Тайна Дельфины

Дельфина сидела на кухне, привалившись спиной к холодной стене, и курила. Сигарета тлела в её пальцах, выпуская тонкую струйку дыма, которая растворялась в темноте комнаты. Она не имела пагубных привычек — если, конечно, не считать болезненного желания постоянно засовывать свою задницу в неприятности. Но пачка сигарет всегда лежала у неё на полке, в дальнем углу шкафчика, на случай сильного стресса. Того самого стресса, который невозможно заглушить ни бегом, ни работой, ни ледяным душем. Только дымом, заполняющим лёгкие, и тишиной, нарушаемой тихим потрескиванием бумаги. Сегодня был такой день. Она не любила курить. Противный вкус, запах, въедающийся в волосы и одежду, тяжесть в лёгких — всё это вызывало у неё отвращение. Но было в этом ритуале что-то успокаивающее. Может быть, потому что он напоминал ей об отце. Маленькой девочкой она часто заставала его на балконе с сигаретой в руке. Он стоял, опершись на перила, и смотрел куда-то вдаль, туда, где город встречался с небом. Дым вился вокруг его головы, и он казался ей тогда каким-то печальным великаном, который зачем-то травит себя этой гадостью. Она, конечно, ругалась — по-детски, всерьёз, топала ногами и требовала, чтобы он немедленно бросил. Но мама всегда останавливала её мягким голосом: «Оставь папу, милая». И девочка затихала, потому что мамочка никогда не говорила просто так. Только спустя годы, пройдя через Академию, через пытки, через потерю всего, что можно потерять, она поняла. Вероятно, мужчина таким образом пытался облегчить стресс от работы. Той самой работы, о которой он никогда не рассказывал. Которую нёс в себе как тяжёлый груз, годами, до самой смерти. Она особенно помнила тот день. День, когда всё кончилось. За сутки до того, как их убили, отец курил как проклятый. Одна сигарета за другой; пальцы дрожали, когда он подносил огонь к кончику очередной. Он почти не разговаривал, только смотрел в окно и курил. Мама молча накрывала на стол, и в доме висела такая тяжёлая тишина, что маленькая Дельфина боялась дышать. Вероятно, он знал. Знал, что что-то произойдёт. Чувствовал приближение смерти, как зверь чувствует землетрясение.

Ну твой папочка просто космос! — прошипел знакомый голос прямо в ухо, сладкий и ядовитый, как всегда. — Сам что-то знал, но не спас свою семью.

Дельфина мгновенно зажмурила глаза, впиваясь ногтями в колено. Сигарета дрогнула в её пальцах, пепел упал на пол. Тайлер. Он вернулся. Она сама не понимала почему, если честно. Мерзавец не появлялся в её голове достаточно продолжительное время — с тех самых пор, как она очнулась после пыток. Он молчал, будто испугался той реальной боли, которая затмила его ядовитый голос. Или, может быть, её сознание, измотанное физическими страданиями, просто не могло генерировать ещё и этого внутреннего демона. Но сегодняшний день похоже достаточно её потрепал, чтобы он вернулся. Морг. Тело Летиции. Палец Кайо в коробке. И теперь — папины сигареты, папино вино, папина смерть. Идеальный коктейль для того, чтобы старые раны открылись, а старые голоса зазвучали с новой силой. Она сделала глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает горло. Не отвечай. Не реагируй. Он исчезнет, если ты не будешь с ним разговаривать.

Какой же он был мерзкий тип, твой папочка, — продолжил Тайлер. — Сидел, курил, зная, что его семью убьют, и ничего не сделал. Может, он сам был в этом замешан? А ты и не знала?

— Не смей так говорить о моём папе, — прошипела она, чувствуя, как внутри закипает знакомая, обжигающая злость. Сигарета сломалась в её пальцах, табак рассыпался по полу.

