Черные ласточки

Холод Азкабана пробирает до костей. Это не тот холод, который можно прогнать горячим чаем или шерстяным пледом, а тот, что проникает под кожу, впитывается в мышцы и остается там навсегда, напоминая о себе даже спустя годы после того, как покидаешь это место. Гермиона стоит на каменном полу, ощущая, как сырость поднимается от плит и оседает на липкой, неприятной пленкой на коже. Тяжелая тишина давит на уши, и ей кажется, что она слышит, как кровь течет по венам — так громко, так неестественно в этом безмолвии. Сердце бьется ровно — слишком ровно для этого места. Это далеко не первый визит Гермионы в Азкабан, но каждый раз это превращается в испытание, в маленькую пытку, которую она устраивает себе сама, потому что долг обязывает, потому что работа требует, потому что иногда приходится допрашивать бывших пожирателей смерти или проверять условия содержания магических преступников. И хотя дементоры давно покинули эти стены — их выгнали после реформы магической системы наказаний, признав, что использование существ, питающихся человеческими страданиями, несовместимо с понятием гуманности, — находиться здесь по-прежнему очень неприятно. Стены пропитаны страхом, отчаянием и болью, и даже самый сильный ментальный щит не спасает от ощущения, что все это впитывается в тебя, как губка. Гермиона подавляет приступ тошноты, который подкатывает к горлу каждый раз, когда она переступает порог этой тюрьмы. Она делает глубокий вдох, потом еще один, стараясь не думать о том, что здесь сидят люди, многие из которых желают ей смерти, и что она добровольно пришла к одной из самых опасных из них. Сначала ее проводят в кабинет начальника тюрьмы — стандартная процедура, как объяснил ей Гарри перед визитом. Гермиона ожидает увидеть обычное рабочее помещение: возможно, немного хаотичное, с разбросанными бумагами, пустыми чашками из-под кофе и уставленными папками шкафами. Она ошибается. Кабинет Найджела Грейвса — это ода порядку, возведенная в абсолют, и от этого зрелища у Гермионы начинает дергаться глаз. Каждая стопка бумаг на его столе выверена до миллиметра — не просто сложена ровно, а расположена под идеальным прямым углом к краю столешницы, словно он пользовался транспортиром. Три стопки слева, две справа, и между ними — ровно десять сантиметров свободного пространства, ни больше ни меньше. Перья в подставке стоят по росту, от самого короткого до самого длинного, и все они развернуты одинаково — остриями вверх. Даже магический шар, парящий под потолком, не колышется, а застыл в одной точке, давая ровно столько света, сколько нужно, чтобы осветить каждую деталь, но не создать ни одной лишней тени. Найджел Грейвс оказался моложавым мужчиной средних, с едва седыми висками и цепкими серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он был очень удивлен ее внезапным интересом к Беллатрикс, отметив, что у миссис Лестрейндж не бывает визитеров — ни друзей, ни родственников, ни адвокатов, ни даже любопытных журналистов, желающих взять сенсационное интервью. Она сидит в полной изоляции эти несколько лет, и единственные люди, с кем она общается, — это охранники, которые приносят ей еду и проверяют, жива ли она еще. Гермиона выслушала эту информацию, кивнула и не сказала ничего из того, что думала, — а думала она достаточно много, и ни одна из этих мыслей не была приятной. Гермиона садится на стул для посетителей — точнее, пытается сесть, но обнаруживает, что стул стоит так близко к столу, что между ее животом и столешницей едва проходит ладонь. Она с трудом протискивается, чувствуя себя неуклюжим слоном в посудной лавке, и замечает, что даже стул отрегулирован так, чтобы сидящий смотрел ровно в центр лица Грейвса, не выше и не ниже. Просто поразительно. На стенах висят аккуратные рамки — не криво, не шатко, а выверенно, с одинаковыми промежутками между