Черные ласточки

Два дня спустя. Гермиона сидит в своем кабинете, уставившись в окно, но не видит ничего, кроме собственного отражения — бледного, осунувшегося, с темными кругами под глазами, которые не скрывает даже тональное зелье, которое ей когда-то посоветовала Андромеда. Два дня она провела как в тумане, перебирая в голове каждое слово, каждый жест, каждый взгляд Беллатрикс, пытаясь понять, где заканчивается игра и начинается истина. Два дня она почти не спала и не ела, погруженная в свои мысли, как в болото, из которого не выбраться. На столе перед ней лежит текст непреложного обета, составленный ею самой и переписанный уже семь раз — каждый раз она находила новую формулировку, которая казалась ей более точной, более надежной, более защищенной от возможных лазеек. Ее пальцы, испачканные чернилами, дрожат, когда она перечитывает очередной пункт, и она не может понять, отчего именно — от усталости, от страха или от того, что кофе, который она пьет уже пятый час подряд, наконец-то начал действовать на нервную систему. — Ты уверена, Герм? — Гарри сидит напротив, и его голос вырывает ее из оцепенения. Он с сомнением изучает текст непреложного обета, составленный Гермионой, водит пальцем по строчкам и хмурится так, что между бровей пролегает глубокая морщина. — Точно не хочешь позвать Тони из отдела магических контрактов? Он специализируется на таких вещах. Он сможет проверить, нет ли там… ну, ты понимаешь. — Нет, — Грейнджер скрещивает руки на груди и нервно расхаживает по кабинету, меряя шагами расстояние от стола до книжного шкафа и обратно, словно тигр в клетке. — Чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Тони, конечно, хороший специалист, но он не умеет держать язык за зубами. А если слухи о моей сделке с Беллатрикс дойдут до министра… я даже не хочу думать о последствиях. Она делает паузу, останавливается у окна и смотрит на серое лондонское небо, которое, кажется, никогда не бывает ясным — всегда пасмурное, всегда тяжелое, всегда давящее. — Я… я просчитала все возможные варианты за эти два дня, Гарри. Каждый пункт, каждое слово, каждую запятую. Я перепроверила себя сто раз. Я готова. Гермиона умалчивает, что ей пришлось даже заночевать в министерской библиотеке, устроив себе постель из старых мантий на диване в комнате для редких книг. Пробуждение было не из приятных — домовой эльф, который убирался в библиотеке рано утром, случайно перевернул ее вместе с диваном, приняв спящую ведьму за забытую посетителем одежду. Она провела остаток дня, отряхиваясь от пыли и выковыривая из волос кусочки древнего пергамента, который рассыпался от резкого движения. — Я тебе доверяю, — Поттер закрывает папку с документами, аккуратно поправляя уголки, и поднимается на ноги, поправляя мантию — ту самую, парадную, которую надевает только по особым случаям. — Давай просто покончим с этим, ладно? И мы с Джинни ждем тебя на ужин сегодня вечером. Даже не думай отказываться — ты моя должница. Она уже два дня говорит о том, что хочет тебя видеть, и если ты не придешь, я буду спать на диване еще неделю. Гермиона слабо улыбается, и эта улыбка — первая за последние сорок восемь часов — трогает уголки ее губ, но не доходит до глаз. — Я и не собиралась отказываться! К тому же, если я еще раз пропущу нашу встречу, твоя жена точно превратит меня в жабу. Большую жабу с ужасными бородавками. И посадит в террариум к какому-нибудь голодному питону. Она хихикает, вспоминая младшую Уизли в гневе — Джинни всегда была страшна в ярости, еще страшнее, чем ее братья, потому что умела ждать, копить злость и ударить в самый неожиданный момент. — Да. И скормит тебя одному из драконов Чарли. Он как раз жаловался, что его подопечные стали слишком ручными, им не хватает острых ощущений, — Поттер поправляет непослушные волосы — жест, который Гермиона знает с одиннадцати лет, когда он впервые появился в вагоне Хогвартс-экспресс в своей огромной клетчатой рубашке и со шрамом на лбу, — и открывает дверь, покидая свой кабинет. — Идем, Гермиона. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее я перестану нервничать.

