Сливочный ангел

      Последний день перед Новым годом в огромном детском магазине был чистой пыткой. Не из-за толпы или очередей, а из-за тяжести в груди, которая сжималась с каждым увиденным праздничным набором, каждой гирляндой. Тэхён, укутанный в белый пуховик, сжимал в руке список из двух пунктов. Он пытался не думать о том, как он, 24-летний омега, и его шестилетний сын Сохо будут отмечать праздник вдвоём в маленькой съемной квартире. «Печенье, ангел для ёлки. И все. Никакого безумного веселья, никакого шумного застолья. Тихо. Как всегда…», — пронеслось у него в голове. Его нежный, сливочный запах сегодня отдавал слабой горчинкой усталости.             — Папа, смотри, единорог!- восхищенно произнес сын       Сохо, чей свежий, бодрящий запах мяты казался единственным светлым пятном в этом дне, потянул его за руку. Тэхён смотрел на сияющие глаза сына и чувствовал знакомое болезненное сжатие сердца. Он заслуживает большего. Целого мира. А не одинокого папы, который едва сводит концы с концами.       — Потом, солнышко. Сначала нужно найти того ангела для ёлки, которого ты просил. Последнего, — голос Тэхёна звучал мягче, чем он чувствовал на самом деле. Именно у полки с ёлочными игрушками и случилось столкновение миров. Тэхён протянул руку к последнему хрустальному ангелу в сияющем платье. В тот же миг к фигурке потянулась другая, более крупная и уверенная рука. Их пальцы столкнулись над блестящей коробкой.       — Прошу прощения, но это моё, — раздался низкий, бархатный голос совсем рядом. «Альфа», — мгновенно и безошибочно определил Тэхён внутренним чутьём, ещё даже не взглянув. Он резко поднял взгляд, готовый к конфликту. Перед ним стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в чёрной куртке, с лицом, которое даже в лёгком раздражении казалось невероятно красивым. Но самым шокирующим был запах. Клубника. Спелая, сладкая, летняя клубника, от которой почему-то свело желудок. Такой неожиданный и мягкий аромат для альфы с таким уверенным, почти вызывающим взглядом. Это противоречие выбило Тэхёна из колеи на секунду.       — Ваше? С того момента как вы его оплатили! — фыркнул он, всё же находя в себе силы для дерзости, и не отпуская игрушку. Его собственный запах сливок, казалось, загустел, стал насыщеннее, защищая своего хозяина. «Ещё один самоуверенный альфа, который думает, что весь мир крутится вокруг него. Нет уж». — Мой сын его выбрал первым. — Сохо скажи…. Тэхён обернулся. Сына нигде не было, он вот только здесь стоял, рассматривал паровозик… Паника, холодная и тошная, подступила к горлу. Стеллажи с игрушками были пусты. Рядом топтался только маленький кареглазый мальчик с чёлкой...       — Мой сын тоже, — парировал незнакомец, и в его карих глазах мелькнула усмешка, словно он видел все мысли Тэхёна как на ладони.       — Минсу! — голос Чонгука, только что звучавший уверенно и чуть насмешливо, оборвался. Он резко обернулся туда, где секунду назад стоял его сын, ожидавший у стеллажа. Пусто. Только разноцветные коробки игрушек. — Минсу?! — в его голосе уже не было ничего, кроме чистой, нефильтрованной паники. Он метнулся на несколько шагов вперед, заглядывая за углы, его широкие плечи напряглись, как у зверя, почуявшего опасность. Сладкий клубничный запах исказился, стал резким и кислым, точно ягоду бросили в уксус. — Мальчик! Где ты?!       — Сохо? — его собственный, обычно мягкий сливочный запах сгустился, стал тяжелым и прогорклым от внезапного, всесокрушающего ужаса. Он отпрянул от Чонгука и полки с ангелом, его глаза лихорадочно забегали по сторонам. «Нет. Нет, нет, нет. Он только что был тут, он держал меня за...» — Сохо! Солнышко, откликнись!       Их взгляды встретились — Чонгук, бледный, с расширенными от страха зрачками, и Тэхён, у которого по спине бежали мурашки ледяного пота. Вражда из-за игрушки испарилась, растворилась в общем, животном чувстве потери.       — Ваш… — начал Чонгук хрипло, и его взгляд был обвиняющим, полным отчаянной злости, которая ищет мишень. — Ваш сын! Он куда-то повел Минсу! Я же видел, как они разговаривали!       — Мой сын?! — Тэхён взвился, его сливки запахли пригоревшим молоком. Страх переплавился в ярость, потому что легче злиться, чем сходить с ума от страха. — Ваш стоял тут без присмотра! Он мог куда угодно…       — Тихо..! — вдруг рявкнул Чонгук, и в его командирском крике дрожала неконтролируемая дрожь. Он провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. Его клубничный запах теперь пах терпкой, незрелой ягодой и адреналином. — Искать будем или обвинять друг друга? Они оба пропали! Понимаете? ОБА!       Его слова, грубые и резкие, как удар, отрезвили Тэхёна. Он увидел в глазах этого альфы тот же самый, до тошноты знакомый ужас. «Он прав. Боже, он прав». Они стояли, тяжело дыша, два острова паники в бурлящем людском море.       — Хорошо, — Тэхён выдохнул, заставляя себя думать. Его голос сорвался. — Хорошо. Ищем. Они не могли далеко уйти. Ваш… как пахнет?       — Мороженым. Ванилью, — коротко бросил Чонгук, уже озираясь. — Ваш? Меня зовут Чонгук.       — Мятой. Свежей. Я Тэхен.       Их поиски начались не с криков, а с этого странного, интимного обмена информацией. Они разлетелись в разные стороны, но уже не как враги, а как невольные союзники, связанные общей бедой. Тэхён продирался через толпу, крича имя сына, и каждый раз, когда его взгляд пересекался с взглядом Чонгука, мечущимся в другом конце зала, он видел в нем отражение собственного кошмара. Они были в одной лодке, которая стремительно тонула.       Поиски, растянувшиеся на тридцать мучительных минут, проходили под аккомпанемент перепалки. Но под колкостями, как под тонким льдом, клокотала общая, животная паника родителей.       — Я же говорил, что не надо было сюда идти! Они же маленькие дети! — шипел Тэхён, протискиваясь между стеллажами с настольными играми. Его сливки пахли теперь пригоревшим молоком — так сильно отдавало страхом.       — Блестящая идея. Почему вы сразу её не предложили, оракул? — огрызался Чонгук, который только что обыскал ряд с конструкторами. Его клубника отдавала терпкостью, как недозрелая ягода, отдавшая весь сок страху. — Может, потому что паника — плохой советчик?       — А сарказм — плохая помощь в поисках! — Тэхён ловил себя на мысли, что эта перепалка, этот выплеск эмоций в чужого человека, странным образом не даёт ему впасть в ступор. «Он отвлекает. Мешает думать о самом страшном».       — Зато отлично отвлекает от желания поседеть раньше времени! — бросил Чонгук, и Тэхён вдруг поймал его взгляд. В нём было не только раздражение, но и то же самое, отражающееся понимание. «Мы оба сходим с ума. И мы оба это знаем». Они метались по этажу, их маршруты то расходились, то пересекались вновь. Каждый крик чужого ребёнка заставлял их вздрагивать и оборачиваться с безумной надеждой, которая тут же разбивалась о незнакомое лицо. Тэхён чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, пересохшем от частого, прерывистого дыхания. Он ловил в воздухе слабые, обманчивые отголоски мятного запаха, но они тут же растворялись в общем гуле и смеси сотен других ароматов.       Вдруг к Тэхёну, который в очередной раз беспомощно замер посреди прохода, подбежал рыжеволосый мальчик лет восьми с озабоченным лицом.       — Дядя! Вы мальчика ищете? В синей куртке с оленями? Тэхён на мгновение застыл, потом резко кивнул, не в силах вымолвить слово. В глазах у него стояли слёзы отчаяния.       — Я видел, как он с другим мальчиком взялся за руку и сказал: «Поехали на лошадках кататься!». — Мальчик указал в сторону ряда блестящих лифтов. — Они в тот лифт зашли! Тот, что наверх!       «Лошадках». Словно щелчок, прозвучало в голове у Чонгука. Воспоминание ударило с яркостью вспышки: смех Минсу, его маленькие руки, вцепившиеся в гриву, вращающаяся карусель, белоснежные кони, уносящие его ввысь под стеклянный потолок торгового центра. Он водил его туда год назад, и Минсу тогда был в таком восторге.       — Верхний этаж! Минсу!— имя сына вырвалось у Чонгука хриплым криком, и он уже бежал к лифтам, не оглядываясь, снося всё на своём пути. — Там детская зона с каруселью, с лошадками! Я его туда водил!       Тэхен, услышав это, ринулся следом, его длинные ноги легко настигали Чонгука. На его лице была смесь надежды и нового страха — а вдруг это не так?       — Вы уверены? — его голос был хриплым от напряжения. Он резко, почти с силой, несколько раз подряд нажал кнопку вызова лифта, как будто от этого он поедет быстрее.       — Да! — Чонгук мог только кивать, его взгляд прикован к медленно, невыносимо медленно, меняющимся цифрам над дверью. «Держись, солнышко. Отец уже едет. Просто держись там».       Двери открылись с тихим шипением. Они ворвались в кабину, и пространство сразу наполнилось густым, почти осязаемым клубком их смешанных запахов: горьких сливок и кислой клубники. Тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и монотонным тиканьем механизма, была хуже любых криков. Тэхён сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по спине. Он поймал взгляд Чонгука, отразившийся в полированной стали двери, — широко раскрытые карие глаза, в которых бушевали те же самые страх, вина и бессильная ярость на себя за ту секунду, когда он отвернулся. Никаких слов не было нужно. В этом лифте они были просто двумя напуганными до смерти родителями.       Когда двери наконец разъехались на последнем этаже, они выскочили наружу, и их тут же окутал тёплый, сладковатый воздух, смешанный с ароматом попкорна, сладкой ваты и детского смеха. И посреди этого всего — знакомая, нарядная, немного дребезжащая музыка карусели.       И тогда Тэхён увидел их. Всё внутри него оборвалось, а потом забилось с такой силой, что в глазах потемнело. Его ноги на секунду стали ватными от облегчения, и он едва не рухнул на колени.       На огромной, сверкающей гирляндами карусели, на двух соседних белоснежных лошадках, вздыбившихся в вечном галопе, сидели Сохо и Минсу. Они крепко-крепко держались за руки, словно боясь, что их радостный круг разорвётся, если отпустить пальцы даже на миг. Сохо что-то восторженно кричал, закинув голову назад, а Минсу, широко улыбаясь, кивал, его щёки раскраснелись от восторга и скорости. Их ароматы — свежая, бодрящая мята и сладкая, мягкая ванильная пломбирка — слились здесь, в этом вращающемся мире, в один жизнерадостный, беззаботный и невероятно гармоничный шлейф.       — Сохо… — имя сорвалось с губ Тэхёна не криком, а хриплым, надорванным шёпотом, полным такой боли и такого облегчения, что горло сжало спазмом. А потом он уже бежал к замедляющейся карусели, не видя ничего вокруг.       Чонгук шёл следом, но его шаги вдруг замедлились, стали тяжелыми. Он остановился в нескольких метрах, молча смотря на сына. Минсу, заметив отца, замахал ему свободной рукой, сияя улыбкой до ушей, всё ещё не отпуская руку нового друга. Чонгук закрыл глаза. Его могучие плечи, всегда такие прямые и уверенные, на мгновение обмякли, сдавшись под невыносимым грузом только что отступившего ужаса. Он глубоко, с дрожью, вдохнул. Когда он открыл глаза, чтобы подойти и взять Минсу на руки, в уголках его темных ресниц блестели невысохшие следы былой паники, но на губах уже играла дрожащая, безмерно счастливая и бесконечно уставшая улыбка. Карусель остановилась. Сохо соскочил с лошадки и бросился к Тэхёну, обвивая его ноги.       — Отец! Ты нас нашёл! Мы катались на лошадках! А Сохо никогда не катался на такой большой! Тэхён прижал сына к себе, зарываясь лицом в его мятные волосы, и просто дышал, чувствуя, как мир понемногу возвращается на своё место. Чонгук подошёл, держа на руках Минсу, который обнимал его за шею.       — Извините, — тихо, без прежней бравады, сказал Чонгук, глядя на Тэхёна. — За то, что накричал. Я… я просто…       — Всё в порядке, — перебил его Тэхён, и его голос тоже был тихим. Он выпрямился, всё ещё не отпуская Сохо. — Я тоже… мы оба.       Они стояли так, двое взрослых с прижавшимися к ним детьми, в звуках праздничной музыки, а напряжение последних получаса медленно рассасывалось, оставляя после себя странную пустоту и лёгкость. Чонгук первым нарушил молчание, его взгляд упал на пол, где всё ещё валялась забытая всеми коробка с хрустальным ангелом, которую он в спешке выронил.       Он наклонился, поднял её и, немного помедлив, протянул Тэхёну.       — Кажется, это по праву ваше. Перемирие?       Тэхён посмотрел на ангела, потом на улыбающегося Сохо, который снова с интересом разглядывал Минсу, и, наконец, на Чонгука. На его усталое, но теперь мягкое лицо. Он взял коробку.       — Перемирие, — кивнул он. И впервые за весь день его сливочный запах стал просто сладким, без горчинки и без тревоги. Продолжение следует...