ними. На одной — диплом об окончании Академии мракоборцев, на другой — благодарность от министерства за многолетнюю службу, на третьей — какая-то старая фотография, где Грейвс пожимает руку человеку, которого Гермиона не узнает. На подоконнике — ни пылинки. На полу — ни пятнышка. Даже воздух здесь кажется отфильтрованным, лишенным тех естественных запахов, которые обычно сопровождают живого человека. Грейвс жестом приглашает ее сесть и сам опускается в кресло напротив. Его движения отточены, механистичны — он не просто садится, а выполняет последовательность действий, отрепетированных до автоматизма: поправил мантию, сложил руки на столе, посмотрел на гостью. Гермиона замечает, что его пальцы лежат на столешнице параллельно друг другу, кончиками ровно к краю, и эта симметрия вызывает у нее почти физическое отторжение. — Мисс Грейнджер, — голос Грейвса звучит с той неестественной бодростью, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с опасными преступниками и считающих, что лучшая защита — это дружелюбие, — рад познакомиться. Я, признаться, удивлен вашим визитом. Обычно представители вашего отдела не жалуют Азкабан. — У меня есть специальное разрешение, — Гермиона протягивает документ, подписанный Гарри, и наблюдает, как Грейвс берет его кончиками пальцев — не всей ладонью, а именно кончиками, словно боится испачкаться. Что, черт возьми, с ним не так? — Да-да, мистер Поттер предупреждал меня о вашем визите, — Грейвс надевает очки в тонкой металлической оправе и начинает изучать бумагу с таким видом, будто проверяет подлинность древнего свитка. Изучает он ее долго. Очень долго. Гермиона сидит, сжимая в руках книгу Блэков, и считает про себя секунды, чтобы не сорваться. Грейвс переворачивает документ, рассматривает его на просвет, подносит к магическому шару, проверяет печати — каждую по отдельности, словно боится, что одна из них может оказаться фальшивкой. — Все в порядке? — наконец спрашивает Гермиона, когда терпение начинает истощаться. — В полном, — Грейвс откладывает документ, но не на край стола, а ровно в центр, параллельно краю, и только потом поднимает глаза. — Просто должен убедиться, что все формальности соблюдены. Вы же понимаете, мисс Грейнджер, Азкабан — не место для прогулок. И миссис Лестрейндж… скажем так, она не самый приятный собеседник. — Я в курсе, — сухо отвечает Гермиона. — У нас с ней давняя… история. Грейвс кивает, и в этом кивке нет ни капли любопытства — только принятие факта. — Ваше дело, — говорит он, пожимая плечами. — Том отведет вас к ее камере. Но прежде, — он выдвигает ящик стола — ровно настолько, чтобы можно было достать содержимое, не больше, — я должен попросить вас оставить свои вещи здесь. — Простите? — Правила, мисс Грейнджер, — Грейвс говорит это таким тоном, будто цитирует священное писание. — Посетители не имеют права проносить в зону содержания заключенных личные вещи. Сумки, портфели, даже личные дневники — все остается здесь. Вы можете взять с собой только волшебную палочку. Гермиона сжимает книгу крепче. — А это? Грейвс смотрит на фолиант, и его брови слегка приподнимаются — первый признак эмоции, который она видит на его лице. — Что это? — Семейная реликвия, — осторожно отвечает девушка. — Мне нужно показать ее миссис Лестрейндж. Это… часть разговора. Грейвс протягивает руку, и Гермиона, скрепя сердце, отдает ему книгу. Он вертит ее в руках, изучает обложку, корешок, застежку. Открывает, листает страницы — осторожно, как хирург, боящийся повредить пациенту нерв. — Сборник артефактов, — озвучивает он. — Интересно. Я слышал об этом. Семья Блэк, если не ошибаюсь? — Да, — Гермиона старается, чтобы голос звучал равнодушно. — Часть моего исследования. Грейвс смотрит на нее поверх очков, и в его глазах мелькает что-то — возможно, подозрение, возможно, просто любопытство. — Хорошо, — он закрывает книгу