***

Они стоят в приемной Найджела Грейвса, и холод Азкабана снова пробирается под одежду, заставляя Гермиону поежиться, хотя она уже дважды наложила на себя согревающие чары. Кабинет начальника тюрьмы выглядит так же, как и два дня назад — каждая вещь на своем месте, каждая стопка бумаг выверена до миллиметра, каждый угол идеально прямой. Гермиона наблюдает, как Грейвс лебезит перед Гарри Поттером, расспрашивая его о работе, министре и предстоящих планах с таким подобострастием, которое вызывает у нее тошноту. — Мистер Поттер, передайте министру мои наилучшие пожелания, — щебечет Грейвс, потирая руки. — Мы здесь, в Азкабане, очень гордимся тем, что можем сотрудничать с таким выдающимся аврором, как вы. Ваши заслуги перед магическим миром невозможно переоценить. Гарри отвечает вежливо, но сдержанно, и Гермиона видит, как напряжены его плечи — он тоже чувствует эту фальшь, это неестественное преклонение, которое граничит с чем-то неприятным, почти оскорбительным. Гермиона хмыкает, разглядывая фотографии на стенах кабинета. На одной из них — молодой Грейвс в форме игрока в квиддич, с метлой в руке и с кубком над головой. Слизеринский герб на его груди блестит под светом магических шаров. На другой — он же, но уже в мантии мракоборца, с суровым выражением лица и палочкой наготове. Кажется, Найджел был выпускником Слизерина и неплохо играл в квиддич. Возможно, даже был капитаном команды — судя по тому, как он держит кубок, как будто это трофей, завоеванный в кровавой битве. Гермиона пробегает взглядом по ряду однотипных фото, ненадолго задерживаясь на колдографии с бала-маскарада, где все одеты в причудливые мантии и маски. Интересно, он учился в одно время со Снейпом или Беллатрикс? Гермиона прикидывает возраст Грейвса — ему, наверное, около сорока, значит, он мог пересекаться с ними в Хогвартсе. Мог учиться на одном курсе, мог есть в одном зале, мог смотреть на Беллатрикс, когда та, еще совсем юная, только начинала свой путь во тьму. Интересно, что он тогда думал? И что думает теперь? Начальник тюрьмы продолжает засыпать Гарри вопросами — о политике, о реформах, о том, как там поживает старый добрый Кингсли Бруствер, не собирается ли на пенсию, не планируются ли кадровые перестановки. Гермиона испытывает раздражение, которое растет с каждой секундой. Сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к тому, как другие люди ведут себя перед ее лучшим другом? Вряд ли. Она знала Гарри еще тогда, когда он был мальчиком из чулана под лестницей, и эта маска величия, которую люди надевают при виде него, всегда казалась ей фальшивой и нелепой. Чай, который им принесли всего пару минут назад, уже остыл — действие чертова холода Азкабана, который высасывает тепло из всего живого, как дементоры когда-то высасывали радость. Гермиона съеживается и хочет как можно скорее уйти отсюда. Из этого кабинета с его пугающим порядком, из этого здания с его давящей атмосферой, подальше от этого человека с его цепкими глазами и слишком сладкой улыбкой. — Спасибо за беседу, Найджел, — Поттер прерывает разговор, поднимаясь на ноги с той плавной грацией, которая пришла к нему с годами тренировок и боев. — Нам с Гермионой правда нужно идти. Министерские дела. Сами понимаете, работа никогда не заканчивается. — О, мистер Поттер, мисс Грейнджер, не буду вас отвлекать, — Найджел выходит в коридор, его идеально начищенные ботинки стучат по каменному полу с механической регулярностью. — Том! Проводи наших гостей к миссис Лестрейндж. И проследи, чтобы никто не мешал. Грейвс бросает на Гермиону быстрый взгляд, и в этом взгляде ей чудится что-то — предупреждение? Насмешка? Любопытство? Но она не успевает разобрать, потому что он уже разворачивается и исчезает за еще одной дверью своего кабинета. Вместе с Томом и Поттером Гермиона преодолевает уже знакомый путь до камеры Беллатрикс — те же бесконечные коридоры, те же повороты, те же тяжелые двери с мерцающими рунами. Но теперь рядом Гарри, и это дает ей ощущение безопасности, которого она не чувствовала во время прошлого визита. Гарри ободряюще сжимает ее предплечье — короткое, крепкое пожатие, которое говорит больше, чем любые слова. Гермиона благодарна ему за это, хотя ее гложет чувство вины, что она скрыла подробности своего общения с темной ведьмой. Она не рассказала ему о том, как Беллатрикс вжимала ее в решетку, и как ее язык скользил по ее губам. Не потому, что не доверяла, а потому, что не могла подобрать слов. Он не могла объяснить даже самой себе, что, черт возьми, это было. Они останавливаются перед запертой дверью. Том возится с замками, и металлический лязг эхом разносится по коридору. — Гарри, — шепчет Гермиона, касаясь его руки, — будь осторожен с Беллатрикс. Она умеет выводить людей из