Черные ласточки

Она просыпается от резкого тычка локтем в ребра — такого сильного, что воздух выбивает из легких, и Гермиона на секунду видит звездочки перед глазами. В голове все еще царит тот странный, полупрозрачный туман, который бывает после глубокого сна, но боль быстро возвращает ее к реальности. — Убери от меня свои руки, грязнокровка, пока я не вырвала их вместе с твоей бестолковой головой, — шипит Беллатрикс, освобождаясь из захвата девушки и вскакивая на ноги с грацией раненой, но все еще опасной пантеры. — Решила воспользоваться тем, что я в отключке? Думала, я ничего не вспомню? Она стоит, закутавшись в плед, который теперь больше напоминает римскую тогу, и смотрит на Гермиону сверху вниз, и в этом взгляде столько ярости, что, кажется, воздух между ними начинает искрить. Черные глаза метают молнии, ноздри раздуваются от гнева, и каждое ее движение выдает готовность к атаке. Чистая, неприкрытая ярость, которую не спутать ни с чем другим. Кажется, Гермионе должно быть страшно. Темная ведьма только что угрожала ей физической расправой, стоит в двух шагах, сжимая палочку, и выглядит так, будто готова разорвать ее голыми руками. Но ей совершенно плевать. Усталость, адреналин и странное оцепенение, которое разлилось по телу после использования запретного заклинания, сделали свое дело — она словно смотрит на происходящее сквозь толстое стекло. По телу разливается тупое оцепенение — такое, когда мышцы болят, даже если не двигаешься, а каждая клетка требует отдыха. Гермиона тянется, разминая затекшую шею, и слышит, как хрустят позвонки. Оглядывается — сквозь щель в шторах пробивается сероватый свет, судя по виду за окном, уже раннее утро. Голова словно налита чугуном, ее тошнит, и совершенно нет сил на очередную перепалку с пожирательницей смерти. Но Беллатрикс считает иначе. Ее палочка вновь упирается в скулу Гермионы — холодная, твердая, и девушка чувствует, как дерево врезается в кожу, оставляя вмятину. — Говори, что ты со мной делала! — рычит она, и в ее голосе слышится настоящая, неприкрытая угроза. — И постарайся придумать достойное объяснение, чтобы твои куриные мозги не оказались прямо на стенах этого чертова маггловского дома. Женщина усиливает давление, и Гермионе приходится отклонить голову, чтобы палочка не впивалась в глаз. Грейнджер устало морщится, пытаясь отвести лицо в сторону, но Беллатрикс не отпускает. — Я разбиралась с прощальным подарком от твоего приятеля Волди, — говорит она ровно, стараясь не показывать, как сильно ее бесит этот допрос. — Ты чуть не умерла у меня на руках. В следующий раз, если хочешь, могу дать тебе умереть. Мне, в общем-то, все равно... Кстати, могла бы рассказать, какое зелье тебе давали в Азкабане — я не гребаная Трелони, чтобы догадаться. Глаза Беллатрикс темнеют еще сильнее, становясь почти черными, на лбу вздувается вена, и Гермиона видит, как та сжимает челюсти так, что желваки начинают ходить ходуном. Она резко дергает палочкой, едва не выкалывая Гермионе глаз, и девушка вздрагивает от неожиданности. — Мои дела с Темным Лордом тебя совершенно не касаются, грязнокровка, — цедит она сквозь зубы, и каждое слово звучит как пощечина. — Захлопнись и держись подальше, если хочешь жить. Как только я найду проклятый артефакт и разберусь с твоей тупой маггловской семейкой, наши дороги разойдутся. И ради твоей же безопасности рекомендую не вставать у меня на пути. Она выплевывает каждое слово с новым потоком обжигающей ненависти, накаляя воздух в комнате, и Гермиона чувствует, как становится трудно дышать. Слушая гневную тираду Беллатрикс, Гермиона краем глаза разглядывает фигуру ведьмы. Из распахнувшегося пледа видно фарфорово-белое бедро — гладкое, без единого изъяна, если не считать старого шрама, похожего на след от ножа. Интересно, если провести по нему языком, оно будет холодным, или