и возвращает ее Гермионе. — Можете взять. Но остальное — в ящик. Гермиона подавляет желание огрызнуться, открывает сумку и начинает выкладывать содержимое на стол. Ежедневник, запасное перо, флакон с чернилами, носовой платок, маленький пузырек с успокаивающим зельем — все это Грейвс раскладывает с пугающей педантичностью, поправляя каждую вещь так, чтобы она лежала ровно, параллельно остальным. — Вы очень… организованны, — замечает Гермиона, стараясь, чтобы это прозвучало как комплимент, но в голосе проскальзывает нотка брезгливости. — Организация — залог безопасности, — невозмутимо отвечает Грейвс, закрывая ящик и поворачивая ключ в замке ровно на два оборота, не больше и не меньше. — Хаос порождает ошибки. А ошибки в Азкабане стоят дорого. Гермиона хочет спросить, кому именно — охранникам или заключенным, — но решает не рисковать. Она и так на нервах, а лишние споры с этим человеком, который вызывает у нее смутное, но отчетливое отвращение, вряд ли помогут ей сосредоточиться на предстоящем разговоре. — Том отведет вас к камере Беллатрикс Лестрейндж, — Грейвс делает паузу, и его глаза сужаются, становясь похожими на две щелочки. — И вернет обратно в целости и сохранности. Надеюсь. Учтите, мисс Грейнджер, я не несу ответственности за то, что может произойти во время вашего визита. Вы сами подписали бумагу о том, что осознаете все риски. — Я подписала, — подтверждает Гермиона, поднимаясь со стула и с трудом вылезая из тесного пространства между сиденьем и столом. — И еще, — Грейвс тоже встает, и Гермиона замечает, что даже в этом движении есть что-то механическое, словно он робот, запрограммированный на идеальную осанку и минимальную амплитуду, — миссис Лестрейндж… не дайте ей влезть вам в голову. Она мастер манипуляции. Я видел, как крепкие мужчины выходили от нее в слезах. Гермиона криво усмехается. — Я слышала что-то подобное. Спасибо за совет. — Это не совет, мисс Грейнджер, — Грейвс поправляет стопку бумаг на столе, сдвигая ее на миллиметр влево, потому что, видимо, предыдущее положение перестало быть идеальным. — Это предупреждение. Он нажимает кнопку на стене, и через несколько секунд в дверях появляется высокий темноволосый мужчина в форме аврора. — Том проводит вас, — Грейвс кивает и снова садится за стол, уже не глядя на Гермиону. — Удачи. Гермиона выходит из кабинета и делает глубокий вдох, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Она не знает, что именно в Грейвсе вызывает у нее такую острую неприязнь — его маниакальная тяга к порядку, его холодные глаза, его механистичность, его пугающее спокойствие, которое кажется неправильным в месте, где человеческая психика трещит по швам. Но она точно знает, что не хочет оставаться с ним наедине дольше, чем необходимо.

***

— Идемте, мисс Грейнджер, — голос Тома вырывает ее из раздумий. — Дорога предстоит неблизкая. Слабо улыбнувшись, Гермиона приветствует Тома Слоана — высокого, темноволосого мракоборца с широкими плечами и лицом, которое трудно назвать привлекательным, но которое располагает к себе своей открытостью. Том работает в Азкабане уже десять лет и, говорят, ни разу не сломался под давлением этой жуткой атмосферы — за что его и ценит начальство. Девушка делает большие шаги, петляя в бесконечных коридорах Азкабана, и старается успеть за Томом, который двигается с такой скоростью, будто идет по знакомой тропинке в парке, а не по лабиринту, созданному специально, чтобы запутывать заключенных. Планировка здания просто невероятно сложна — коридоры разветвляются, поворачивают под странными углами, иногда заканчиваются тупиками, и Гермиона понимает, что ей ни за что не выбраться отсюда в одиночку, без проводника. Том периодически оглядывается, проверяя, не отстала ли она, и его лицо остается невозмутимым, словно он делает это каждый день, что, впрочем, так и есть. Время от времени