равновесия. Не дай ей залезть к тебе в голову. Я пойду первой. — Это ты будь осторожна, — отвечает он так же тихо. — Если она хотя бы дернется в твою сторону, я ее поджарю. Неважно, что там написано в твоем обете. Слоан с лязгом открывает тяжелую дверь и уходит, оставляя их с Гарри в темном коридоре, где единственным источником света служит магический шар под потолком. Грейнджер заходит в комнату, предусмотрительно оставаясь дальше от решетки, чем в прошлый раз. Гарри все еще держится в тени — она попросила его об этом, чтобы Беллатрикс не увидела его сразу. Гермиона кидает взгляд за решетку и с некоторым злорадством рассматривает Беллатрикс. Под носом Лестрейндж виден потеки засохшей крови, запекшейся темной коркой, а на скуле — глубокая ссадина, которая, похоже, не обработана и не заживает. Темная ведьма сидит на своей койке, поджав колени к груди, и совсем не смотрит в сторону Грейнджер — ее взгляд устремлен в стену, в какую-то точку, видимую только ей. Цепи на ее руках и ногах звенят при каждом движении, но сейчас она неподвижна, как статуя, как изваяние скорби и ярости, застывшее в этом каменном мешке. — Выглядишь паршиво, — приветствует ее Гермиона с плохо скрываемой улыбкой.— Как насчет того, чтобы продолжить наш разговор? У меня есть для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться. — Тебе не хватило? — огрызается темная ведьма, и ее голос звучит хрипло, с надрывом. — Вернулась за добавкой? — Лестрейндж. Гарри выходит из тени, занимая место рядом с Гермионой, и свет падает на его лицо, освещая знакомый шрам на лбу и зеленые глаза, которые сейчас выглядят темными, почти черными. Увидев Поттера, Беллатрикс стонет от разочарования, переводя темные глаза на девушку, и в этом взгляде столько ненависти, что, кажется, воздух между ними начинает искрить. — Не смогла справиться со мной один на один, грязнокровка? Притащила своего дружка на наше свидание? — она усмехается, обнажая зубы, и в этой усмешке слышится что-то мерзкое, что-то, от чего у Гермионы мурашки бегут по коже. — Учти, я не люблю тройнички. Так что либо он уходит, либо я не разговариваю. Гермиона раздраженно цокает языком и закатывает глаза, чувствуя, как терпение начинает истощаться. Кажется, их ожидает повторение позавчерашнего спектакля — те же угрозы, те же оскорбления, та же игра в кошки-мышки, которую Беллатрикс, похоже, обожает больше всего на свете. Гарри скалится — жест, который Гермиона видела у него всего несколько раз, обычно перед тем, как он собирался сделать что-то опасное и безрассудное: — Рад, что чувство юмора не покинуло тебя, Лестрейндж. Ты прекрасно знаешь, как работает непреложный обет. Без свидетеля он недействителен. Так что либо ты принимаешь мою компанию, либо мы уходим, и ты остаешься здесь гнить до конца своих дней. Напускная игривость Беллатрикс мгновенно исчезает, и она тут же ощетинивается, как змея, готовая к броску: — Я ни на что еще не соглашалась, Поттер. И не собираюсь. Ты можешь сколько угодно угрожать мне своим аврорским значком. — А следовало бы, — Гарри делает шаг вперед, и его голос становится холодным, как сталь. — Министр только вчера интересовался, не стоит ли ему вернуть дементоров в Азкабан. Говорит, что безопасность в последнее время стала хромать. Пока такой необходимости нет, но… как знать? — Поттер разводит руками, изображая невинность. — Может быть, через неделю, может быть, через месяц. А может быть, завтра. Гермиона с мстительным удовольствием замечает, как бледнеет и отшатывается Беллатрикс, как ее лицо становится серым, как пепел, а в глазах мелькает страх — настоящий, животный страх, который невозможно подделать. Она сжимает кулаки так, что костяшки пальцев белеют, и на секунду девушке кажется, что темная ведьма сейчас бросится на решетку. — Для гриффиндорцев вы достаточно неплохо освоили шантаж, — с ненавистью выплевывает темная ведьма. — Думаю, нас испортила война, — Гермиона возвращает Беллатрикс ее собственные слова, сказанные два дня назад, и видит, как темная ведьма вздрагивает, узнавая их. — Можем мы перейти к делу? У нас не так много времени, а текст обета длинный. Она протягивает темной ведьме условия непреложного обета — несколько страниц мелким почерком, исписанных с обеих сторон, — стараясь держаться как можно дальше от решетки. Ее рука дрожит, но она надеется, что в полумраке это незаметно. Лестрейндж криво ухмыляется, выхватывая бумаги с такой силой, что Гермиона на секунду думает, что та порвет их, но нет — темная ведьма опускает глаза и начинает читать. Присутствие Поттера делает ее более благоразумной, или, может быть, она просто слишком заинтересована в том, что написано на этих страницах. Пожирательница внимательно изучает текст, становясь мрачнее с каждой секундой. Ее губы