Черные ласточки

Гермиона сидит на экстренном собрании глав министерства и заметно нервничает. Ее правая нога быстро дергается под столом, заставляя тяжелую дубовую столешницу трястись и подпрыгивать с ритмичностью отбойного молотка. Это движение, кажется, раздражает не только ее саму, но и всех присутствующих, хотя никто, кроме сидящего рядом Хэнка, не решается сделать замечание. Джонатан Хэнк — грузный мужчина с красным лицом и вечно недовольным выражением, глава отдела магического транспорта, — неодобрительно хмурится, бросая на девушку раздраженный взгляд, в котором читается неприкрытое: «Возьми себя в руки, Грейнджер, ты не в школьном коридоре». Усилием воли девушка берет себя под контроль, прекращая тряску, и вслушивается в слова министра, стараясь сосредоточиться на каждом произнесенном слове, хотя мысли разбегаются, как тараканы по кухне. Кингсли Бруствер, министр магии, стоит во главе длинного стола, и его темная кожа блестит в свете магических шаров, парящих под потолком. Он выглядит уставшим — под глазами залегли глубокие тени, а в черных волосах прибавилось седины, — но голос его по-прежнему тверд и спокоен, как у человека, который привык принимать решения в самых сложных ситуациях. — …обошлось без жертв, — заканчивает Кингсли, глухо постукивая костяшками пальцев по столу, и этот звук эхом разносится по залу, заполненному до отказа. — Это принципиально важно. Атака была изнутри Азкабана. Кто-то из охраны уничтожил камеры, убрал сигнальные чары и помог заключенным выбраться. В зале раздается приглушенный ропот — люди перешептываются, поворачиваются друг к другу, обмениваются встревоженными взглядами. Гермиона видит, как побледнел глава отдела международного сотрудничества, как сжал кулаки начальник отдела магических игр и спорта (что, черт возьми, он тут забыл?), как женщина из отдела магического правопорядка прижала руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение. — Изнутри? — недоверчиво переспрашивает Хэнк, и его голос срывается на фальцет от удивления. — Вы хотите сказать, что у них были сообщники среди персонала? Среди тех, кто проходил проверки, кто давал клятвы, кто работал в Азкабане годами? — Именно так, — кивает Кингсли, и его лицо становится еще мрачнее. — Расследование еще идет, но предварительные данные указывают на то, что без помощи изнутри побег был бы невозможен. Сбежали Долохов, Лестрейнджи — оба, и Беллатрикс, и Родольфус, — Гойл, Кэрроу, Яксли, Саммет и Уайлдстон. Восемь человек, каждый из которых — опытный боец, прошедший войну. Пока мы исходим из худшего сценария. Границы под усиленным контролем. Министерство работает в круглосуточном режиме. Никто не покидает страну без специального разрешения, подписанного лично мной. Гермиона пытается поймать взгляд Гарри, который сидит на противоположном конце стола, но он смотрит куда-то в сторону, на стопку бумаг перед собой, и его лицо непроницаемо, как каменная маска. Она знает этот взгляд — так он смотрел перед битвой, перед тем, как принять решение, от которого зависели жизни. Министр откашливается и продолжает, обводя взглядом присутствующих: — Пока это все, что нам известно. Позаботьтесь о защите близких. Выполняйте свою работу. И постарайтесь не делать глупостей, — его взгляд выразительно задерживается на Грейнджер, а потом перемещается на Поттера, и в этом взгляде читается столько всего — и предупреждение, и надежда, и что-то похожее на мольбу. — У кого-нибудь есть вопросы? Гермиона вылетает из зала, едва дожидаясь официального конца встречи, — она срывается с места раньше, чем Кингсли успевает произнести последнее слово, и лавирует между креслами, не обращая внимания на недовольные возгласы коллег, которых она задела плечом или локтем. Она успевает перехватить Гарри у двери его кабинета и практически заталкивает Поттера внутрь, не спрашивая разрешения и не обращая внимания на его удивленное лицо. — Надо поговорить, — говорит она, и голос ее звучит так, что Гарри не задает лишних вопросов. Поттер кивает, запечатывая дверь заклинанием — целым набором чар, которые они вместе разрабатывали еще в Хогвартсе, — чтобы никто не смог их услышать. Он опускается в свое кресло, жестом приглашая Гермиону сесть напротив, но она не садится — слишком напряжена, слишком взвинчена, чтобы находиться в покое. Девушка нервно заламывает пальцы, так что костяшки белеют, и делает несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. — Гарри, ты думаешь, это нападение может быть связано с… — Гермиона выразительно кивает, напоминая об утреннем визите в Азкабан, и ее глаза расширяются от ужаса при одной мысли о том, что она могла стать невольной причиной побега. — Нет, Герм, — Поттер рассеянно мотает