из-за закрытых дверей доносятся звуки, которые она предпочитает не идентифицировать. Один раз — тихий, почти неслышимый плач. Один раз — смех, от которого у нее бегут мурашки по рукам. Она идет быстрее и смотрит прямо перед собой. Через несколько минут томительных блужданий — Гермиона сбилась со счету после десятого поворота и сдалась — они останавливаются у одной из тяжелых дубовых дверей, обитой железом и покрытой рунами, которые слабо мерцают в полумраке. Том снимает защитные чары, и Гермиона слышит, как что-то щелкает, лязгает, открывается — сложная система замков, которую не взломать даже самому могущественному магу. Она насчитывает семь щелчков и думает, что семь — это много даже для Азкабана. Том делает шаг в комнату, которую освещает лишь один тусклый источник света — магический шар, парящий под потолком и дающий столько света, сколько нужно, чтобы видеть, но не больше. Гермиона нерешительно замирает за порогом, разглядывая помещение. Оно состоит из закрытой решеткой камеры — толстые железные прутья, покрытые теми же рунами, что и дверь, — и небольшого пространства перед ней, где стоит деревянный стул для посетителей. Задержав дыхание, Грейнджер вглядывается в ведьму, стоящую по ту сторону решетки, и чувствует, как сердце пропускает удар. Беллатрикс практически не изменилась с того самого дня в суде, когда Гермиона видела ее в последний раз, — будто время застыло для нее в этом месте, не смея тронуть ни одну черту лица. Дикие черные кудри падают на лицо, скрывая острые скулы и хищный нос, который всегда напоминал девушке клюв какой-то опасной птицы. Полные губы искривлены в язвительной усмешке — той самой, от которой у Грейнджер внутри все переворачивается, хотя она и пытается убедить себя, что больше не боится. Темная ведьма одета в серую тюремную робу, мешковатую и грубую, ее руки и ноги закованы в цепи, которые звенят при каждом движении, создавая тот самый звук, который Гермиона слышала в своих кошмарах еще долго после войны. В черных глазах Лестрейндж плещется почти звериная, необузданная энергия — такая же, как тогда, в Малфой-мэнор, когда она сидела рядом с распростертой на полу Гермионой, наслаждаясь ее страхом. Азкабан не забрал это. Не смог. Или не захотел. Грейнджер в очередной раз с болью отмечает, что Беллатрикс очень похожа на Энди — те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Но в Андромеде есть тепло и свет, а здесь — только тьма и холод. И эта разница пугает Гермиону больше, чем сама Беллатрикс, потому что она напоминает ей о том, как легко хороший человек может стать чудовищем, если выбрать не ту сторону. Стоя в тени за пределом светового круга, Гермиона вздрагивает, услышав знакомый низкий голос с хрипотцой, который она узнала бы из тысячи: — О, Томми, мой мальчик! Я знала, что ты придешь навестить меня! — Беллатрикс подается вперед, и цепи звенят, как колокольчики на ветру. — Тебе стоит только открыть эту чертову дверь, и я устрою тебе лучшую ночь в твоей жизни… Обещаю, ты не пожалеешь. Подумай об этом, малыш, сколько лет прошло, а ты все еще один, как перст. Я могу это исправить. Гермиона видит, как Том кривится — кажется, он уже давно привык к выкрутасам темной ведьмы, но каждый раз это вызывает у него одно и то же чувство брезгливого отвращения. Он закатывает глаза, и в этом жесте проскальзывает что-то почти человеческое. — Белла, хватит паясничать, — говорит он устало, как учитель, который в сотый раз объясняет ученику прописные истины. — У тебя гость. Будь лапочкой и веди себя хорошо, чтобы мне не пришлось отправлять тебя в карцер. Снова. Ты же знаешь, как мне не нравится это делать. Там холодно и сыро, и потом ты болеешь, а мне — лишняя бумажная волокита. В ответ на эту реплику Беллатрикс обиженно надувает губы — как ребенок, которому отказали в игрушке, — а затем разражается смехом, громким, пугающим, эхом