шевелятся, беззвучно проговаривая слова, а брови сдвигаются к переносице, когда она доходит до особенно жестких формулировок. Она перечитывает некоторые пункты по два-три раза, словно ищет лазейку, но каждый раз ее лицо становится все более кислым. — Похоже, хитрый маленький львенок действительно предусмотрел все, чтобы защитить себя и своих жалких друзей, — с отвращением протягивает она, звеня цепями, и бросает бумаги на пол, даже не удосужившись вернуть их Гермионе. — Так когда я получу свободу? Ты же не думаешь, что я достану артефакт, сидя в Азкабане? Или вы планируете отправить меня на поиски в наручниках?? — Организуем тебе временное освобождение, — хмурится Гарри, и его голос звучит так, будто каждое слово дается ему с трудом. — Грейвс будет думать, что это нужно для одного из министерских расследований. Скажем, что ты даешь показания по старому делу. Он не будет задавать лишних вопросов — не в его интересах. При упоминании имени начальника тюрьмы глаза Беллатрикс вспыхивают ненавистью — такой яркой, такой жгучей, что Гермиона на секунду отшатывается. Ее лицо искажается гримасой, в которой смешались отвращение, ярость и что-то еще, что-то, похожее на старую, незаживающую боль. — Ну конечно, Грейвс, — в ярости шипит темная ведьма, и ее голос становится ниже, опаснее. — Я должна была догадаться, что его чертов папаша засунет своего слабоумного сыночка в эту дыру. Семейное гнездышко, понимаешь. Место, где можно прятаться от своих проблем и делать вид, что ты что-то значишь. Гермиона заинтересованно вскидывает бровь, делая себе мысленную пометку подробнее разобраться в отношениях Лестрейндж и Грейвса. Похоже, у темной ведьмы и начальника Азкабана были свои счеты — старые, возможно, тянущиеся еще со школы. Она представляет себе молодую Беллатрикс, высокомерную и красивую, и молодого Грейвса, такого же педантичного и правильного. Интересно, что между ними произошло? Любовь? Предательство? Или просто взаимная неприязнь, переросшая во что-то большее? В воздухе снова повисает звенящая тишина, нарушаемая только покашливанием Гарри и далеким капанием воды где-то в глубине коридора. — Я согласна на ваше предложение, котятки, — Беллатрикс вплотную подходит к решетке, и свет падает на ее лицо, выхватывая из полумрака острые скулы и горящие глаза. Она впивается в Гермиону черными глазами, и в этом взгляде нет ничего, кроме холодной решимости. — Давай сюда руку, Грейнджер. Девушка делает неуверенный шаг к темной ведьме, замирая рядом с решеткой, и протягивает руку — правую, как того требует ритуал. Ее пальцы дрожат, и она не может это контролировать, как бы сильно ни старалась. С Гарри за спиной она чувствует себя немного спокойнее, но все еще опасается повторения прошлого эпизода — ее шея все еще болит, а синяки, оставленные пальцами Беллатрикс, еще не до конца сошли. — Без глупостей, Лестрейндж, — предупреждает Поттер, морщась и доставая палочку. Его голос звучит спокойно, но Гермиона знает его достаточно хорошо, чтобы услышать скрытую угрозу, которая прячется за этим спокойствием. — Ты же знаешь, авроры могут колдовать даже в Азкабане. У меня есть специальное разрешение. Не хотелось бы, чтобы Том провел этот день, собирая твой пепел по углам камеры. Но Беллатрикс уже не слушает — все ее внимание сосредоточено на Гермионе. Она хватает девушку за запястье и с силой притягивает к себе, так что прутья решетки врезаются Гермионе в грудь, и та чувствует холод железа даже через мантию. Тонкие пальцы темной ведьмы леденят кожу — ее хватка очень крепка, почти болезненна, и Гермиона понимает, что Беллатрикс специально сжимает ее руку сильнее, чем нужно, чтобы показать свою власть. Черные глаза прожигают Гермиону насквозь, и та чувствует себя мышью под взглядом удава — парализованной, беспомощной, но почему-то не испуганной. Лестрейндж медленно облизывает губы, и этот жест кажется ей угрожающим и почему-то интимным одновременно. Грейнджер усмехается, не отводя взгляд, и принимает вызов, обвивая свои пальцы вокруг предплечья Беллатрикс — чуть выше того места, где заканчиваются наручники, где кожа теплая и гладкая, несмотря на годы, проведенные в этой камере. — Умная девочка, — шепчет Беллатрикс, и в этом шепоте слышится что-то похожее на одобрение. — Может, из тебя действительно выйдет толк. Гарри встает сбоку от ведьм, касаясь их сцепленных рук своей палочкой — осторожно, кончиком, как будто боится обжечься. Он делает глубокий вдох и начинает произносить слова непреложного обета, четко, раздельно, так, чтобы каждое слово отдавалось эхом в тишине камеры. — Клянешься ли ты, Беллатрикс Лестрейндж, не причинять вреда Гермионе Грейнджер, ее друзьям и союзникам, прямо или косвенно, на протяжении всего времени действия этого обета? — Клянусь, — цедит