головой, и его очки сползают на кончик носа — он поправляет их привычным жестом, который Гермиона знает с одиннадцати лет. — Точно нет. Мы думаем, что это было спланировано заранее, задолго до твоего визита. Слухи о возрождении пожирателей уже давно в проработке у министерства. Мы… Мы взяли пару ячеек за несколько месяцев. Есть основания полагать, что готовится что-то масштабное. Гермиона делает резкий вдох, и воздух обжигает легкие. Ого. Пару ячеек? Ну нихрена себе. Что еще ты недоговариваешь, Поттер? Разберемся с этим позже, когда закончится вся эта вакханалия. Она проводит рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость. — Ясно. Знаешь, я рада, что успела заключить непреложный обет с Лестрейндж, — задумчиво тянет девушка, и в ее голосе слышится горькая усмешка. — По крайней мере, не придется сражаться с ней. Минус один противник — это ведь уже что-то? — Угу, — Гарри кивает, и его лицо становится чуть менее напряженным. — И ей все равно придется помочь тебе с артефактом. Обет есть обет. Она не сможет от него отказаться, даже если захочет. А она, судя по всему, очень захочет. Гермиона дергает плечом, и этот жест выдает ее внутреннее смятение. Стоит ли возвращать память родителям, когда самые опасные пожиратели оказались на свободе? Не поставит ли она их под удар, привлекая к себе внимание? Не будет ли эгоистичным с ее стороны заниматься своими делами, когда мир снова на грани? — Как… как там ребята? Джинни в порядке? Она не слишком переживает? Ей нельзя волноваться в ее положении. — Молли и Артур сейчас с Джинни, — Гарри проводит рукой по волосам, взлохмачивая их еще сильнее, и в этом жесте столько усталости, что у Гермионы сжимается сердце. — Я думаю отправить их во Францию к Биллу и Флер. Там безопаснее, подальше от Лондона. Рон и Перси застряли в Венгрии, но вернутся при первой же возможности, как только получат разрешение на аппарацию. — Он трет лоб, разминая застывшие мышцы. — За особняком Малфоев наблюдает несколько авроров — на случай, если они снова решат приютить пожирателей. Хотя вряд ли Нарцисса настолько глупа. После всего, что было, она вряд ли захочет рисковать своей семьей. — Нимф и Римус? — спрашивает Гермиона, хотя уже знает ответ. — У Тонксов, — Гарри поднимает глаза, и девушка видит в них такую боль, что ей хочется отвернуться. — Гермиона, — голос Поттера немного дрожит, и это дрожание передается ей, — мне нужно, чтобы ты пока пожила у нас с Сириусом. Пожалуйста… Так я смогу тебя защитить. Я не выдержу, если с тобой что-то случится. Гермиона пододвигается к Гарри и мягко накрывает его руку своей. Его пальцы холодны, как лед. — Эй, я сама могу защитить себя, — уверенно начинает девушка, и в ее голосе слышится та самая сталь, которая когда-то помогла ей выжить на войне. — Тебе необязательно контролировать все, Поттер. Ты не один, у тебя есть я. — Но, глядя на покрасневшие глаза друга, на его осунувшееся лицо, она меняет тон, становясь мягче. — Но если тебе так будет спокойнее, я готова переехать на Гриммо. Дай мне немного времени, чтобы собрать вещи и разобраться с кое-какими делами. — Гермиона… будь осторожна. Пожалуйста. — Гарри откидывается на спинку кресла и снимает очки, глядя в потолок, и свет лампы падает на его лицо, подчеркивая морщины, которых раньше не было. Девушка почти уверена, что замечает в его глазах проблеск слез — первый за долгое время. — Всегда, — она невесело улыбается Гарри, сжимает его руку на прощание и покидает его кабинет, чувствуя на себе его взгляд — тревожный, любящий и невероятно усталый. Гермиона идет по коридору, и ее сердце тяжело стучит в груди, отдаваясь в висках. Она бросает быстрый взгляд на настенные часы, отмечая, что уже почти полночь — время, когда министерство пустеет, коридоры становятся тихими и безлюдными, а в воздухе висит та особая, тягучая тишина, которая бывает только глубокой ночью. Ее тошнит при мысли о том, что Гарри снова придется влезть в шкуру «Мальчика-который-выжил», мальчика, который должен спасти весь мир, даже если этот мир не заслуживает спасения. Золотое трио… На глаза наворачиваются слезы, и она не пытается их сдерживать. Никто из них этого не заслужил, никто из них не выбирал такую судьбу. Они хотели жить обычной жизнью — учиться в школе, влюбляться, совершать глупости, сдавать экзамены, ссориться из-за ерунды. Но вместо этого стали жертвой взрослых интриг и манипуляций со стороны людей, которым доверяли больше всего на свете. Гермиона не сдерживается и начинает плакать — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в стену в пустом коридоре, чтобы никто не увидел ее слабости. Прошло восемь лет… Готовы ли они к новой волне? И хватит ли у нее сил пережить еще одну войну?