разносящимся по каменным стенам. Грейнджер чувствует, как по спине течет струйка пота, холодного и липкого, несмотря на то, что в помещении совсем не жарко. Сердце бухает в груди словно молот, отдаваясь в висках, и на нее снова накатывает парализующий страх — такой же, как тогда, в Малфой-мэнор, когда она лежала на холодном полу и смотрела в черные глаза Беллатрикс, понимая, что сейчас может умереть. У Гермионы трясутся ноги, и она не может это контролировать, как бы сильно ни старалась. Во рту пересыхает так, что язык прилипает к нёбу. Больше всего на свете Гермиона хочет сбежать отсюда, оказаться как можно дальше от этой камеры, от этого смеха, от этой женщины, которая когда-то чуть не убила ее. Но вместо этого она выдыхает — глубоко, медленно, как учат делать в йоге, которую она забросила уже полгода назад, — и делает шаг вперед, выходя на свет. Лицо ее бледно, но она старается держать его непроницаемым, как ее когда-то учили. — Привет, Лестрейндж, — говорит она, и голос звучит ровнее, чем она ожидала. — Будет минутка поговорить со старой знакомой? — Она поднимает подбородок, вкладывая в этот жест всю ту уверенность, которой на самом деле не чувствует, и смотрит прямо в черные глаза, не отводя взгляда. Темная ведьма подходит к прутьям решетки и обвивает их длинными тонкими пальцами с идеальными ногтями, которые она, видимо, продолжает поддерживать даже в Азкабане. Ее лицо оказывается в нескольких дюймах от лица Гермионы, и Грейнджер чувствует ее дыхание — неожиданно теплое. — Нааадо же, моя любимая грязнокровка, — мурлычет Беллатрикс, растягивая гласные, и в ее голосе слышится такое слащавое удовольствие, что Гермиону передергивает. — Не знала, что ты тоже скучаешь. Пришла за новым шрамом? Несколько встреч, и я смогу закончить ту надпись на твоей руке. Там не хватает еще пары букв, чтобы получилось полноценное послание. Том дергается, собираясь вмешаться — его рука ложится на рукоять палочки, и Гермиона видит, как напряглись его плечи. Девушка останавливает его одним взмахом руки, не оборачиваясь. — Можешь идти, Том, спасибо, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и властно, как у человека, который знает, чего хочет. — Нам с миссис Лестрейндж нужно поговорить… как девчонка с девчонкой. Услышав это, Беллатрикс запрокидывает голову назад и смеется — громко, раскатисто, почти радостно, и этот смех отскакивает от стен, многократно усиливаясь и превращаясь в какофонию. — Как скажете, мисс Грейнджер, — Том колеблется секунду, но потом кивает и отступает к выходу. — Зовите, если что-то потребуется. Я буду в коридоре. Не стесняйтесь. Гермиона не собирается стесняться. Если понадобится, она будет кричать во все горло. Тяжелая дверь с глухим лязгом захлопывается, и звук этот похож на приговор. Тишина Азкабана становится почти осязаемой — ее можно резать ножом, можно намазать на хлеб, можно утонуть в ней, как в болоте. Гермиона слышит, как капает вода где-то далеко, как скребутся крысы за стеной, как бьется ее собственное сердце — все эти звуки кажутся неестественно громкими в наступившей тишине. — Развлекаешься, Белла? — сухо бросает Гермиона, скрещивая руки на груди, и чувствует, как ногти впиваются в ладони через ткань мантии. — Судя по всему, здесь не так много развлечений. Приходится довольствоваться случайными посетителями. Беллатрикс прищуривается, изучая ее, как добычу — с головы до ног, медленно, смакуя каждую деталь. Ее взгляд скользит по лицу Гермионы, задерживается на шраме на предплечье, который та не потрудилась скрыть, и Грейнджер видит, как глаза темной ведьмы вспыхивают узнаванием. — Ближе к делу, грязнокровка, — огрызается она. — Если ты пришла сюда просто поболтать, у меня на это нет времени. Гермиона едва заметно усмехается — уголки губ поднимаются на миллиметр, но Беллатрикс, кажется, замечает это движение. — Правда? — Грейнджер