Хопа

Морган проснулась от странного, настойчивого давления в паху. Её сознание, отточенное годами войны, проснулось мгновенно, но тело ещё было тяжёлым от глубокого, необычно спокойного сна. Она открыла глаза и увидела склонённую над ней голову Элианы. В полумраке кельи лицо девушки было сосредоточенным, брови сдвинуты, а губы плотно сжаты. Её пальцы неуверенно, но с явным намерением, пытались ухватить и направить вялый, спящий член Морган. Это зрелище было настолько неожиданным и абсурдным, что, секунду, Морган просто лежала, не в силах пошевелиться, наблюдая за этой тихой, отчаянной борьбой. В глазах Элианы не было страсти или желания. Была та самая, упрямая, решимость, которую Морган начала в ней замечать — решимость понять, научиться, сделать правильно. Очевидно, ночной урок с монахинями она восприняла как… учебное пособие. И теперь пыталась применить теорию на практике. Но её неловкие, дрожащие пальцы лишь раздражали чувствительную кожу, не добиваясь никакого эффекта. Член оставался мягким, совершенно не заинтересованным в утренних экспериментах. Морган не выдержала. Низкий, хриплый смешок вырвался у неё из груди. Элиана вздрогнула, как пойманная на месте преступления, и отпрянула, её щёки залились ярким румянцем. Она отползла к стене, сжимаясь в комок, её глаза были полны паники и стыда. — Что ты, чёрт возьми, делаешь? — спросила Морган, приподнимаясь на локте. Голос её был хриплым от сна, но в нём не было ярости. Было скорее… изумление. — Я… — Элиана выдохнула, не в силах подобрать слов. — Ты… с ними… Я думала… — Ты думала, что теперь это твоя обязанность? — Морган закончила за неё, садясь на кровати. Она потянулась, чувствуя, как скрипят суставы. — Я с ними, потому что могла. И потому, что хотела. Не потому, что это был долг. Она посмотрела на Элиану, на её смущённое, раскрасневшееся лицо, и в ней снова шевельнулось то странное чувство — смесь раздражения и какой-то глупой, нежной снисходительности. — Не надо этого, — сказала она, наконец,, более мягко. — Не надо пытаться делать то, чего не хочешь. И не умеешь. — Но она… императрица сказала… — начала было Элиана. — Забудь, что она сказала! — голос Морган резко зазвучал, и Элиана снова съёжилась. Морган выдохнула, сдерживая вспышку гнева на одно лишь упоминание Алисии. — Ты здесь не для того, чтобы исполнять её прихоти. И не для того, чтобы копировать монастырских шлюх. Поняла? Элиана молча кивнула, уткнувшись подбородком в колени. Морган поднялась, натянула штаны и рубашку. Утро за окном было серым и холодным. Пора было двигаться. Она чувствовала себя… отдохнувшей. Не физически — тело ныло от каменного ложа и вчерашних излишеств, — но умственно. Странная ночь, закончившаяся этим нелепым утренним эпизодом, словно стёрла какую-то грань. Сделала ситуацию менее пафосной, более… бытовой. — Одевайся, — бросила она через плечо, уже выходя из кельи. — Через час выступаем. --- Перед самым выступлением Морган зашла в дальний угол монастырского двора, где под навесом сушилось сено. Там её ждала Брана. Рыжая девушка стояла, прислонившись к столбу, и ухмылялась. — Собираешься уже, генерал? — спросила она, и в её голосе не было ни страха, ни подобострастия. Морган не ответила. Она просто подошла, прижала её к грубому дереву и поцеловала — быстро, грубо, без прелюдий. Её руки задрали грубую шерстяную юбку Браны, пальцы нашли влажную теплоту. Это не было любовью или даже страстью. Это был ритуал прощания. Быстрый, животный всплеск, чтобы оставить часть напряжения здесь, в этих камнях, перед долгой дорогой и возможной смертью. Брана ответила с той же дикой энергией, впиваясь зубами в плечо Морган, заглушая свои стоны в складках её мундира. Через несколько минут всё было кончено. Морган отстранилась, поправила одежду, бросила Бране монету — не плату, а скорее знак. Девушка поймала её на лету, улыбнулась и спрятала за пазуху. — Удачи на войне, — сказала она просто. Морган кивнула и ушла, не оглядываясь. Эта связь была проста и честна. Никаких обязательств. Никаких игр. Как глоток крепкого вина перед битвой. --- Колонна снова тронулась в путь, углубляясь в горы. Элиана ехала рядом с Дэрианом, её лицо было задумчивым, взгляд временами останавливался на прямой, непоколебимой спине Морган впереди. Утренний инцидент, кажется, не смутил её, а скорее… прояснил что-то. Она поняла, что подход «как у монахинь» не сработает. Поняла, что Морган не ждёт от неё механического подражания. Что оставалось? Она не знала. Но страх перед неизвестностью теперь смешивался не только с ужасом, но и с тлеющим угольком чего-то иного — может быть, вызова. Может быть, желания найти свой, собственный, способ существования рядом с этой бурной, непостижимой женщиной. А Морган, глядя на сужающуюся тропу перед собой, думала не о монахинях и не о жене. Она думала о карте, о докладах разведчиков, о силе Горного Ворона. Она думала о том, как лучше всего окружить и раздавить врага. Война снова звала её, предлагая простые решения и чистую цель. Но, где-то на задворках сознания, как назойливая мушка, кружилась мысль о том тёплом, дрожащем теле, что прижималось к ней ночью. И о неумелых, но настойчивых пальцах на рассвете. Это было слабостью. Отвлечением. Но, почему-то, это отвлечение уже не казалось таким уж обременительным. Оно стало просто ещё одним фактором в сложном уравнении её жизни — фактором, который, возможно, следовало не игнорировать, а… учитывать. Как учитывают погоду или состояние лошадей перед атакой. Они ехали вперёд, в холодное сердце гор. И их странное, вынужденное путешествие — генерала, её жены и призраков их прошлого — продолжалось.