***

Гермиона стоит на крыльце своего дома. Ночной воздух холоден и свеж, он пахнет дождем и мокрой листвой, и где-то вдалеке лает собака, нарушая тишину. Прежде чем зайти внутрь, она методично проходит вдоль стен, проверяя контуры заклинаний: сигнальные чары на окнах, охранный купол, простенькие, но надежные ловушки на входе — все, чему ее научили годы войны и работы в министерстве. Все на месте. Ни одна нить не оборвана, ни одна руна не потускнела. Девушка выдыхает — спокойно, с облегчением — и заходит в дом, закрывая за собой дверь. Она тянется к выключателю, чтобы включить свет. Удар приходит сбоку — резкий, неожиданный, от которого темнеет в глазах. Мир резко переворачивается, и Гермиона падает на спину, больно ударяясь головой о паркет, и в ушах звенит так, что она не слышит собственного крика. Чужой вес прижимает ее к полу, и чьи-то острые коленки вжимаются в ребра девушки, выбивая воздух из легких. Гермиона пытается пошевелиться, но ее запястья оказываются крепко прижаты к полу — сильные, холодные пальцы сжимают их с такой силой, что кости хрустят. — Поздно, — хрипло усмехается знакомый голос, и от этого звука по спине Гермионы бегут мурашки. — Надо было проверять тщательнее, грязнокровка. Твои ловушки хороши, но не настолько. Сырой металлический запах ударяет в нос — запах крови, пота и чего-то еще, что Гермиона не может определить. Она судорожно втягивает воздух, пытаясь успокоить сердце, которое колотится как бешеное. Беллатрикс нависает над ней, и ее черные кудри падают на лицо младшей ведьмы, щекоча кожу. В темноте Гермиона видит только блеск ее глаз — диких, безумных, горящих. Она не может причинить мне вреда. Она не может… или может? Обет запрещает ей причинять вред, но что, если она найдет лазейку? Что, если формулировка недостаточно точна? Гермиона замечает, что Лестрейндж все еще одета в серую тюремную робу — грязную, рваную, с пятнами, происхождение которых лучше не выяснять. Но цепей на ней уже нет, и это пугает больше всего. Девушка ощущает на себе тяжесть и жар чужого тела — Беллатрикс горяча, как печка, словно ее лихорадит, — пока черные глаза пожирательницы внимательно изучают ее лицо, скользя по каждому сантиметру. Грейнджер чувствует попытку вторжения в свой разум — легкое, почти невесомое касание, от которого волосы встают дыбом, — и собирает последние силы, чтобы возвести ментальные щиты, те самые, которым ее учил Снейп много лет назад. Темная ведьма едва заметно усмехается, прекращая воздействие, и в этой усмешке слышится что-то похожее на уважение. — Слезь с меня, — сквозь зубы выдыхает Гермиона, пытаясь вывернуться, и ее голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. — М-м, — Беллатрикс склоняет голову набок, как любопытная птица, и ее кудри падают на лицо Гермионы, закрывая обзор. — Ты не в том положении, чтобы мне указывать, львенок. Ты подо мной, а я сверху. Это многое значит. Гермиона резко дергается, почти сбрасывая ее, используя все свои навыки, полученные на тренировках с Тонкс, но Беллатрикс тут же перехватывает инициативу, прижимая девушку еще сильнее, так что та чувствует каждый мускул темной ведьмы. Грейнджер решает сменить тактику — грубая сила не работает, значит, нужно думать. — Ты одна? — быстро бросает Гермиона, перехватывая ее взгляд, и в ее голосе слышится не страх, а холодный расчет. — Или ты привела сюда своих дружков-пожирателей, чтобы они устроили вечеринку в моей гостиной? Беллатрикс на мгновение замирает, затем коротко усмехается и встряхивает головой, отбрасывая волосы назад. — Ты уже видишь, что да. — Она наклоняется еще ниже, почти касаясь лица девушки, и Гермиона чувствует ее дыхание на своих губах — горячее, прерывистое. — Если бы тут был кто-то еще, ты бы уже не болтала. Тебя бы связали, заткнули рот и упаковали в мешок. — Зачем ты здесь? — Гермиона тяжело дышит, но не отводит взгляда, и ее глаза горят тем же огнем, что и глаза Беллатрикс. — Ты сбежала из Азкабана, у тебя есть возможность скрыться, уйти в подполье, найти своих. Зачем ты пришла именно сюда? — Глупые вопросы еще не закончились, грязнокровка? — в голосе Беллатрикс появляется явное раздражение, и ее пальцы сжимают запястья Гермионы с новой силой. — Если ты вдруг приложилась башкой, когда падала, напоминаю: ты связала меня непреложным обетом. Я не могу просто взять и уйти. Я не могу причинить тебе вред. Я не могу даже думать о том, чтобы предать тебя. Так что, нравится тебе это или нет, но мы теперь связаны. Гермиона замирает, и в голове у нее проносится тысяча мыслей. Темная ведьма внимательно изучает ее лицо, как будто пытается что-то разглядеть, и в этом взгляде нет насмешки — только странная, пугающая серьезность. — Где остальные пожиратели? — спрашивает Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Куда они направились? Что они планируют? — Понятия не имею, о чем ты, — слегка ослабляя хватку, Беллатрикс утыкается носом в шею Гермионы и вдыхает ее запах — глубоко, с наслаждением, как голодный хищник, почуявший добычу. От удивления Гермиона замирает, прислушиваясь к стуку чужого сердца — оно бьется часто, неровно, как у загнанного зверя. Это не может происходить взаправду. Не может. Она что, ее нюхает? Какого черта? Что происходит в этой безумной голове? Воспользовавшись тем, что темная ведьма перенесла вес своего тела вперед, увлеченная своим странным занятием, девушка сгибает колени и делает резкий рывок, отталкивая Лестрейндж и высвобождая руки. Они меняются местами — Беллатрикс оказывается прижатой к полу, колено Грейнджер упирается ей в живот, а палочка младшей ведьмы приставлена к горлу, прямо к сонной артерии. Гермиона удовлетворенно хмыкает, чувствуя, как под ее коленом напрягаются мышцы темной ведьмы. Что ж, надо будет поблагодарить Тонкс за их бесконечные тренировки — все эти часы, проведенные в спаррингах, все эти синяки и ушибы окупились сполна. На удивление, Лестрейндж совершенно не пытается освободиться. Она лежит неподвижно, смотрит на Гермиону снизу вверх, и в ее глазах нет страха — только любопытство и какое-то странное, почти нежное выражение. Это ловушка? — Сегодня из Азкабана сбежало восемь пожирателей смерти, — медленно произносит Гермиона, усиливая нажим палочки, и ее голос звучит как приговор. — И ты одна из них. Где остальные, драккл тебя раздери? — Не успела захватить газету и прочитать новости, — Беллатрикс лениво запрокидывает голову, еще больше подставляя горло, и на ее губах играет та самая безумная улыбка, которую Гермиона ненавидит больше всего на свете. — У меня не было времени на чтение, я была занята — знаешь, побег, погоня, все дела. — Не верю, — сухо отвечает девушка, и ее палочка усиливает нажим на кожу темной ведьмы, оставляя красный след. — Такие побеги не происходят случайно. Кто-то должен был открыть камеры, снять магическую защиту, отвлечь охрану. Что там произошло? Беллатрикс вздыхает и отводит глаза в сторону, словно ей наскучил разговор. Словно она говорит о погоде, а не о побеге из самой охраняемой тюрьмы магического мира. — Я видела взрыв, — нехотя говорит она, и ее голос становится тише, серьезнее. — Глухой удар, много пыли и криков. Стены дрогнули, как при землетрясении. Потом одна из стен просто… исчезла. Я сбежала. Все. Не сомневаюсь, что там были и другие везучие ублюдки, но я ни с кем не договаривалась и никого не ждала. — Вранье, — выплевывает