темная ведьма сквозь зубы, и ее голос звучит так, будто каждое слово стоит ей нечеловеческих усилий. Огненная нить вырывается из палочки Гарри и обвивает их сцепленные руки, оставляя на коже золотистый след — горячий, но не обжигающий, похожий на воспоминание о солнечном свете. — Клянешься ли ты помочь Гермионе Грейнджер найти Arcanum Memoriae и использовать его для восстановления памяти ее родителей, не предпринимая никаких действий, которые могли бы помешать этому? — Клянусь, — снова произносит Беллатрикс, и ее голос становится еще тише, еще злее. Вторая нить обвивает их руки, и теперь они похожи на две золотистые змеи, свернувшиеся вокруг запястий. — Клянешься ли ты, Беллатрикс Лестрейндж, не нападать на сотрудников Министерства и не совершать действий, которые могут быть расценены как нарушение условий временного освобождения? — Клянусь, — выплевывает темная ведьма, и в этом слове слышится такая ненависть, что у Гермионы мурашки бегут по спине. Третья нить, и теперь их руки оплетены огнем, который медленно, нехотя, будто прощаясь, впитывается в кожу и исчезает, оставляя после себя едва заметные золотистые линии — метку, которую не скрыть даже самой сильной магией. Когда все заканчивается, Лестрейндж первой отпускает Гермиону и отходит от решетки, отряхивая руки, словно к ней прикоснулось что-то грязное. — Увидимся на свободе, детишки, — говорит она, и ее голос звучит устало, без привычной издевки. — А теперь проваливайте, мамочке нужно отдохнуть. Гермиона хочет сказать что-то еще — может быть, огрызнуться, может быть, спросить о чем-то, — но Гарри мягко берет ее за локоть и тянет к выходу. Она позволяет увести себя, но на пороге оборачивается и смотрит на Беллатрикс, которая уже отвернулась к стене, поджав колени к груди.

***

Гарри и Гермиона возвращаются в министерство, продолжая рабочий день, но в голове у нее шумит, и каждое движение дается с трудом. Механически выполняя обязанности — подписывая бумаги, отвечая на письма, проверяя отчеты, — девушка все еще прокручивает в голове свой план. Действительно ли она смогла предусмотреть все? Каждый пункт обета, каждую формулировку, каждую возможную лазейку? Или Беллатрикс специально согласилась, чтобы еще сильнее запутать и подставить ее? Или у нее есть свой план, который Гермиона не учла, потому что не может мыслить как темная ведьма, не может представить всю глубину коварства, на которое способна Лестрейндж? Гермиона трясет головой, прогоняя непрошенные мысли, но они возвращаются снова и снова, как мухи на мед. Ей удается закончить еще несколько рабочих задач — проверить опись новых артефактов, подписать разрешение на вывоз одного из них в другую страну, ответить на три срочных письма, — прежде чем ассистент, молодой парень с прыщавым лицом и вечно взъерошенными волосами, утаскивает девушку на очередное совещание. Остаток дня проходит в привычной суете, и это помогает — когда вокруг тебя люди, когда нужно отвечать на вопросы, спорить, доказывать свою точку зрения, у тебя просто нет времени на панику. Гермиона разбирает архивы, обмениваясь насмешливыми комментариями с коллегами, и даже не забывает пообедать, что в последнее время стало для нее редкостью. Обычно она закидывается бутербродами прямо за рабочим столом, не отрывая глаз от документов. Вспыхнувшая надежда на возвращение родителей снова придает жизни смысл, и девушка чувствует, как внутри разливается тепло — не то, от которого становится легче, а то, которое заставляет двигаться дальше, даже когда хочется лечь и не вставать. В пять часов за ней заходит Гарри — они собираются на ужин с Джинни, Сириусом и близнецами. Остальные члены семейства Уизли в отъезде — Рона с Перси снова отправили в Венгрию по каким-то международным делам, Билл уехал навестить семью Флер во Франции, а Чарли не захотел оставлять своих драконов, которые, по его словам, «только-только начали привыкать к новому корму». Тонкс и Люпин тоже отклонили приглашение, ссылаясь на то, что хотят провести время вдвоем. Гермиона запечатывает кабинет защитным заклинанием — целым набором чар, которые она придумала сама, чтобы никто не мог проникнуть внутрь в ее отсутствие, — и вместе с Гарри направляется к выходу из Министерства. В руках она сжимает пакет из детского магазина с подарком для будущего малыша — красивые резные погремушки, которые она выбирала почти час, не в силах решить, какие лучше, и в итоге купила сразу все. Поттер и Грейнджер аппарируют к дому на Гриммо 12, и Гермиона чувствует, как напряжение, которое копилось весь день, начинает понемногу отпускать. Дом Блэка, когда-то мрачный и негостеприимный, теперь стал местом, где можно отдохнуть душой. Джинни улыбается и выглядит совершенно счастливой — в уютных домашних штанах с