Песок в шестерёнках

      Одно из самых ярких воспоминаний Леви – дрожащие кишки Фарлана и раскусанная голова Изабель. Леви никогда не боялся крови, но с того дня она стала единственной в мире вещью, которую он боялся увидеть ещё хоть раз.       Терять больно. Терять родных, терять друзей, терять последнюю вещь, напоминающую о чем-то важном или родной дом. Терять принципы, по которым ты жил всю жизнь.       Поверхность оказалась просто помешана на иерархичности. В подземном городе тоже было такое, но иерархия эта менялась и изворачивалась каждый божий час. Любой мог выступить против любого, имей он при себе хоть пистолет, хоть одни только кулаки, и получить всё, что захочет. Тут твоим было всё, если ты знал как этого добиваться. И добивать.       Но не на поверхности. На поверхности нечего было добиваться и нельзя было добивать. На поверхности всё – физическое и нефизическое – было как будто несдвижимым: династии, общества, должности – всё это не просто влияло на мир, а напрямую его строило. Вот с теми не хами, тем не маши, у этих не спрашивай, перед теми не кланяйся, а вот тут наоборот падай на колени как можно ниже, святотатсвуй и руку целуй.       В разведкорпусе было не краше. Куча чинов, должностей, у каждого по слову о субординации, и всем им Леви, на правах «совсем ещё зелёного сопляка», оказывается должен подчиняться. Должен признавать – и публично, и самому себе – что они опытнее, сильнее, умнее. Должен смиренно склонить голову и пасть в ряд таких же молчаливых тряпок.       Леви категорически не хотел это принимать.       Когда Фарлан и Изабель были с ним, он ещё видел в этом смысл – как минимум в том, что пока он покорен здешним принципам, они кормят его близких, дают им крышу и тепло. Неплохая альтернатива холодным и вонючим стенам подземелья. Неплохая обстановка, чтобы дать Леви расслабиться хотя бы за добычу своей семье.       Но теперь, когда он остался один, это подчинение не давало ему ничего. Он вполне мог бы прокормиться и сам: самостоятельно нашёл бы себе крышу над головой, либо снова приучился бы жить на улице. Разведка не давала ему ничего нового или недоступного. Ну, может, только законно использовать упм.       Никто из обитающих здесь не был в его шкуре. Даже примерно на его уровне. Даже отдалённо.       Одно из самых ярких детских воспоминаний Леви – его чаепитие с мамой. Второе — гниющие ноги всё той же мамы и её бездыханный труп. Леви не видел цвета белее того, что лежал в те дни на её коже.       Леви жил сам по себе с одиннадцати, трижды начинал всё с нуля и трижды терял всё под блядский ноль. Едва ли хоть один из всех этих самодовольных чинопочитателей знал, что такое жизнь без солнца, жизнь с кормёжкой раз в трое суток, жизнь с продажей твоего тела, жизнь с едой из мяса других людей.       Ещё бы в подземном городе – городе без солнца, земли и чистого воздуха – были какие-то животные кроме блядских мокриц.       В ходе потасовок люди дохли десятками, а всем к сожалению выжившим нужно было чем-то кормиться. Леви никогда бы не попробовал здешнее мясо, знай он об этом заранее, но увы. Впервые этот деликатес ему поднёс его наставник, а Леви, досыхавший с голоду, смёл всю тарелку мясной бурды за пару минут.       И только через пару лет узнал, что любое блюдо с мясом здесь было, если не целиком, то хотя бы на половину из человечины.       От воспоминаний хочется блевать. Леви идёт в конце строя, всеми мыслями находясь где-то за стенами – там, где он мог быть выше, сильнее, быстрее. Там, где не было времени думать о всей этой лирике. Там, где вместо крови в венах начинал течь адреналин. Там, где Леви был свободен.       — Аккерман! Вернись в строй. Или горишь желанием остаться без ужина?       Леви игнорирует слова капитана, двигаясь в сторону полигонов. Пожалуй, да, сегодняшний ужин он пропустит. Всё равно живот крутит от воспоминаний так сильно, что даже о чае думать тошно.       — Аккерман!       — Я отлить, — без капли уважения или какого-либо вообще смысла бросает он.       Лучше потратить ещё пару часов на тренировки. Человеку его положения не было разрешено брать упм самовольно – они, как и газовые баллоны, шли через строгие учёты, – но и просто полупасить манекены или пометаться по стадиону на своих двоих ощущалось вполне неплохой альтернативой.       Так что да, сегодня он без ужина. Придурок Флагон может даже съесть его порцию сам.       — И так мелкий, а жрать не будешь – ещё и тонким как иголка станешь. На следующей же вылазке ветром тебя сдует, как слепого птенца!       — Значит, не берите меня на следующую вылазку, — гаркает Леви, зная, что такой роскоши Флагон себе позволить не может. Пусть Леви и был наглым отсупником, но он всё ещё оставался единственным бойцом, способным завалить девианта в одиночку.       На пути к полигонам людей оказывается даже как-то многовато. Чего это все не рассосались к этому времени? В столовой что, двери закрыли?       Леви проныривает между попадающихся навстречу плащей не всматриваясь.       — Эй! — демонстративно кричит кто-то за спиной, хватая Леви за плечо.       Леви, поворачиваясь, скидывает чужую руку. Парень, стоящий перед ним, ему не очень знаком. Ну, он видел его на тренировках, но как его зовут – понятия не имеет. Вроде что-то на «Х». Ханнес? Хирольд?       — Ничего не хочешь сказать? — надменно начинает тот. С его дыхания отвратительно пышет табаком. Леви морщится.       — Собирался задать тебе такой же вопрос.       Парень в шоке разводит руками.       — Разве тебя не учили, что здороваться в ответ – это банальные манеры?       Старая песня. Леви закрывает глаза, чтобы не показывать сослуживцу то, как сильно они закатываются назад.       — Я считаю нужным здороваться лишь тогда, когда собираюсь завязать диалог.       — Ахуеть, ты что, настолько расчётливый? Люди вообще-то не только для конкретных задач существуют, знаешь ли.       Леви пожимает плечами.       — Ты же так и останешься один. Без товарищей и девушки!       — Досадно, — Леви разворачивается, продолжая идти к полигонам.       — У тебя душа то вообще есть? Или только убивать умеешь? — кричат ему вслед.       Увы, мир жестокий. Не каждый человек собирается быть твоим собеседником. Нужно быть благодарным, что кто-то просто «не собеседник», чем враг и собирающийся напасть уёбок.       Поверхность что настолько наивна? Вся? И каждый человек по отдельности, и всё это целое общество, и каждый произведённый тут на свет предмет – абсолютно всё наивно и заурядно?