Гермиона, усиливая давление коленом, и Беллатрикс морщится от боли. — Родольфус тоже сбежал. Вы что, не вместе? Услышав имя супруга, Беллатрикс хрипло смеется — невесело, горько, и в этом смехе слышится столько боли, что Гермиона на секунду теряет уверенность. — Даже не сомневалась, что этот хитрый кусок драконьего дерьма рано или поздно окажется на свободе, — она смотрит на потолок, и ее глаза становятся пустыми, как у куклы. — Надеюсь, я успею добраться до него раньше приятелей Поттера. У нас с ним старые счеты, которые пора закрыть. Она смотрит Гермионе прямо в глаза — и в этом взгляде нет ни насмешки, ни безумия. Только холодная, выжженная ненависть, которая не оставляет места ни для чего другого. Грейнджер передергивает, как от удара током. — Это ничего не доказывает… — Это доказывает достаточно, — резко отвечает Беллатрикс, и ее голос становится жестким, как сталь. — Если бы я знала о планируемом побеге, зачем мне связывать себя непреложным обетом с грязнокровкой? Зачем мне искать тебя, если я могла бы просто уйти в подполье и забыть о твоем существовании? Думай, Грейнджер. Ты же умная девочка. Гермиона колеблется. В словах темной ведьмы действительно есть смысл — если у Беллатрикс был план побега, если она знала, что окажется на свободе, она никогда бы не согласилась на обет. Никогда. Это было бы глупо даже для нее. Но доверять ей все также опасно, как гладить гремучую змею. Однако непреложный обет защищает Гермиону и ее близких… По крайней мере, пока. Девушка медленно убирает палочку и поднимается, не сводя глаз с Лестрейндж, готовая в любой момент снова напасть. — Вставай, — Гермиона сглатывает и собирает остатки самообладания, которые разбегаются, как испуганные мыши. Морща нос, она машет рукой в сторону лестницы. — Помойся, от тебя несет Азкабаном. Ванная на втором этаже, полотенца в шкафу. Беллатрикс криво усмехается, поднимается с пола — грациозно, как кошка, — и исчезает на лестнице, оставляя после себя запах сырости и старой магии Азкабана. Гермиона остается стоять посреди комнаты, пытаясь сложить обрывки в цельную картину, но паззл не складывается, сколько она ни бьется. Похоже, чертова ведьма действительно не знает ничего о побеге. Она такая же пешка в чужой игре, как и сама Гермиона. Можно ли будет использовать ее, чтобы подобраться поближе к другим пожирателям? Если это ловушка, то она уже внутри. Если нет — то кто-то ведет куда более сложную игру, чем кажется. Гермиона закрывает глаза и делает глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, вытесняя страх. Ответов нет. Только вопросы, которые множатся с каждой секундой. Она поднимается в свою спальню, вслушивается в звуки льющейся воды — Беллатрикс, кажется, решила смыть с себя годы заключения, — и подходит к окну. Девушка прижимается лбом к холодному стеклу и стоит так некоторое время, глядя на темную улицу и фонари, отбрасывающие оранжевые круги на мокрый асфальт. Наверное, нужно отправить Гарри письмо. Рассказать, что Беллатрикс здесь, что она не представляет угрозы, что обет работает. Но Гермиона уже знает, чем это кончится — Поттер попросит ее держаться подальше, отдать все в руки мракоборцев и запереться в доме на Гриммо, как в золотой клетке. А потом отправится спасать мир в одиночку, как делал это всегда, потому что не умеет иначе. Нет, так не пойдет. Гарри должен заботиться о своей семье — о Джинни, о будущем ребенке, — а Гермиона — о своей. Она узнает, что затевают пожиратели, поможет Поттеру нейтрализовать угрозу и вернет память родителям. Все сразу. Девушка снова вздыхает, и пар от дыхания оседает на стекле. Эта ночь вообще когда-нибудь закончится? Или она будет длиться вечно, как наказание?

