другое тело. Или тебя саму. И тогда кто бы продолжал расследование? Кто бы нашёл тех, кто действительно виноват? — Я знаю, — повторила она. — Я всё это знаю. Но, может быть, иногда... иногда одно спасённое тело важнее, чем десять пойманных виновных? Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты так не думаешь, — сказал он. — Иначе ты не была бы тем агентом, которым стала. Ты знаешь цену этим словам. Одно спасённое тело — да, это важно. Но если мы не остановим систему, эти тела будут появляться каждый день. Сотнями. Тысячами. Ты готова пожертвовать сотнями ради одной? Дельфина молчала. Она знала, что он прав. Знала каждой клеткой своего закалённого тела. Но внутри, там, где ещё жила та маленькая девочка, которая когда-то верила в добро и справедливость, всё кричало об обратном. — Ты сделала правильный выбор, — твёрдо сказал Руис. — Как профессионал. Дельфина кивнула, но не двинулась с места. Она стояла в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь морга, за которой осталось изуродованное тело девушки, которую она не спасла. Где-то глубоко внутри, под слоями льда и стали, маленькая девочка плакала. Но Дельфина не позволяла себе присоединиться к ней. Не сейчас. Может быть, никогда. Машина остановилась у знакомого, ничем не примечательного здания, где располагался главный офис SPV. Дельфина уже потянулась к дверце, когда Руис положил тяжёлую ладонь на её руку. — Сначала к врачу. — Сеньор Руис, со мной всё в порядке, — устало ответила она, хотя каждый вдох напоминал о сломанном ребре, а руки всё ещё дрожали от пережитого в морге. — Мне нужно работать. Нужно... — Ты пойдёшь к врачу, — перебил он. — Это не обсуждается, Дельфина. Я закрыл глаза на то, что ты наплевала на рекомендации и попёрлась на эту чёртову вечеринку с бандажом. Я закрыл глаза на то, что ты вчера ночью должна была быть в постели. Но если ты сейчас не пройдёшь обследование, я тебя отстраню на месяц. Будешь сидеть в архиве и перекладывать бумажки. — Вы не имеете права... — Имею, — отрезал он. — И ты это знаешь. Так что либо ты сама идёшь к врачу, либо я вызываю охрану и тебя уводят принудительно. Выбирай. Она смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. Но где-то глубоко под этой яростью она понимала — он прав. Тело было на пределе. И если она сейчас рухнет, то не поможет никому. — Хорошо, — выдохнула блондинка, открывая дверцу. — Я иду, но только быстро. Врач усадила её на кушетку и начала осмотр без лишних слов. — Бандаж снимите, — скомандовала она. — Ребро... — Я знаю, что у вас с ребром. Снимайте. Дельфина подчинилась. Холодные руки врача ощупывали её тело, останавливаясь на самых болезненных местах. Рентген, кардиограмма, куча анализов — всё это заняло больше часа, за который девушка успела мысленно проклясть и Руиса, и всю медицинскую службу SPV, и собственную слабость. — В целом, — наконец сказала врач, заполняя какие-то бумаги. — Вы удивительно живучий организм. Ребро срастается нормально, внутренних повреждений нет, синяки заживут. Но если вы ещё раз проигнорируете режим, я лично напишу рапорт об отстранении. Вам нужно спать, есть и не напрягаться минимум неделю. Слышите? Неделю. — Я услышала, — кивнула Дельфина, натягивая одежду. Конечно, «послушалась» она только на словах. В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошёл Руис. Он был встревожен. Дельфина увидела это сразу: по тому, как были напряжены его плечи, по едва заметной складке между бровями и по тому, как он крепко сцепил руки за спиной. Этот человек умел скрывать эмоции лучше любого агента, но она знала его слишком давно. — Как у неё дела? — спросил он у врача, не глядя на Дельфину. — Жить будет, — сухо ответила та. — Если перестанет геройствовать. Руис кивнул, принимая информацию, и наконец перевёл взгляд на Дельфину. В его глазах отразилось что-то такое, от чего у неё внутри похолодело. — Одевайся, — сказал он тихо. — Нам кое-что пришло. Ты должна это видеть. — Что? — она встала, чувствуя, как тревога сдавливает горло. — Пойдём. Он развернулся и вышел в коридор, даже не проверив, идёт ли она следом. Дельфина быстро накинула толстовку и выскочила за ним, напрочь забыв и про бандаж, и про рекомендации врача. Они шли по бесконечным коридорам SPV, мимо охраны, закрытых дверей и сотрудников, которые при виде Руиса невольно вытягивались в струнку. Он молчал, и это молчание было тяжелее любого приговора. Дельфина смотрела на его широкую спину и пыталась угадать: что могло случиться? Новое тело? Очередная погибшая девушка? Провал операции? Они вошли в кабинет, где Руис обычно принимал её для самых важных разговоров. Внутри уже ждали двое: технический специалист и женщина-криминалист, которую Дельфина знала в лицо. На столе стояла небольшая картонная коробка, перевязанная грубой бечёвкой. Руис подошёл к столу и остановился, глядя на посылку. Потом снова посмотрел на Дельфину. В его взгляде читалась болезненная нерешительность — он не знал, как ей это показать. Не знал, как сказать. — Сядь, — тихо приказал он. — Сеньор Руис, что происходит? — Дельфина не двинулась с места. — Просто скажите. Он вздохнул, подошёл к столу и медленно развязал бечёвку. Снял крышку. Замер на секунду, собираясь с силами, а затем повернул коробку так, чтобы она могла видеть содержимое. Дельфина смотрела и поначалу не понимала. В коробке, на белой ткани, лежало что-то маленькое, тёмное, с металлическим отблеском. Она сделала шаг ближе. Ещё один. Это был палец. Человеческий палец, грубо отрубленный у самого основания. На указательном пальце, плотно сидя на опухшей фаланге, поблёскивало кольцо — простое серебряное украшение с тонкой гравировкой в виде двух переплетённых букв. Дельфина смотрела на это кольцо, и мир вокруг неё начал терять краски. Звуки отдалились, превратившись в глухой ватный гул. Она знала это кольцо. Видела его сотни раз на руке человека, который никогда его не снимал. — Этого не может быть... — прошептала она, пятясь назад, будто расстояние могло изменить увиденное. — Этого просто не может быть! Руис молчал. Криминалист отвела взгляд. Технический специалист смотрел в пол. — Мы уже проверили ДНК, — негромко произнёс Руис. Голос его звучал глухо. — Это он. — Кайо…