наоборот, обжигающе горячим? Гермиона одергивает себя, чувствуя, как кровь приливает к щекам. О чем она вообще думает? Это Беллатрикс Лестрейндж. Пожирательница смерти. Правая рука Волан-Де-Морта. Она вновь переводит взгляд на лицо ведьмы, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно, хотя внутри все дрожит: — Это осталось бы только твоим делом, Лестрейндж, если бы ты продолжала просиживать задницу в Азкабане. Но теперь ты здесь, и твои проблемы — мои проблемы, хотим мы этого или нет. Мне не нужна мертвая пожирательница смерти, — темная ведьма сильнее вжимает палочку в ее лицо, но Гермиона продолжает, не обращая внимания на боль, — и я тоже хочу как можно быстрее избавиться от твоего общества. Поверь, ты не единственная, кто мечтает о том, чтобы это закончилось. Поэтому убери палочку и дай мне встать. Беллатрикс одаривает ее убийственным взглядом — таким, от которого, кажется, можно загореться. Она нехотя убирает палочку, делая шаг назад, и криво ухмыляется, но в этой ухмылке нет веселья — только злость и что-то похожее на уважение. — Дерзкая маленькая сука, — бросает она, и в ее голосе слышится нечто среднее между восхищением и ненавистью. — Ты совсем не боишься смерти, да? Или просто слишком глупа, чтобы понимать, когда надо заткнуться? У Гермионы нет никакого настроения продолжать эту словесную перепалку. В висках пульсирует, и каждый звук отдается болью в затылке. С трудом поднявшись на затекшие ноги — ноги онемели от долгого сидения на полу, и иголки бегают по коже, — она идет на кухню, попутно наблюдая, как Беллатрикс с помощью палочки вытряхивает из ее шкафа всю одежду. Свитера, джинсы, юбки, платья — все летит на пол, и темная ведьма с отвращением перебирает вещи, комментируя каждую вслух нелестными эпитетами. Гермиона мстительно улыбается, представляя, как нелепо будет смотреться темная волшебница в ее маггловских вещах, и это маленькое злорадство немного поднимает ей настроение. На кухне девушку встречает ледяной вчерашний чай и брошенная чашка — та самая, которую она не успела допить прошлой ночью. На столешнице все еще видны следы пролитого напитка, которые она не удосужилась вытереть. Взмахом палочки Гермиона подогревает остывший чай и делает пару глотков. Не слишком хорошо, но терпимо. Горячая жидкость обжигает горло, и это почти приятно после всей этой безумной ночи. В животе требовательно урчит, и она решает заняться завтраком. Достав из холодильника пару яиц, она взбивает их в миске, а потом ставит разогреваться сковороду, параллельно нарезая хлеб для тостов. Грейнджер предпочитает готовить маггловским способом — это успокаивает и помогает привести мысли в порядок. Магия — это быстро, удобно, но в ней нет души. Нет того самого тепла, которое появляется, когда перемешиваешь яйца вручную, когда чувствуешь, как масло шипит на сковороде, а запах свежего хлеба наполняет дом. Тем более, сейчас ей действительно нужно отвлечься от мыслей о Беллатрикс, об обете, о побеге, о том, что ждет их впереди. Через пару минут на столе уже дымится блюдо с готовыми тостами — золотистыми, хрустящими, с легким запахом дрожжей, — а рядом стоит банка джема. Гермиона следит за омлетом на плите, переворачивая его лопаткой, и возвращается мыслями к событиям прошлой ночи. Почему она не дала Лестрейндж умереть? В памяти всплывает приятная тяжесть тела женщины, тепло, вызванное их неожиданной близостью, и дикое, вызывающее поведение Беллатрикс, которое одновременно пугает и притягивает. Ее обнаженная фигура стоит перед глазами Гермионы, словно выжженная лазером на сетчатке — изгиб спины, линия ключиц, темные кудри, рассыпавшиеся по плечам. Интересно, какова ее кожа на вкус в области темной метки? Горькая, как полынь? Соленая, как морская вода? Или, может быть, сладкая, как карамель? Гермиона трясет головой, прогоняя наваждение, и