***

Дверь ванной с силой ударяет о стену — Беллатрикс, видимо, не привыкла к дверям, которые нужно закрывать аккуратно. Гермиона вздрагивает, оборачиваясь к источнику звука, и замирает, не в силах пошевелиться. В дверном проеме стоит совершенно голая Беллатрикс. Ее черные глаза горят безумием, мокрые темные кудри, словно змеи, расползаются по лицу и телу ведьмы, оставляя мокрые следы на бледной коже. Капли воды стекают по ее ключицам, задерживаются в ложбинке между грудей, а затем медленно скользят вниз, повторяя плавную линию ребер и живота, исчезая в темноте между бедер. На предплечье темной змеей выделяется черная метка — чужеродная и почти оскорбительная на фоне беззащитной наготы, напоминание о том, кто она есть и что сделала. Это очень… красиво? Пугающе? Пугающе красиво? Гермиона замирает и перестает дышать, словно кролик перед коброй, не в силах отвести взгляд. Явно наслаждаясь произведенным эффектом, темная ведьма шагает в комнату, откидывая за спину мокрые пряди и оставляя за собой маленькие лужицы воды на паркете. На ее губах появляется хищная усмешка — та самая, от которой у Гермионы подкашиваются колени: — Пялишься, грязнокровка? Или ты забыла, как выглядят другие женщины? Гермиона моргает, выходя из ступора, и чувствует, как кровь приливает к щекам. — А какого черта ты голая? — раздраженно бросает девушка, отворачиваясь и стараясь не смотреть на Беллатрикс, но ее глаза предательски возвращаются к бледному телу, к каплям воды, к черной метке. — В шкафу полно одежды. Бери что хочешь, только оденься, ради Мерлина. — Я не собираюсь носить маггловские тряпки, если ты об этом, — лицо Лестрейндж кривится от отвращения, как будто ей предложили примерить мешок с мусором. Она подходит к каминной полке и начинает разглядывать стоящие там фотографии в рамках, совершенно не стесняясь своей наготы. — Это ниже моего достоинства. — Здесь тебе не магазин винтажной одежды для престарелых ведьм, — огрызается Гермиона, скрещивая руки на груди, и ее голос звенит от злости. — Надевай, что есть, или можешь разгуливать голышом, мне вообще все равно. Но тогда не жалуйся, если замерзнешь. Она сжимает кулаки так крепко, что на коже остаются вмятины от ногтей, и выдыхает, пытаясь унять дрожь. Гарри был прав — сотрудничество с чертовой Беллатрикс Лестрейндж изначально обречено на провал. Они убьют друг друга быстрее, чем получат хоть какую-то пользу. — А тебе бы этого хотелось, не правда ли, грязнокровка? — глухо смеется Лестрейндж, и в этом смехе слышится столько неприкрытого удовольствия, что у Гермионы мурашки бегут по коже. — Кажется, ты из тех ведьм, кто предпочитает других ведьм. Не ожидала такого от заучки из Золотого трио. Я думала, что ты спишь с Уизли. Резко развернувшись, Гермиона видит, что темная ведьма держит в руках ее совместное фото с Пэнси Паркинсон — то самое, которое она забыла убрать после расставания. На фотографии девушки нежно прижимаются друг к другу и целуются. Снимок, который когда-то вызывал улыбку, теперь кажется ей насмешкой. Этот яркий роман закончился год назад, оставив после себя легкое чувство недосказанности и пустоту, которую Гермиона до сих пор не могла заполнить. После этого у нее была пара интрижек, но ничего серьезного — так, попытки забыть. — Надо же, девчонка Паркинсонов! — продолжает веселиться Беллатрикс, и ее голос становится сладким, как патока. — Представляю лицо ее чопорной мамаши, когда она узнает, чью киску лижет ее дочь. Наверное, ей пришлось вызывать колдомедика, чтобы у нее не случился сердечный приступ. — Не твое дело, с кем я сплю, Лестрейндж, — Гермиона делает пару шагов к стоящему в углу креслу, чувствуя, как внутри закипает ярость. Схватив лежащий на нем плед — мягкий, шерстяной, подарок Андромеды на прошлое Рождество, — она зло швыряет его пожирательнице. — Прикройся. Разумеется, темная ведьма даже не думает поймать плед, и он мягким облаком опускается прямо у ее ног. Беллатрикс продолжает бесстыдно разглядывать фотографии, не обращая никакого внимания на Гермиону, и на ее лице играет улыбка. Вода стекает с ее мокрых волос прямо на деревянный пол, и Грейнджер мысленно прощается с паркетом, который, наверное, придется менять. Девушка