А что? — голос Тайлера звучал насмешливо. — Ты же у меня умная девочка, Фини. Сама подумай. Он работал в SPV, знал всё об этой организации. Знал, какие у них враги. Знал, что за ним охотятся. И вместо того чтобы увести семью в безопасное место, он курил. Какой заботливый муж и отец, ничего не скажешь.

— Заткнись! — она вскочила, отбросив остатки сигареты в сторону. — Ты ничего не знаешь о нём! Ничего!

Ты так думаешь? Я с ним работал, Фини, — парировал Тайлер. — Ты правда думаешь, что он был хорошим? Что он не делал того же, за что ты сейчас охотишься на других?

— Я сказала — заткнись! — она зажала уши ладонями, но это не помогало. Голос Тайлера звучал у неё в голове, а не снаружи. От него нельзя было спрятаться. — Я ненавижу тебя! Ты слышишь? Ненавижу! Убирайся из моей головы!

Из твоей головы? — Тайлер рассмеялся. — Но, Фини, самое забавное в том, что я в твоей голове не существую. Это не я. Это ты сама. Все эти мысли — не мои. Они твои. Ты сама думаешь, что твой отец мог быть не таким уж хорошим. Ты просто не можешь себе в этом признаться. А я — твой голос. Твоя правда. Твоё самое тёмное «я».

— Заткнись! — горькие слёзы брызнули из глаз.

Так может, папуля был не таким хорошим, как ты думаешь? — продолжал он, не обращая внимания на её крик. — Может, он заслужил то, что с ним случилось? Может, и мама твоя...

— Не трогай маму! — она ударила кулаком по стене, но боль от удара не заглушила его голос. — Не смей говорить о ней! Ни слова!

А что? — Тайлер не унимался. — Она же покрывала его.

— Замолчи! — она схватилась за голову, вцепилась в волосы, потянула, надеясь, что боль заставит его замолчать. — Замолчи, прошу тебя!

Мы одно целое, Фини, — нежно прошептал он. — Ты не можешь от меня избавиться. Я — часть тебя.

— Нет! — она с силой ударилась головой о стену. Раз. Другой. Третий. Боль вспыхнула в виске, затуманила взгляд. Но голос не исчезал. — Уйди! Уйди! Уйди!

Ты только себя бьёшь, — усмехнулся Тайлер. — Мне не больно. А тебе — да. И будет ещё больнее, если ты не прекратишь.

Она замерла, тяжело дыша, прижавшись лбом к холодной стене. Слёзы текли по щекам. Тайлер молчал, но она чувствовала его присутствие. Он был здесь. Всегда здесь.

Ты никогда не избавишься от меня, — тихо сказал он наконец. — Потому что я — это ты. Твои страхи, твоя боль, твоя ненависть к себе. И чем больше ты пытаешься меня за...