нарочито медленно оглядывает камеру — маленькую, грязную, с койкой в углу и ведром для нужд в другом. — А по-моему, времени у тебя как раз-таки предостаточно. Годы, даже, если быть точной. Взгляд Беллатрикс темнеет, как небо перед грозой, и в нем появляется что-то опасное и хищное. — Ты стала дерзкой, — шипит она, и цепи звенят, когда она хватается за прутья решетки с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — Война тебя испортила. Ты была такой милой, такой послушной, когда лежала на полу в Малфой-мэнор и смотрела на меня снизу вверх. — Скорее, война научила меня не бояться пустых угроз, — отвечает Гермиона, и хотя внутри все дрожит, голос остается ровным. — И не реагировать на провокации. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, и напряжение натягивается, как струна, которая вот-вот лопнет. Гермиона чувствует, как пот снова выступает на спине, и сердце колотится где-то в горле. Мысли снова путаются, но она заставляет себя не отводить взгляд, не показывать слабость. Она не должна дать Беллатрикс понять, что та все еще имеет над ней власть. — Мне нужен Arcanum Memoriae, — наконец говорит девушка, переходя к делу, и ее голос становится деловым, официальным, как на переговорах в министерстве. — Чтобы восстановить память родителям. Ты знаешь, о чем я. Не притворяйся, что не понимаешь. Делая шаг к камере, она показывает Беллатрикс изображение артефакта в книге, и темная ведьма подается вперед, вглядываясь в страницу. Ее глаза расширяются на секунду — Гермиона готова поклясться, что видит там узнавание, — а потом она расплывается в плотоядной улыбке, обнажая ровные белые зубы. — Ах вот оно что… — шепчет она, и в этом шепоте слышится такое откровенное, неприкрытое удовольствие, что у Гермионы мурашки бегут по коже. — Маленькая героиня хочет свою семью обратно. Какая трогательная история. — И ты можешь мне помочь, — Гермиона делает еще один шаг вперед, игнорируя насмешку, и продолжает, сдерживая дрожь в голосе, которая угрожает выдать ее страх. — В обмен на сделку с министерством. Пересмотр дела. Возможность освобождения. Я говорю не о пустых обещаниях — у меня есть влияние, и я готова его использовать. — Освобождение… — тянет темная ведьма, словно пробуя слово на вкус. — С чего ты взяла, что я захочу помогать тебе? После всего? — Тебе здесь скучно, — Гермиона делает паузу, подбирая слова, и смотрит Беллатрикс прямо в глаза, не моргая. — Азкабан — это медленная смерть. Ты здесь гниешь заживо, и ты это знаешь. Волан-де-Морт давно мертв. А ты все еще здесь. Улыбка Беллатрикс исчезает так же внезапно, как и появилась, и женщина делает шаг вглубь камеры, уходя в тень, так что видно только ее силуэт и блеск глаз. — Осторожнее, — шипит она, и в этом шипении слышится настоящая, неприкрытая угроза. — Следи за языком, грязнокровка. Я все еще могу достать тебя, даже отсюда. — Ты уже думаешь согласиться, — Гермиона делает паузу, давая словам осесть, и чувствует, как азарт начинает пересиливать страх. — Иначе бы не слушала. Иначе бы уже отвернулась и делала вид, что меня не существует. Ты слушаешь, потому что тебе интересно. Я предложила то, чего никто другой предложить не может. Темная ведьма снова приближается к решетке, и свет падает на ее лицо, выхватывая из полумрака острые скулы и горящие глаза. — Допустим, — говорит она тише, почти ласково, и в этом голосе появляется что-то новое, что-то, чего Гермиона не слышала раньше. — Допустим, я знаю, где искать твой драгоценный артефакт. Допустим, я даже готова помочь. Что дальше? Как ты себе это представляешь? Мы будем мило беседовать через решетку, пока я не решу, что тебе можно доверять? — Сделка, — Грейнджер расправляет плечи, убирая книгу за спину, и чувствует, как твердый переплет давит на поясницу. — Непреложный обет. Ты не причинишь вреда мне и моим друзьям, поможешь найти и