чувствует, как щеки заливает жаром. Нет, она точно сильно приложилась вчера головой, если думает о Лестрейндж в таком ключе. Это все последствия стресса, недосыпа и того проклятого заклинания, которое она использовала. Точно. Девушка размышляет, стоит ли оставить половину омлета Беллатрикс — с одной стороны, темная ведьма не заслуживает ее гостеприимства, с другой — голодный пожиратель смерти еще опаснее сытого. Что вообще едят на завтрак темные ведьмы? Трупы младенцев? Жареные души невинных? — Трупы маггловских младенцев, — раздается издевательский шепот прямо над ее ухом, и Гермиона чувствует горячее дыхание на коже. — С кровью и чесночным соусом. Очень питательно. От неожиданности девушка подпрыгивает, чуть не выронив тарелку, и сковородка с грохотом падает на плиту, разбрызгивая масло. Ведьма снова стоит непозволительно близко — когда она успела подкрасться? — полностью отвергая концепцию личного пространства, и кладет свой острый подбородок ей на плечо. Гермиона чувствует жар, исходящий от тела Лестрейндж, и горячее дыхание на своей шее. В ноздри бьет аромат жженого дерева, корицы и черного перца — пряный, дымный, почти гипнотический. Она застывает, не в силах пошевелиться, как кролик перед удавом. Пару секунд спустя это ощущение исчезает, и Гермиона может снова дышать. — Какого черта? — Гермиона разворачивается, со стуком приземляя тарелку на тумбу, и сковородка с омлетом едва не падает на пол. Она уверена, что не произносила ничего вслух. Абсолютно уверена. Она просто подумала. С другого конца стола на нее издевательски смотрит Беллатрикс, вальяжно развалившаяся на кухонном стуле, словно королева на троне. На ней обтягивающие кожаные штаны со шнуровкой, которая идет от бедра до щиколотки, и такая же черная блуза с корсетом, подчеркивающим талию, а на ногах тяжелые ботинки на платформе. Гермиона с сожалением отмечает, что темная ведьма изменила ее маггловскую одежду с помощью трансфигурационных чар и выглядит довольно органично. Даже слишком. Самой Гермионе никогда не хватило бы смелости надеть что-то настолько… вызывающее? Рискованное? Откровенное? — Слишком громко думаешь, грязнокровка! — объявляет Беллатрикс, и в ее голосе слышится насмешка. — Твои мысли громче крика мандрагоры. Я слышу их за версту. Научись закрывать свой чертов разум, или я закрою его за тебя. Небрежным движением руки она подзывает к себе тарелку с омлетом и вцепляется зубами в хрустящий тост, откусывая большой кусок. Гермиона хочет возмутиться — это ее завтрак — но одергивает себя. Скорее всего, пожирательница смерти последний раз ела еще в тюрьме, и та еда едва ли была съедобной. Вместо этого девушка молча перекладывает себе вторую половину омлета и принимается за еду, стараясь не думать о том, что они сидят за одним столом, как старые подруги. Пока Гермиона пытается собрать свои мысли воедино и заодно научиться не думать так громко, Беллатрикс примеривается к ее чашке кофе. Отхлебнув глоток, она кривится, словно выпила яд, и выплевывает его обратно в чашку, и темная жидкость разбрызгивается по столу: — Ну и дрянь! Что за отвратительное маггловское пойло? Это вообще законно называть напитком? Есть вино или огневиски? Что-нибудь, что не заставит меня желать твоей смерти. — Алкоголь с самого утра, миссис Лестрейндж? — хмуро язвит Гермиона, приподнимая бровь, и в ее голосе слышится плохо скрываемое раздражение. — Достойно чистокровной волшебницы. Что дальше? Сигары и скачки на лошадях? — Не читай мне нотаций, девчонка, — рычит ведьма, и ее глаза вспыхивают опасным огнем. — Как я еще должна выносить твое общество? Я и так еле держусь, чтобы не приложить твою хорошенькую мордашку об этот стол. Так есть или нет? Я не собираюсь торговаться. — Верхний шкаф слева, — неохотно выдыхает Гермиона, понимая, что спорить бесполезно. Кажется, ей придется попрощаться