/

      Новое утро начинается не с построения и даже не с розг за вчерашнее выступление перед ужином. Прямо с утренней пробежки Леви вырывают на ковёр к командиру. Ну, видимо, свой лимит Леви исчерпал. Ладно.       — Леви, на тебя жалуются сокомандники и капитаны, — Эрвин стучит пальцами по столешнице и смотрит вызывающе.       Лицо Леви не меняется:       — И что теперь? Попрёте меня обратно в подземный город? Или отправите пахать землю на пустошах? В любом случае можете не выделять мне время на сборы: вещей у меня нет, милых для прощаний – тоже.       — Объясни, в чём причина.       — Причина? — Леви все силы пускает на то, чтобы держать лицо от захватывающих его эмоций. — Я правильно понимаю, что Вы, — с напускным уважением акцентирует он, — спрашиваете, почему я так противлюсь месту, в которое меня посадили насильно? Или Вы спрашиваете, почему я противлюсь месту, которое лишило меня моих товарищей? Или, может быть, Вы про всё вместе?       Эрвин долго молчит и смотрит ему в глаза.       — Я понял тебя. Ты можешь возвращаться к делам.       Леви выходит из кабинета ещё более злой, чем до этого. Он действительно сам выбрал остаться, но он не надеялся строить здесь карьеру или даже приятельские отношения. Скорее, он не хотел оставаться, но и не имел пока сил что-то менять. Если выставят – то да, снова повертится да что-нибудь сделает, не пропадёт. Но пока есть возможность пожить, а не повыживать, он поживёт. План такой был примерно на полгода: отдохнуть, заработать и найти другое место, подальше от смертей, крови, беготни и прочего.       Но вот то, что его так отчаянно пытались впихнуть ещё одним кирпичом в общую стену было отвратительно. Вся эта система, все эти люди – всё здесь – всё причастно к его судьбе, сложившейся в конце концов полным одиночеством и осиротнением.       Эрвин "понял". Понял что? Что Леви – неуправляемый зверь, которого надо держать на коротком поводке? Что его боль – это не боль, а досадная помеха в армейском механизме?       "Ты можешь возвращаться к делам". Тц. Не прощение, не сочувствие, а отметка в досье: Инцидент исчерпан. Солдат не лоялен, но функционален. Оставить в строю.       Нет уж, он ни за что не встанет в эту вылизанную систему фальшивого товарищества.       — Ле-е-еви!       Знакомый запах сырости, пота и старой бумаги. И звон очков на груди.       Вот уж не сейчас. Сначала Эрвин, теперь ещё и она.       Леви продолжает идти так, как шёл. Ханджи вполне могла бы в моменте переключиться на кого угодно, так что он был уверен в том, что ему не придётся тормозить.       — Леви, не игнорируй меня! Леви, я знаю, что ты слышишь меня!       Ну, или придётся.       — Что? — он поворачивается, не до конца понимая зачем.       — Я только что слышала, как обсуждали твоё повышение!       Леви даже не поперхается. О том, что Ханджи шутит будет непонятно разве что такому же безмозглому титану. Ханджи, впрочем, всё равно, что её демонстративно игнорируют:       — Ты будешь капитаном с собственными отрядом!       Тишина всего коридора достаточно красноречиво подчёркивает происходящий абсурд. Леви злобно отворачивается и продолжает идти чуть ускорившись. Ханджи – хвостом за ним.       — Разве отсутвия моей реакции не хватило, чтобы дать тебе понять, что твоя шутка не впечатлила меня? — скрещивая руки на груди спрашивает он.       — Так ведь это не шутка! — Ханджи даже будто обижается всерьёз. — Леви, я клянусь, я слышала это. Вчера Эрвин говорил о том, что ответственность за других поможет тебе освоиться здесь.       — То есть только ради мнимого комфорта одного выползка из подземелья Командир Смит хочет повысить совсем зелёного бойца до капитана и дать ему под опеку живых людей? — выдаёт Леви на одном дыхании. На его лице не дёргается при том ни одна мышца. — Прости, я понятия не имею, как выражать смех, но внутри меня уже взорвало от него.       — Агр, — она разочарованно опокидывает голову назад. — Вечно ты такой! Вот спорим, что я ничего не придумала!       Леви не оборачивается:       — На дежурство в конюшнях.       Ханджи всплёскивает руками и громко хохочет.       — Готовь щётки, капитанишко.