использовать Арканум. А я позабочусь, чтобы тебя выпустили. Не сразу, но в обозримом будущем. У меня есть связи в министерстве, и я готова их использовать. Беллатрикс ухмыляется, и в этой ухмылке появляется что-то почти восхищенное. — Хочешь связать меня магией, — ее глаза вспыхивают. — Какая прелесть. Совсем как в старые добрые времена. — Я хочу остаться в живых, — холодно отвечает Грейнджер. — И получить то, за чем пришла. Молчание затягивается. Беллатрикс внимательно разглядывает ее лицо, словно впервые видит по-настоящему, без презрения, без ненависти, просто — изучает. — Знаешь, — медленно произносит она, — если бы не твоя грязная кровь, из тебя вышла бы чудесная ведьма. Жестокая. Умная. Упрямая. — Мне это неинтересно, — жестко отрезает Гермиона, хотя внутри что-то екает от этих слов. — Ты согласна или нет? Я не собираюсь торговаться всю ночь. Лестрейндж усмехается и снова наваливается на прутья решетки, так что ее лицо оказывается совсем близко. Она смотрит на Гермиону сверху вниз, и в этом взгляде есть что-то гипнотическое, завораживающее. — Подойди ближе, львенок, — мурлычет она, и ее голос становится мягким, как шелк, затягивая Гермиону в омуты черных глаз, которые, кажется, светятся в полумраке. — Я не кусаюсь. Нам нужно будет доверять друг другу, если придется работать вместе. Покажи мне еще раз ту страницу из своей книжки. Я хочу убедиться, что мы говорим об одном и том же. Грейнджер, словно загипнотизированная, делает шаг — ноги двигаются сами собой, не слушаясь приказов мозга. Потом еще один, и еще. Она протягивает книгу, открытую на нужной странице, и чувствует, как теплые пальцы Беллатрикс касаются ее руки. В следующую секунду Лестрейндж резко хватает ее за шею — пальцы смыкаются вокруг горла с нечеловеческой силой — и вжимает в холодные прутья решетки. Воздух выбивает из легких одним мощным ударом, и Гермиона видит звездочки перед глазами. — Такая смелая… — шепчет Беллатрикс, почти касаясь лица Гермионы своими губами, и ее дыхание обжигает кожу. Ее влажный язык медленно, смакуя, проскальзывает по нижней губе девушки, оставляя след. — И такая глупая. Ты думала, я просто так соглашусь? Ожидала, что я буду плясать под твою дудку, грязнокровка? Гермиона дергается, пытаясь вырваться, и царапает Беллатрикс ногтями по рукам, оставляя красные полосы на бледной коже. Она бьет, пинается, делает все, что может, но хватка не ослабевает. — Отпусти… — хрипит она, и голос ее звучит как умирающий шепот. В глазах начинает темнеть, края зрения сужаются, и Гермиона изо всех сил хватает ртом воздух, пытаясь оттолкнуть ведьму, но та словно приросла к ней, не отпуская, наслаждаясь каждой секундой ее страха. Внезапно хватка Беллатрикс разжимается — пальцы разжимаются сами собой, как будто кто-то выключил рубильник, — и Гермиона падает на пол, больно ударяясь коленями о каменные плиты. Судорожно откашливаясь, она отползает от решетки, прижимаясь спиной к холодной стене, и бросает затравленный взгляд на Беллатрикс, ожидая новой атаки. То, что она видит, заставляет ее замереть. Темная ведьма лежит на полу своей камеры, скорчившись в позе эмбриона. Ее тело выгибается в судорогах, которые, кажется, разрывают ее изнутри, из носа течет кровь, а рот открывается в беззвучном крике — губы шевелятся, но не издают ни звука. Это действительно страшное зрелище — женщина, которая секунду назад была воплощением силы и угрозы, теперь корчится в агонии, и в ее глазах, широко раскрытых от боли, нет ничего, кроме животного ужаса. — Том! — кричит Грейнджер, насколько позволяет истерзанное горло, и голос ее срывается на хрип. — Там… Лестрейндж… приступ… Быстрее! Дверь распахивается практически мгновенно, и в проеме возникает встревоженный Том с палочкой наготове. Он оценивает ситуацию за секунду — его тренированный глаз мракоборца мгновенно считывает угрозу, — и, не задавая