дракончиками и мягкой кофте, из-под которой отчетливо видно большой, округлый живот. Она стоит в дверях гостиной, и свет камина падает на ее лицо, делая его почти золотым. Гермиона не может сдержать радости при виде подруги и сильно сжимает Джинни в объятиях, чувствуя, как ее живот упирается ей в живот. Это кажется ей самым правильным, самым живым ощущением за весь день. — Полегче, Герм! — смеется Джинни, и ее голос звучит как колокольчик. — Ты же не хочешь, чтобы маленький Поттер появился на свет прямо сейчас? У нас еще даже сумки в роддом не собраны, а Гарри, я уверена, забудет дома половину необходимых вещей. — Прости, Джин, — Гермиона протягивает ей пакет с подарком, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Я безумно скучала по тебе. Работа засасывает, ты же знаешь. Рыжая ведьма расплывается в улыбке, разворачивая красивые резные погремушки, и ее глаза становятся влажными. Она вертит их в руках, рассматривая причудливую вязь, и прижимает к груди. — Они прекрасны, Герм. Спасибо. Правда. Маленький Джеймс будет в восторге. Гермиона проходит дальше в дом, поочередно приветствуя теплыми объятиями близнецов и Сириуса. Она отмечает, что Джинни удалось почти невозможное — дом на Гриммо 12 превратился в уютное место, где хочется оставаться, а не убегать при первой возможности. Светлые стены, мягкие ковры, теплое освещение — никакого мрачного величия, никакой давящей роскоши. И никаких портретов, выкрикивающих оскорбления — Гермиона знает, что Сириус лично уничтожил портрет своей матери в один из приступов ярости, и никто не пожалел об этом. Неизменным остался только большой книжный шкаф, который всегда притягивал Грейнджер, — старый, массивный, из темного дерева, заполненный книгами, которые, казалось, помнили еще первых хозяев дома. Девушка мечтательно проходится пальцем по корешкам, вдыхая знакомый запах пыли и древней магии, и располагается на диване с бокалом вина, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются. — Ужин будет готов через полчаса, — раздается из кухни голос Сириуса, и в нем слышится та самая домашняя, уютная ворчливость, которая появилась у него только после войны, когда он наконец перестал быть беглым преступником и обрел дом. — И постарайтесь не надраться за это время. Мне не хочется тащить вас наверх на своих плечах. — Предпочитаю не давать обещания, которые не получится выполнить, — весело отвечает Гермиона, поднимая бокал и делая маленький глоток. — Скорее бы ужин! Я ем, как слон, и выгляжу, как слон, — смеется Джинни, падая на диван рядом с Грейнджер с такой грацией, на которую способны только беременные женщины, уже привыкшие к своему новому телу. — Гарри говорит, что это мило, но я ему не верю. Он же мой муж, и говорить подобные милые мелочи — его обязанность. — Ты выглядишь просто замечательно, — нежно говорит Гермиона, обнимая подругу, и чувствует, как та прижимается к ней, словно котенок. — Сияешь. Я очень рада за вас с Гарри. Вы большие молодцы. Джинни растекается на диване, целуя Гермиону в висок. Некоторое время они лежат в тишине, наслаждаясь обществом друг друга и треском поленьев в камине, который отбрасывает на стены причудливые тени. В соседнем кресле Гарри листает газету, потягивая вино, и на его лице нет привычной озабоченности — только покой. Сириус шумно обсуждает что-то на кухне с близнецами, гремя посудой и иногда вставляя крепкие словечки, от которых Джинни закатывает глаза, но не делает замечаний. Фред и Джордж вызвались приготовить ужин, и Гермиона искренне надеется, что хотя бы часть блюд будет съедобной и без сюрприза внутри. В прошлый раз они добавили в суп свои тонизирующие конфеты, и гости летали под потолком до полуночи. — Мне жаль, что у вас не сложилось с Пэнси, — шепчет Джинни прямо в ухо Гермионе, и ее голос становится мягким, почти извиняющимся. — Хоть она и была, ну, знаешь, невыносимой слизеринской задницей, она делала тебя счастливой. Я это видела. Ты улыбалась по-настоящему, а не той своей дежурной улыбкой, которую надеваешь на работу. Девушка вздыхает, вспоминая Пэнси Паркинсон — ее острый язык, ее вечные колкости и неожиданную нежность, которая проявилась только тогда, когда они остались вдвоем. Их отношения были странными, почти болезненными, но в них было что-то настоящее, что-то, чего Гермиона не находила ни с кем другим. — Поэтому я жду, когда ты снова созреешь для отношений и познакомишь нас с кем-нибудь. Только, пожалуйста, пусть это будет кто-то, кто не называет меня «этой рыжей Уизли» при первой встрече, — продолжает Джинни. — Даже если это будет очередная невыносимая слизеринская задница? — спрашивает Гермиона, зарабатывая несильный толчок в ребра. — Даже если так. Черт побери, я хочу, чтобы ты была счастлива, Герм, — Джинни вздыхает, утыкаясь