Звонок в дверь разорвал тишину, как лезвие. Голос оборвался на полуслове. Тайлер исчез мгновенно — будто его и не было. Она замерла, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Сердце колотилось где-то в груди. Ещё секунда — и она бы сорвалась. Ещё секунда — и неизвестно, чем бы всё кончилось. Звонок повторился. Настойчивее. Громче. Дельфина сглотнула, выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая слёзы. Сделала глубокий вдох. Ещё один. Взяла себя в руки и натянула маску. — Иду, — сказала она хрипло и шагнула к двери, оставляя за спиной пепел и сломанную сигарету. Она открыла дверь, на пороге стоял Педри с огромным букетом нежно-голубых, свежих гортензий. Капли воды ещё блестели на лепестках, пахло влажной зеленью и чем-то далёким, летним, невозможным в этом пропитанном болью мире. Они смотрели друг на друга в растерянности. — Э-э... привет? Дельфина мысленно дала себе пощёчину. Сильную, отрезвляющую. Надо было избавляться от него сейчас же, пока она ещё может контролировать себя. Ни к чему хорошему это не приведёт. Он — из другого мира. Из мира, где люди дарят гортензии, а не получают отрубленные пальцы в коробках. Их пути не должны пересекаться. Никогда. Блондинка попыталась захлопнуть дверь. Резко, без объяснений, как умела. Но он успел. Всунул ногу в щель, обувью упёрся в косяк, букет прижал к груди, как щит. — Я хотел извиниться, — сказал он быстро, пока она не попробовала снова. — За вчерашнее. За то, что нёс чушь. За то, что ушёл. За то, что... — Педри, давай не надо, — перебила она устало. — Правда, всё нормально. Ты был прав, я была неправа. Всё. А теперь... Она снова потянула дверь, но он не убрал ногу. Вцепился в косяк свободной рукой, словно от этого зависела его жизнь. — Я не знал, что принести, — сказал он, глядя на букет. — Я вообще не уверен, что тебе нравятся цветы. Но я больше ничего не придумал. Ты не похожа на человека, которому можно принести вино или конфеты. Она подняла глаза и посмотрела на него. И в этот момент внутри у неё всё сжалось. Не так, как от страха или боли. А так, как сжимается что-то, что ты давно считал мёртвым, а оно оказалось живым и болит. Болит от того, что он стоит здесь с этими дурацкими гортензиями, с этой глупой надеждой в глазах и не уходит. Несмотря ни на что. Она правда хотела, чтобы он остался. Но он мог остаться только в том случае, если бы она не была агентом. — Ты в порядке? — прошептал Гонсалес, заметив следы слёз на щеках. — В полном, — ответила Дельфина, но голос дрогнул, и они оба это услышали. Футболист опустил взгляд ниже по её телу — заметил, наверное, как дрожат её руки, как она стоит, вцепившись в дверь так, что костяшки побелели. Румянец вспыхнул на его щеках, но он тут же сменился хмурыми бровями. — Педри, тебе нужно уйти, — сказала она. — Серьёзно. Прямо сейчас. — Нет, — он покачал головой. — Я не уйду. Я был идиотом, я знаю. Я наговорил глупостей, ушёл, бросил тебя одну. Я хочу всё исправить. Давай просто поговорим. Пожалуйста. — Нет, ты был прав, — она мотнула головой. — Во всём был прав. Тебе лучше держаться подальше от меня и от всей этой истории. — А если я хочу быть рядом? Не с делом, а с тобой? — Педри, ты не понимаешь... — Тогда объясни! — он почти крикнул, но тут же взял себя в руки и понизил голос. — Объясни, почему ты постоянно меня отталкиваешь? Почему не даёшь помочь? Почему делаешь вид, что тебе всё равно, когда я вижу, что это не так? Она молчала. Смотрела на него, на этого упрямого, невыносимого, невозможного человека, который стоял перед ней с цветами, с разбитым сердцем и с желанием, которого она не заслуживала. — Ты не поменяешь своего решения? — спросил он тихо. — Ни за что. Парень тяжело выдохнул. Но она не могла сдаться. — Хорошо, — сказал он вдруг. — Тогда будем играть по твоим правилам. Если ты не впустишь меня, я пойду к Сальседо и расскажу ему всё. Про то, кто ты на самом деле. Она приоткрыла рот. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Воздух стал вязким, тяжёлым. — Ты этого не сделаешь, — выдохнула она. — Это блеф. — Откуда ты знаешь? — он смотрел на неё в упор, не моргая. — Ты постоянно говоришь, что я ничего не понимаю в твоём мире. Что я слишком наивный, слишком хороший, слишком правильный. А что, если ты ошибаешься? Что, если я могу быть разным? Что, если я могу быть опасным? — Ты идиот, — прошептала она. — Возможно, — кивнул он. — Но я здесь. И я не уйду. Выбирай. Она стояла на пороге, вцепившись в дверь, и чувствовала, как сдают последние бастионы. Все стены, которые она строила годами, рушились под натиском этого человека. Дельфина вздохнула и отступила в сторону, открывая дверь шире. — Заходи, — сказала она устало. — Но тебе очень повезло, что я почему-то не могу тебя придушить. Он перешагнул порог, и букет гортензий оказался в её руках. — Потому что я тебе нравлюсь? — Потому что если ты умрёшь, все заметят, что звезда «Барселоны» куда-то пропала, — парировала она, оперируя его же аргументами. — А мне не нужны лишние проблемы. Он усмехнулся — коротко, но искренне. И эта усмешка разрядила напряжение хотя бы на секунду. Она остановилась посреди коридора и повернулась к нему. — Мы можем всё прояснить, Педри, — сказала она. — Но это ничего не изменит между нами. Мы не можем быть командой. Не можем быть парой. Не можем быть даже друзьями. — Вовсе нет! Я обещаю, что постараюсь всегда слушать тебя и не реагировать так остро! — Не в этом дело, Педри. — А в чем тогда? — Потому что если с тобой что-нибудь случится... я себе этого не прощу. — Дельфина, — он шагнул к ней, сокращая расстояние. — Это взаимно. Ты думаешь, я хочу во всём этом участвовать только потому, что это весело? Это нихуя не весело. Я видел такое, от чего мне теперь, наверное, будут сниться кошмары до конца жизни. Но мне важно понимать, что с тобой всё в порядке. И если что — я смогу помочь. — Да как ты не понимаешь? — она почти крикнула. — Мне не нужна твоя помощь! Я сильнее тебя! — Ты постоянно мне об этом говоришь, — сказал он тихо, и его взгляд опустился ниже по её телу. — Но это не внушает доверия. Она проследила за его взглядом и внезапно поняла. Всё это время она стояла перед ним в спортивном топе, который лишь слегка прикрывал грудь, и в бандаже, стягивающем торс. Так вот почему он покраснел, когда увидел её почти раздетой. А потом нахмурился, когда понял, что скрывает этот бандаж. — Что это? — спросил он, его голос сел. Его рука потянулась к бандажу, но она отдернула её быстрее, чем он успел коснуться. — Спина болит, — прошипела она и, развернувшись, почти побежала в спальню. Схватила первую попавшуюся чёрную футболку и натянула через голову, пряча бандаж. Когда она вернулась в коридор, Педри стоял на том же месте, не двигаясь. В его глазах больше не было смущения. Только тревога. — Знаешь, — начал он медленно. — Мой брат лет в двенадцать сломал два ребра. Упал с велосипеда. — Очень жаль твоего брата, — резко ответила она, не глядя на него. — Он носил точно такую же штуку, — продолжил Гонсалес, не обращая внимания на её тон. — Пока кости срастались. И знаешь, что он говорил? Что больно не тогда, когда ломаешь. А когда пытаешься делать вид, что ничего не случилось. Слова ударили больнее, чем любой удар. — Я не притворяюсь. — Дельфина, — он шагнул к ней, осторожно, как к дикому зверю. — Пожалуйста, не надо врать мне. Не надо врать себе. Я здесь не для того, чтобы тебя судить. Я здесь, потому что... потому что ты мне нужна. Живая. Целая. Настоящая. А не та, которая прячет проблемы и делает вид, что ничего не болит. Она подняла на него глаза; в них стояли слёзы. Слёзы, которые копились где-то глубоко под слоями стали, боли и притворства. Слёзы, которым она не позволяла выйти наружу, потому что они означали слабость. А слабость в её мире была смертельна. — Всё это просто ужасно, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, насколько. Я смотрю на этот мир, на этих людей, на то, что они делают с другими, и мне кажется... мне кажется, что я никогда не смогу это остановить. Что бы я ни делала, сколько бы себя ни ломала, сколько бы ни жертвовала — их всегда будет больше. И они всегда будут сильнее. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание, его тепло, его запах — тот самый, от которого у неё когда-то закружилась голова на набережной. Он заглянул в её глаза — глубоко, внимательно, будто хотел прочитать всё, что она не могла сказать словами. — Я понимаю, — тихо сказал он. — И поэтому не хочу оставлять тебя одну. У неё по щекам текли слёзы — горячие, солёные, обжигающие. Она поспешно вытерла их тыльной стороной ладони, но они текли снова. И снова. И сколько она ни вытирала, остановить их было невозможно. Как будто внутри прорвало плотину, которую она строила годами. — Я не могу больше, — выдохнула она. — Я пыталась. Я правда пыталась быть сильной. Делать вид, что всё нормально. Что я справлюсь. Что мне не нужна помощь. Но я... я просто не могу. Каждый день я вижу смерть, насилие, жестокость. Я вижу, как ломают людей. Как превращают их в вещи. Как убивают, а потом... потом я иду домой, мою руки и делаю вид, что ничего не случилось. Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы ран. Он заметил это — заметил, как побелели костяшки, как дрожат пальцы, как тяжело ей даётся каждое слово. — Ты невероятная, — тихо сказал он. — Ты прошла через такое, через что мало кто прошёл. Ты каждый день смотришь в лицо смерти и не отворачиваешься. Ты спасаешь людей, которые даже не знают, что ты существуешь. Ты... ты самая сильная девушка, которую я когда-либо встречал. Она покачала головой, и слёзы снова хлынули из глаз. — Нет, — прошептала Дельфина. — Я слабачка. Настоящая слабачка. Потому что я даже с тобой не могу справиться. Я позволяю тебе в этом участвовать. Я знаю, что это опасно, что тебя могут убить, что ты станешь мишенью, но я... я не могу тебя выгнать. Она всхлипнула в очередной раз. — Дельфина, — он осторожно, боясь спугнуть, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми. — Иногда это нормально — быть слабой. Иногда это нормально — просить помощи. — Но не в моей работе, Педри, — она подняла на него заплаканные глаза. — В моей работе слабость — это смерть. Из-за одного неверного шага, из-за одной минуты сомнения гибнут люди. А эти уроды... они уже везде. Они как тараканы — плодятся и заполняют всё пространство. — Но ведь для них есть ваша организация, — мягко сказал он, поглаживая большим пальцем её ладонь. — Вы же боретесь с ними. У вас есть ресурсы, люди, возможности... — Наша организация тоже кишит ими, — перебила она. — Ты думаешь, все там белые и пушистые? Нет. Люди, которые должны защищать, а не пытать. Они поверили наводке, не стали разбираться, просто взяли меня и... — она замолчала, сглатывая ком в горле. — Что? — тихо спросил он, чувствуя, как холодеют его собственные пальцы. — Что они сделали? Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было столько боли, что он едва сдерживался, чтобы не обнять её. — Меня пытали, — сказала она просто, без лишних деталей. — Целую неделю. Хотели выбить признание в том, чего я не совершала. Били, топили, унижали. А потом... потом пришёл другой и сказал, что это ошибка. Ошибка! Представляешь? Неделя пыток — просто ошибка. Он молчал, не в силах вымолвить ни слова. Его рука сжала её пальцы, и он почувствовал, как дрожит её ладонь. — Поэтому ты носишь это? — спросил он, кивнув в сторону бандажа, который угадывался под футболкой. — Поэтому у тебя сломаны рёбра? Она кивнула, не в силах говорить. — Дельфина... — он шагнул ближе, теперь они стояли почти вплотную. Его свободная рука осторожно, спрашивая разрешения, легла ей на плечо, чуть выше бандажа. Пальцы были тёплыми, бережными, и она почувствовала, как это прикосновение прожигает кожу сквозь ткань. — Мне так жаль. Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Что те, кто должен был тебя защищать, предали тебя. Они продолжали стоять в коридоре, прижавшись друг к другу, и это было странно — чувствовать чужое тепло, чужое дыхание, чужие руки, обнимающие так осторожно, будто она могла рассыпаться от любого резкого движения. Может, так и было. — Поэтому ты тогда пропала на неделю? — спросил он. — Когда не отвечала на сообщения, когда я не мог тебя найти? Она кивнула, не поднимая головы. Ей было стыдно. Стыдно за эту слабость, за то, что она позволяет ему видеть её такой — разбитой, заплаканной. Но сил притворяться не осталось. Он сжал её крепче, и она почувствовала, как напряглись его мышцы, как он сдерживает дрожь. — Так значит, ты меня не продинамила тогда? — спросил он. — Ты не специально исчезла? Она усмехнулась — горько и коротко. — Ну вообще я собиралась... — призналась она, чувствуя, как он замирает. — После того как ты нашёл блокнот, я думала, что всё кончено. Что ты либо сдашь меня, либо... либо просто исчезнешь сам. Я хотела тебя оттолкнуть. Для твоей же безопасности. — А потом? — А потом меня похитили, — просто ответила она. — И я не успела тебя оттолкнуть. Или объясниться. Или... сделать что-то из того, что планировала. Он помолчал, переваривая информацию. Потом его рука легла ей на затылок; пальцы мягко перебирали светлые пряди волос. — Это нормально, — вдруг прошептала она. — Что я вообще всех ненавижу, кроме тебя? Я ненавижу их всех. Иногда мне кажется, что во мне нет ничего, кроме ненависти. И только когда я с тобой... только тогда она куда-то уходит. Это нормально? — Нормально. Она подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголках глаз, щетину, которая делала его старше, мужественнее. В его глазах не было жалости — только понимание. Такое глубокое, такое настоящее, что у неё перехватило дыхание. Он приблизился. Медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Его губы коснулись её — мягко, почти невесомо, будто он боялся её спугнуть. Мгновенно она дала ему пощёчину. Не сильную, но звонкую. Звук удара разнёсся по тихому коридору, и они оба замерли — она с поднятой рукой, он с красным пятном на щеке. — Господи, — выдохнул он, отступая на шаг и проводя ладонью по лицу. — Я совсем тебя не понимаю! Только что ты плакала у меня на груди, говорила, что я единственный, кого ты не ненавидишь, а теперь... что это было? — Прости, — она поспешно вытерла слёзы. — Прости, это рефлексы. Я не хотела. Просто... не стоит тебе меня целовать. Не сейчас. Не после всего, что я тебе рассказала. Он вздохнул, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он тоже не спал эту ночь, тоже переживал, тоже мучился. Она видела это, но ничего не могла сделать. Не могла дать ему то, что он хотел. Не могла быть той, кем он её видел. — Ладно, расскажи мне всё, что тебя беспокоит, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Всё, что держишь внутри. Я никому не расскажу. Обещаю. Она смотрела на него, на этого человека, который только что получил от неё пощёчину, но не ушёл. Который стоял, прислонившись к стене, с закрытыми глазами и ждал. Который предлагал ей то, чего она боялась больше всего — открыться. — Я не хочу, — ответила она. — Не сейчас. Может быть, никогда. Он открыл глаза, повернул голову и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Ладно, — кивнул он. — Не хочешь — не надо. Я не буду заставлять. Но знаешь что? Она молчала. — Если захочешь, — продолжил он. — Ты всегда можешь приехать ко мне. В любое время. Днём, ночью, посреди недели. Неважно. Просто приехать и высказаться. Или молчать. Или плакать. Что угодно. Я не буду задавать вопросов. Не буду лезть с советами. Просто буду рядом. Обещаю. Она смотрела на него, и внутри неё, где-то глубоко под слоями боли и недоверия, что-то дрогнуло. Маленькая хрупкая искра, которую она так старательно задувала годами. Уголки её губ слегка приподнялись. — Спасибо, — сказала она тихо. Он кивнул, а в его глазах мелькнуло что-то тёплое, несмотря на красное пятно на щеке. — Всегда пожалуйста, — ответил он.