лишних вопросов, открывает камеру Лестрейндж и заходит внутрь. Отточенным движением, которое говорит о многолетней практике, он вливает в рот Беллатрикс какое-то зелье из маленького флакона, который всегда носит с собой, придерживая ее голову, чтобы она не захлебнулась. Судороги постепенно сходят на нет — сначала становятся реже, потом слабее, потом исчезают вовсе, оставляя ведьму лежать неподвижно, с закрытыми глазами и бледным, как мел, лицом. Гермиона стоит, не в силах отвести взгляд от этой картины. Она растирает шею, на которой, она знает, уже проступают синяки, и чувствует, как дрожат руки. — Что с ней? — глухо спрашивает она, и голос ее звучит чужим, каким-то далеким. — Что это было? Том мрачно смотрит на лежащую без сознания ведьму, и в его глазах читается что-то похожее на жалость — или, может быть, на усталость от того, что он видит это снова и снова. — Прощальное проклятие Волан-де-Морта, — сплевывает он, перекладывая Лестрейндж на тюремную койку без лишней осторожности, словно избегая к ней прикасаться. — Подарок верным последователям. Срабатывает, когда она слишком… оживляется. Когда испытывает сильные эмоции. Гнев, ярость, возбуждение — любое из них может запустить механизм. Мы уже давали ей зелье, но, как видите, не всегда помогает. Он поправляет подушку под головой Беллатрикс, накрывает ее тонким тюремным одеялом, и в этих движениях есть что-то почти человеческое, почти заботливое. — Идем отсюда, мисс Грейнджер, — говорит он, выпрямляясь. — Сегодня вы больше ничего от нее не добьетесь. Она придет в себя через несколько часов, но будет слаба и невменяема. Гермиона подбирает с пола брошенную книгу, которая упала и раскрылась на какой-то другой странице, и чувствует, как дрожат пальцы, когда она закрывает ее и прижимает к груди. Она следует за Томом в кабинет начальника тюрьмы, чтобы забрать свои вещи, и всю дорогу молчит, переваривая увиденное. В кабинете Найджел Грейвс смотрит на нее с любопытством, но ничего не спрашивает — только возвращает сумку и подписывает бумагу о том, что визит состоялся и никаких инцидентов, кроме предусмотренных, не произошло. Всю дорогу до выхода из Азкабана Гермиона периодически растирает шею, которую обхватывали пальцы Беллатрикс, и чувствует, как под пальцами проступают синяки — болезненные, горячие, словно выжженные свинцом.

***

Девушка возвращается домой, и ее весь оставшийся вечер преследуют мысли о Лестрейндж. Она сидит на диване, укутавшись в плед, пьет ромашковый чай с медом, который Андромеда когда-то научила ее заваривать, и никак не может успокоиться. Какого черта это вообще было? Она пришла предлагать сделку, а получила очередное напоминание о том, с кем имеет дело. Гермиона проводит пальцами по шее, и боль заставляет ее поморщиться. Она смотрит на свое отражение в темном окне — бледная, растрепанная, с красными пятнами на коже — и думает о том, что, возможно, зря ввязалась в эту авантюру. Но тут же отбрасывает эту мысль, потому что отступать поздно. Она уже сделала первый шаг, и теперь нужно идти до конца. Она вспоминает слова Нарциссы: «Не дайте ей влезть вам в голову». Но Беллатрикс уже там — она всегда была там, с того самого дня в Малфой-мэнор, когда Гермиона впервые увидела ее не как картинку из газеты, а как живую, дышащую угрозу. И чтобы победить, нужно не выгонять ее оттуда, а научиться с этим жить. Гермиона отставляет пустую кружку и поднимается с дивана. Она подходит к окну и смотрит на ночной Лондон — огни, машины, люди, которые ничего не знают ни об Азкабане, ни об Арканум Мемориа, ни о родителях, которые живут в Австралии и думают, что их зовут Мойра и Джон Уилкинс. Где-то там, за Ла-Маншем, за тысячами километров, ее мать, возможно, сейчас читает книгу или смотрит телевизор, и не знает, что у нее есть дочь. Гермиона прижимает ладонь к холодному стеклу. Она не сдается. Никогда.