чувствует, что у нее начинает болеть голова — тяжелая, пульсирующая боль за правым глазом, предвестник мигрени, — и растирает пальцами виски, пытаясь облегчить страдания. Ей срочно нужен чай, горячий и крепкий, с медом и мятой, и поэтому она направляется на кухню, не оглядываясь. Темная ведьма остается в спальне, и Грейнджер очень надеется, что в следующий раз увидит ее уже одетой — или, по крайней мере, прикрытой. Оказавшись в одиночестве, Гермиона делает несколько тяжелых вдохов, опираясь руками о столешницу, и чувствует, как дрожат колени. Пребывание в одной комнате с Беллатрикс ежесекундно грозит ей потерей самообладания. Темная ведьма до сих пор вызывает в ней смятение… Смешанное с любопытством и чем-то еще, чему Гермиона не хочет давать названия. Лестрейндж похожа на черную мамбу — такая же быстрая, красивая и смертоносная, такая же завораживающая и пугающая одновременно. Гермиона взмахивает палочкой, призывая чайник, и шепчет разогревающее заклинание, наблюдая, как вода начинает закипать. Руки немного трясутся, когда она наполняет чашку, и напиток проливается на стол, оставляя коричневую лужу. Грейнджер вытирает ее рукавом, изо всех сил пытаясь унять дрожь, и чувствует, как злость на себя сменяется усталостью. Девушка едва успевает поднести чашку ко рту, чтобы сделать первый глоток, как из другой части дома раздается крик — пронзительный, полный боли, от которого кровь стынет в жилах, — и звук падающего тела, глухой удар о пол. Выхватив палочку, она бежит в спальню, перепрыгивая через две ступеньки на лестнице, и, остановившись у двери, осторожно заглядывает внутрь, готовясь к атаке пожирателей смерти или к чему-то более страшному. Комната пуста. Никаких врагов, никаких нападавших. Только чертова Лестрейндж лежит на полу совершенно голая, и ее тело выгибается в судорожном припадке — таком же, как в Азкабане, но теперь еще более сильном и пугающем. Глаза ведьмы закатываются, показывая белки, а на разбитой нижней губе блестит кровь — она, кажется, прикусила ее во время судорог. Она кричит так громко, что у Гермионы едва не лопаются барабанные перепонки, и этот крик, полный животной боли, разрывает ночную тишину. Оценив ситуацию, девушка пересекает комнату и опускается на колени рядом с Беллатрикс, не думая о том, что та может представлять опасность. Похожий припадок случился у темной ведьмы в тюрьме. Напоминает маггловскую эпилепсию, но Гермиона совершенно не знает, что с этим делать в магическом контексте. В прошлый раз Том влил в рот Лестрейндж какое-то зелье — очевидно, что она не прихватила с собой запас, сбегая из Азкабана. И вряд ли у нее есть рецепт. Гермиона укладывает голову темной ведьмы себе на колени, стараясь действовать осторожно, чтобы не причинить дополнительной боли, и прижимается спиной к креслу, чувствуя, как холодная деревянная резьба впивается в позвоночник. Темные кудри мягко проскальзывают между пальцами, когда девушка убирает пару особенно назойливых прядей с лица Беллатрикс — влажные, спутанные, пахнущие мылом и чем-то горьким. Она обхватывает ладонями лоб и подбородок темной ведьмы, стараясь смягчить толчки и не дать ей травмироваться. Руки продолжают трястись, а на лбу проступает испарина, и Гермиона чувствует, как пот стекает по вискам. «Соберись, Гермиона, — командует она себе, сжимая зубы, — вспомни хоть что-нибудь из чертова курса по колдомедицине, который ты проходила пару месяцев назад. Там было что-то про судороги. Что-то про заклинания стабилизации». Продолжая удерживать Беллатрикс одной рукой, она достает палочку, наводя ее на темную ведьму. — Эпискеи! — Ничего не происходит, только слабая вспышка света, которая тут же гаснет. — Эпискеи максима! — снова ничего, только легкое покалывание в пальцах, но судороги не прекращаются. Девушка в отчаянии озирается по сторонам, думая, успеет ли отправить патронус Гарри, успеет ли он добраться сюда до того, как будет слишком поздно. Беллатрикс начинает трясти все сильнее, ее тело выгибается дугой, и Гермионе приходится схватить ведьму и прижать к себе обеими руками, чтобы удержать на месте. Сердце стучит так сильно, как будто собирается проломить грудную клетку, и в ушах звенит. Теперь вместо