со своей коллекцией алкоголя, которую она собирала несколько лет. Беллатрикс делает неуловимое движение рукой — даже без палочки, просто взмах, — и дверца шкафчика распахивается с такой силой, что едва не слетает с петель, жалобно скрипнув. Через секунду полная бутылка огневиски уже стоит перед ней на столе, и темная ведьма смотрит на нее с почти неприличным вожделением. Не стесняясь, ведьма наливает себе полный стакан и залпом выпивает практически половину, даже не поморщившись, только проводит языком по губам, слизывая остатки. Дальше они сидят в тишине — только слышно, как Беллатрикс иногда отпивает из стакана, а Гермиона жует свой омлет. Разобравшись с завтраком — тарелки пусты, а на столе остались только крошки, — Гермиона откидывается на стул и пьет кофе, осторожно наблюдая за Беллатрикс из-под полуприкрытых век. Что-то в темной ведьме неумолимо притягивает — то, как она держит нож, намазывая джем на кусочек тоста изящными, почти аристократическими движениями, как перебрасывает за спину волосы, обнажая шею, как сокращается ее горло при очередном глотке огневиски, и капелька жидкости стекает по подбородку. На секунду ее взгляд пересекается с черными глазами, и Гермиона чувствует, что голова начинает опасно кружиться, а в груди разливается странное, щемящее тепло. Она возводит ментальные щиты — те самые, которые спасали ее во время войны, — и торопливо начинает разговор, чтобы отвлечься от непонятных ощущений: — Итак, с чего мы начнем? Где искать артефакт? У тебя есть какие-то зацепки, или мы будем действовать наугад? — Мы? — Беллатрикс прокручивает палочку между пальцами с ловкостью фокусника, лениво разглядывая Гермиону из-под полуприкрытых ресниц. В ее позе столько снисходительного превосходства, что Грейнджер хочется хорошенько врезать ведьме, чтобы сбить с нее эту спесь. — Нет никаких «нас», грязнокровка. Я обещала найти артефакт, но не обещала таскать тебя с собой, как чертового карманного пуделя. Ты будешь сидеть здесь и ждать, пока я все сделаю. Гермиона возмущенно фыркает, вытягивая ноги под столом, и случайно задевает ногу Беллатрикс. Та дергается, но ничего не говорит. — Карманный пудель вчера спас тебе жизнь, если ты забыла. — Ее голос звенит от едва сдерживаемой злости. — Поэтому, хочешь ты этого или нет, я иду с тобой. Не могу позволить тебе откинуться в какой-нибудь подворотне, пока у меня нет артефакта. Твоя жизнь теперь — моя страховка. Беллатрикс молчит и напрягается, как струна, которую натянули до предела и вот-вот отпустят. Гермиона замечает, как на ее лице играют желваки и пробегает едва уловимая рябь ненависти и раздражения — эмоции сменяют друг друга так быстро, что она не успевает их считать. Черные глаза ведьмы становятся еще чернее, превращаясь в глубокие омуты, в которых можно утонуть. Воздух в комнате наполняется невыносимой тяжестью и духотой, словно перед грозой, когда небо давит на землю. Девушка крепче сжимает палочку под столом и уже готовится отражать проклятие, прокручивая в голове возможные варианты защиты. Сердце начинает колотиться быстрее, в висках стучит кровь. Минута, две — время тянется томительно медленно, и каждая секунда кажется вечностью. Но ничего не происходит. Беллатрикс встает так резко, что стул с неприятным визгом отъезжает назад, царапая ножками пол. Гермиона дергается, поднимая палочку, но темная ведьма даже не смотрит в ее сторону. Подходя к входной двери, она бросает сквозь сжатые зубы, даже не оборачиваясь: — Мне нужно отлучиться. Вернусь через пару часов. Жди здесь. И не вздумай за мной следить. Ведьма исчезает — дверь хлопает, и Гермиона слышит, как щелкает замок. Грейнджер выдыхает, ослабляя хватку на палочке и растирая затекшие пальцы, которые свело судорогой. По спине стекает холодный пот, мокрые волосы неприятно липнут к затылку, и она отбрасывает их со лба дрожащей