носом в мягкие кудри подруги, и Гермиона чувствует, как ее дыхание согревает кожу. — Ты правда этого заслужила. Сделай мне одолжение — как только закончится вся эта чушь с артефактом и Лестрейндж, сходи на свидание. Хотя бы одно. Для разминки. Гермиона дергается, едва не падая с дивана, и ее сердце пропускает удар: — Джинни, откуда ты..? Рыжеволосая ведьма смеется — тихо, заговорщицки, и в ее глазах пляшут веселые чертики: — Тссс… У меня свои источники. Не волнуйся, кроме нас никто больше не знает. Гарри проговорился случайно, когда я массировала ему спину. Он так расслабился, что забыл, где находится. Гермиона приподнимается на локте и посылает в сторону Поттера убийственный взгляд, от которого тот виновато пожимает плечами, поправляет очки — привычный жест, который девушка знает с детства — и пытается спрятаться за газетой, хотя та давно уже перевернута вверх ногами. — Извини, Герм. Ты же знаешь — я не могу врать своей жене. Это физически невозможно. Она чувствует ложь за версту. — На самом деле, я думаю, что ты все сделала правильно, — голос Джинни становится серьезным и снижается почти до шепота, так что слышно только им двоим. — И эта штука с непреложным обетом, чтобы защитить нас всех — чертовски гениально. Я бы до такого не додумалась. Знаешь, если бы это были мои родители, я бы залезла в голову самого Волан-де-Морта, лишь бы помочь им. И ты — ты идешь к Беллатрикс Лестрейндж, самой опасной ведьме нашего времени, и заключаешь с ней сделку. Это безумие. Но это безумие достойно уважения. Гермиона ничего не отвечает и еще крепче сжимает подругу в объятиях, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Она не плакала уже давно — с тех пор, как рассталась с Пэнси, — но сейчас что-то прорывается внутри, какая-то плотина, которую она так долго строила. Некоторое время они лежат в тишине, и только треск камина нарушает покой. Вскоре в дверном проеме появляется рыжая макушка Фреда, и средний Уизли громогласно объявляет, размахивая половником, как дирижерской палочкой: — Ужин готов, миледи и милорды! Прошу пожаловать к столу! Сегодня в меню — утка по-французски, картофельное пюре с секретным ингредиентом и лимонный пудинг, который, клянусь ухом моего брата, не взорвется! Гермиона поднимается с дивана, помогая Джинни встать на ноги, и чувствует, как та опирается на нее всей тяжестью. Подруга сонно потирает глаза, откидывая за спину длинные волосы, и зевает так широко, что, кажется, может проглотить всю комнату. — Как думаешь, нам действительно стоит съесть то, что они приготовили? — шепчет Гермиона, улыбаясь, и в ее голосе слышится шутливая тревога. — Помнишь прошлый раз, когда они добавили в суп те свои конфеты? Я до сих пор не могу смотреть на ваши тарелки без содрогания. — Понятия не имею, но я готова рискнуть, — глаза Джинни мечут веселые молнии, и она сжимает руку Гермионы. — Тем более, за ними приглядывал Сириус. Он не даст им испортить ужин — он сам слишком любит поесть. Ужин проходит в приподнятом настроении, и Гермиона с удивлением обнаруживает, что Фреду и Джорджу удается приготовить действительно вкусную утку с картофельным пюре и горошком — мягкую, сочную, тающую во рту, — а еще восхитительный лимонный пудинг, который, несмотря на опасения, не взрывается и не кусается. Сириус клянется, что почти не помогал близнецам, но Грейнджер замечает, что его любимый фартук испачкан в муке, и понимает, что он лукавит. Гарри шутит, что кулинарная магия семейства досталась не тем Уизли, зарабатывая грозный взгляд от Джинни, которая напоминает ему, что она тоже Уизли по рождению и умеет готовить не хуже мамы Молли — просто у нее не всегда есть время. Или желание. Гермиона растворяется в уютном тепле друзей, слушая истории братьев о работе магазина Всевозможных волшебных вредилок. Например, о том, как одна пожилая ведьма случайно проглотила конфету-желудень и три дня кашляла фейерверками. Или о том, как их новый продукт, настойка невидимости для домашних эльфов, провалилась, потому что эльфы отказались ее пить. А еще о том, как кот соседнего магазина неожиданно стал фиолетового цвета, и теперь хозяева не знают, как вернуть его обратно. Поднимая бокал эльфийского вина, девушка салютует Блэку, который рассказывает об очередной успешной операции мракоборцев — о том, как они выследили банду контрабандистов магических картин и вернули украденное в музей. Веки тяжелеют, и Гермиона уже подумывает о том, чтобы перебраться в кресло или на диван, чтобы вздремнуть часок-другой, как дружеский вечер прерывает стук совы в окно. Фред открывает ставни, впуская в комнату холодный ветер и Букклю — красивую полярную сову с белоснежным оперением, которая была у Гарри еще со школы. Сова роняет письмо на колени Поттера и тут же начинает