криков из горла ведьмы вырываются едва слышные хрипы — воздух выходит, но не возвращается, — а на губах пузырится кровавая пена, смешанная со слюной. Если она сейчас же что-нибудь не придумает, будет уже поздно. Вместе с Беллатрикс умрет последняя надежда на возвращение родителей — потому что никто другой не знает, где находится артефакт, никто другой не сможет его активировать. А еще придется объяснять коллегам из министерства, что труп беглой пожирательницы смерти делает у нее дома в спальне. И почему на ней нет одежды. Черт, черт, черт! Беллатрикс практически не дышит — ее грудь почти не поднимается, а глаза закатились так, что видно только белки. Спазмы сотрясают ее тело с такой силой, что Грейнджер вместе с ведьмой бьется спиной о кресло при каждом толчке, и дерево жалобно скрипит. Нет… Гермиона закрывает глаза, чувствуя, как слезы текут по щекам, и обращается к своему разуму, пытаясь найти выход там, где его, кажется, нет. В сознании всплывает страница из старого фолианта — та самая, которая врезалась в память против ее воли, и которую она усердно пыталась забыть. Девушка резко мотает головой, словно пытаясь выгнать эту мысль из черепа, но она возвращается, настойчивая, как прилив. Она знает это заклинание. Знает слишком хорошо. И знает, почему дала себе слово больше никогда его не использовать, вытравить из своей головы, словно яд. «Связь между целителем и объектом может иметь необратимые последствия». Гермиона уже делала это однажды. И чудом выжила. Но тело под ее руками дергается все слабее — выбор перестает быть моральным и становится техническим. Либо она рискнет собой, либо через минуту Беллатрикс умрет, и все пойдет к черту. — Черт тебя побери… — выдыхает Гермиона, уже зная, что не сможет остановиться, что она сделает это, даже если это убьет ее. Стискивая зубы до скрежета, девушка шепчет слова заклинания прямо в затылок Беллатрикс, зарывшись носом в темные кудри, вдыхая запах мыла, воды и чего-то неуловимого. Гермиона закрывает глаза и физически ощущает потоки магической энергии, которые циркулируют в воздухе вокруг нее — они гудят, вибрируют и трещат, как провода под высоким напряжением. Девушка чувствует, как мебель в комнате поднимается в воздух, как книги вылетают из шкафа, как занавески на окнах раздуваются от невидимого ветра. Стекла в окнах опасно дрожат, готовые разбиться в любой момент, и Грейнджер не уверена, что ее дом переживет этот поток энергии, что сама она переживет все это. Все стихает так же быстро, как и началось. Предметы с грохотом падают на пол — где-то бьется ваза, где-то трескается рамка с фотографией. Гермиона осторожно открывает глаза, с сожалением отмечая преждевременную кончину любимой чашки, которая разбилась вдребезги у противоположной стены. Тело Беллатрикс перестает дергаться и обмякает — полностью, как тряпичная кукла, из которой высыпали все опилки. Грейнджер продолжает прижимать ее к себе, ощущая себя так, как будто по ней проехал весь состав Хогвартс-экспресс. Спина мокрая от пота, волосы слиплись на висках, в уголках глаз стоят слезы — она не может поверить, что пережила это заклинание. Снова. События сегодняшнего дня обрушиваются на Гермиону, словно лавина, похоронившая под собой все попытки сохранить самообладание. Девушка всхлипывает и закрывает глаза, чувствуя, как тело начинает дрожать — уже не от страха, а от переизбытка адреналина. Она вспоминает глупую детскую песенку, которую мама пела ей, когда та болела или плакала, — про маленького зайку, который потерялся в лесу, и про добрую сову, которая помогла ему найти дорогу домой. Подтянув к себе плед, Грейнджер накрывает им тело Беллатрикс, укутывая ее как ребенка, и, тихо баюкая голову женщины, начинает напевать — тихо, едва слышно, сбиваясь на полуслове. Гермиона не знает, кого именно она пытается успокоить — себя или ее. Девушка не замечает, как отключается прямо на полу, прижимая к себе Лестрейндж, как дыхание выравнивается, а руки, наконец, перестают дрожать. Последнее, что она видит перед тем, как провалиться в темноту, — лицо Беллатрикс, спокойное во сне, без обычной маски безумия и ненависти. Таким оно, наверное, было когда-то — до войны, до Азкабана, до всего.