рукой. На секунду она поверила, что Беллатрикс каким-то образом сможет нарушить непреложный обет и убить ее прямо за столом, но этого не произошло. Обет удерживает ее, даже когда ведьма на грани. Мысли облепляют мозг, словно расплавленная на солнце жвачка — липкие, тягучие, от которых невозможно избавиться. Гермиона делает несколько глубоких выдохов и вдохов, считая до десяти, а затем расправляет плечи, чувствуя, как хрустят позвонки. Идея использовать Беллатрикс Лестрейндж кажется дикой, опасной, почти абсурдной. Беллатрикс — пожирательница смерти, правая рука Волан-де-Морта, женщина, которая пытала ее, которая сеяла страх и смерть. Но и Гермиона Грейнджер — больше не испуганный импульсивный подросток, который замирает при виде темной метки. Девушка закусывает губу, чувствуя, как зубы впиваются в мягкую кожу. Эти восемь лет она не просто жила — она училась. Училась смотреть на людей и видеть не слова, а паузы между ними. Училась распознавать ложь по тому, как сжимаются пальцы, как слишком быстро звучит «я клянусь», как взгляд уходит в сторону на долю секунды позже, чем должен. Училась терпению — долгому, вязкому, почти нечеловеческому, когда каждое мгновение ожидания превращается в пытку. Гермиона научилась манипуляциям так же, как когда-то заклинаниям: сначала из страха, потом из необходимости, а потом — осознанно, с холодным расчетом. Строила собственные карточные домики — хрупкие на вид, но продуманные до последней мелочи. Знала, какую карту вынуть первой, а какую держать в рукаве до последнего. Знала, когда надавить, а когда отступить, чтобы противник сам пришел к нужному решению. Восемь лет назад война закончилась только на бумаге и в речах Министерства. Для Гермионы она не прекращалась ни на день. Она просто сменила форму — стала тише, глубже и подлее. И Гермиона приспособилась. Закалилась. Стала жестче там, где раньше ломалась, и научилась прощать себе то, за что когда-то презирала бы других. Она сжимает пальцы, чувствуя, как под кожей откликается магия — отточенная и дисциплинированная, как стальной клинок. Она регулярно тренировалась в дуэлях — до изнеможения, до синяков и дрожи в руках. Кое с кем, кто был очень хорошим противником. Эти поединки были не про победу — они были про выживание, про скорость решений и холод в голове. Про умение бить первой и не колебаться. Про то, чтобы превратить страх в оружие. Гермиона медленно выдыхает, и напряжение понемногу отпускает. Беллатрикс Лестрейндж — опасна, да. Опасна так, что у большинства людей при одном упоминании ее имени подкашиваются колени. Но опасность — больше не аргумент, чтобы отступать. Это просто еще один фактор, который нужно учитывать, как погоду или время суток.

***

Стоя у окна, Гермиона держит в руках мобильный телефон — маленькую стеклянную пластину, которая кажется такой хрупкой по сравнению с магическими артефактами, к которым она привыкла, — и набирает знакомый номер. Она до сих пор удивляется, почему волшебники отказываются от маггловских технологий — это же гораздо быстрее, чем отправлять письмо совой, и гораздо чище, чем торчать головой в камине, рискуя вдохнуть сажу. К счастью, Поттер — единственный из друзей — разделяет ее привязанность к прогрессу, хотя Джинни ворчит, что это «не по-волшебному». Проходит четыре гудка, прежде чем Гарри берет трубку. Его голос звучит встревоженно, и Гермиона слышит на заднем плане голос Сириуса, который что-то спрашивает: — Герм, где ты? Я звонил тебе вчера вечером, ты не ответила. С тобой все в порядке? Девушка делает глубокий вдох, собираясь с мыслями, и начинает рассказ о событиях вчерашней ночи — о нападении, о Беллатрикс, о приступе, о заклинании, о том, что теперь темная ведьма находится у нее в доме. Гарри слушает, не перебивая, но Гермиона почти физически ощущает его гнев на другой стороне телефонной