клевать печенье, которое Сириус протягивает ей на ладони. Хмурясь, Поттер отставляет в сторону бокал с вином, разрывает желтоватую бумагу с печатью Министерства — знакомую печать отдела авроров, которую Гермиона видела сотни раз. Его глаза быстро пробегают по строчкам, и Гермиона замечает, как резко меняется лицо друга — цвет уходит с него, оставляя кожу серой, как пепел. Разговоры замолкают. Джинни взволнованно ловит взгляд мужа, и в ее глазах мелькает страх — тот самый страх, который она научилась прятать во время войны, но который никогда не исчезал полностью. Гермиона тяжело сглатывает вязкую слюну. Гарри поднимается, прочищая горло, и оглядывает друзей — каждого по отдельности, как будто прощаясь. Его голос звучит ровно, но Гермиона чувствует в нем сталь: — Атака на Азкабан. Сегодня вечером, примерно час назад. Семи пожирателям удалось сбежать. В их числе — Лестрейнджи и Антонин Долохов. Гермиона находит под столом руку Джинни и крепко сжимает ее, чувствуя, как холод разливается по телу. В горле пересыхает так, что язык прилипает к нёбу. Близнецы тревожно переглядываются, и впервые за долгое время на их лицах нет улыбок. Сириус крутит в руке палочку, готовый в любую минуту сорваться с места, и его глаза горят той самой яростью, которую девушка видела у него во время битвы за Хогвартс. В воздухе зависает ощутимое напряжение, такое плотное, что можно резать ножом. — Фред, Джордж, — командует Гарри, и его голос звучит так, как он привык командовать в бою — четко, без лишних слов. — Останьтесь с Джинни. Отправьте сову всем Уизли и Тонксам. Предупредите других членов ордена Феникса, но без паники. Пока не будем знать всех подробностей, никто никуда не лезет. Не покидайте дом, пока мы не вернемся. Защитные чары на Гриммо достаточно сильны, чтобы выдержать атаку. Близнецы молча кивают. — Гермиона, Сириус — со мной в министерство. Нужно собрать экстренное совещание. Кингсли уже всех созывает, — продолжает Поттер. Гарри выглядит удивительно собранным и спокойным — от расслабленного мальчишки, который сидел за столом минуту назад и шутил про кулинарные таланты Уизли, не остается и следа. Эхо войны. Гермиона знает, что ее друг не зря занимает пост главы авроров — он прошел через огонь, воду и медные трубы и вышел из них закаленным, как сталь. У нее все сжимается внутри, когда Поттер подходит к Джинни и нежно обнимает жену, шепча ей что-то на ухо. Джинни кивает, сжимает его руку и отпускает, и в этом жесте столько доверия и боли, что у Гермионы перехватывает дыхание. Сириус беспокойно наворачивает круги по дому, проверяя защитные заклинания, — каждое окно, каждую дверь, каждый закуток, где может быть слабое место. Фред и Джордж подзывают к себе перья и бумагу, начиная писать письма, и их лица сосредоточены и серьезны — они знают, что медлить нельзя. Теплый вечер превращается в подготовку к противостоянию, и это в очередной раз разбивает Гермионе сердце — она думала, что эти дни остались в прошлом, и что они заслужили покой. Но вот только война, оказывается, никогда не заканчивается. Она просто затихает на время, чтобы ударить снова, когда ты меньше всего этого ждешь. Гермиона помогает Джинни убрать со стола — быстро, молча, собирая тарелки и стаканы и отправляя их на кухню с помощью магии. Их руки встречаются над грудой посуды, и Джинни сжимает ее пальцы так сильно, что костяшки белеют. — Береги себя, — шепчет Джинни. — Пожалуйста. — Обязательно, — отвечает Гермиона, хотя не уверена, что сможет выполнить это обещание. Гарри и Сириус выходят на улицу, чтобы осмотреться, и ждут Грейнджер снаружи — их силуэты видны в окне, освещенные уличными фонарями. Она плотнее запахивается в рабочую мантию, поправляет палочку в рукаве и сжимает ее в кулаке, направляясь к выходу. Джинни провожает ее, крепко обнимая напоследок — так крепко, как будто боится, что это в последний раз. Стоя в дверях, Гермиона выразительно смотрит на подругу, и в ее взгляде читается столько всего — и обещание, и просьба, и надежда: — Эй, Джин. Если кто-то из пожирателей посмеет заявиться сюда… — То я надеру ему задницу, — жестко перебивает Джинни, и в ее голосе слышится та самая огненная решимость, которая когда-то сделала ее одной из лучших воительниц Ордена Феникса. — Гермиона, я беременна, а не больна. К тому же, рядом Фред и Джордж. Не переживай за меня. Я буду в порядке. И вообще, это не первая наша битва. Это не первая наша битва. Эти слова звучат в голове Гермионы, когда они с Поттером и Блэком аппарируют у здания Министерства, и холодный ночной воздух обжигает легкие. Она смотрит на знакомые двери, на освещенные окна, за которыми, наверное, уже кипит работа, и думает о том, что Беллатрикс Лестрейндж — на свободе. И что завтра все может быть совсем по-другому.