трубки. Напряжение передается через динамик, и ей кажется, что она чувствует, как он сжимает телефон так, что пластик трещит. Когда она замолкает, Поттер прочищает горло. Он почти кричит на Гермиону — наверное, первый раз в жизни, потому что обычно он не срывается на друзей: — Не могу поверить, что ты сразу не связалась со мной! Ты представляешь, что могло случиться? Она могла тебя убить! Ты могла умереть! Это настолько безрассудно, что у меня просто нет слов. Ты знаешь, что как глава Аврората я просто могу… — Гарри, — резко обрывает его Гермиона, и ее голос звучит жестче, чем она планировала. — Я больше не та маленькая девочка, которую вы с Роном спасли от тролля на первом курсе. Я знаю, что делаю, и очень прошу не вмешиваться в это. Ты мне доверял в Хогвартсе — доверяй и сейчас. Ее голос звучит резче, чем планировалось, в нем слышится металл и усталость. Возможно, даже слишком резко, но она не может сейчас позволить себе мягкость. Гарри молчит — долгая, тяжелая тишина, нарушаемая только треском помех. Немного сбавив тон, девушка продолжает, стараясь говорить спокойно и убедительно: — Мне нужно, чтобы ты мне доверился. Я буду в порядке, обещаю. — Она сжимает телефон крепче, словно это может передать ее уверенность. — И мне понадобится прикрытие — какая-нибудь командировка, миссия, расследование по поводу нового артефакта — что угодно. Чтобы никто не знал, где я и с кем я. Хотя бы на несколько недель, в идеале — месяцев. Поттер тяжело вздыхает, и Гермиона слышит, как он проводит рукой по волосам — этот жест она узнала бы где угодно. — Я могу рассказать об этом Джинни?.. Она уже волнуется. Ты же знаешь, она чувствует, когда что-то не так. — Не сейчас, — Гермиона качает головой, словно Гарри может ее видеть, и чувствует, как вина сжимает горло. — Я не хочу, чтобы она беспокоилась обо мне. У нее скоро роды, ей нельзя нервничать. Ты должен придумать очень убедительную ложь, Поттер. — Никогда не был в этом хорош, — бормочет он, и в его голосе слышится обреченность. — Придется учиться. — Гермиона почти улыбается, но улыбка выходит грустной. — Ты справлялся и не с такими задачами. — Звучит так, как будто у меня нет другого выбора. В трубке снова повисает тишина — долгая, тягучая, как карамель. Гермиона смотрит на серое осеннее небо с чугунными тучами, которые нависли над городом, как тяжелое одеяло, и которое как нельзя лучше отражает ее состояние — такое же пасмурное, тяжелое, готовое разразиться дождем. Скоро начнется дождь, она чувствует это по ноющей боли в костях. — Гермиона… — неуверенно начинает Гарри, и в его голосе слышится что-то, от чего у нее сжимается сердце. — Если что-то пойдет не так, если ты хоть на минуту почувствуешь себя в опасности… не будь героиней. Просто уходи. Бросай все и уходи. Артефакт не стоит твоей жизни. — Знаю, — девушка запускает пальцы в густые волосы, накручивая прядь на палец. Кажется, разговор с другом измотал ее гораздо больше стычки с Беллатрикс. — Сразу же сообщу тебе. — Она делает паузу, подбирая слова. — Я буду писать или звонить раз в несколько дней. Одно короткое сообщение или звонок — просто знак, что я в порядке. Если пропущу хотя бы один день… — Я приду за тобой, — заканчивает за нее Гарри, и в его голосе слышится сталь. — Неважно, где ты будешь и кто будет рядом. Поттер снова молчит, и Гермиона слышит, как он шмыгает носом в трубку — этот звук, такой человеческий, такой уязвимый, заставляет ее глаза наполниться слезами. — Я люблю тебя, Герм, — произносит Гарри, и его голос дрожит. — Пожалуйста, береги себя. Джеймсу будет нужна его крестная тетя. И мне тоже. — Я тоже люблю тебя, Поттер, — Гермиона чувствует, как слеза скатывается по щеке, и быстро вытирает ее тыльной стороной ладони. — Поцелуй за меня Джинни. Скажи ей, что я скоро вернусь. Гермиона заканчивает разговор и кладет трубку на стол, чувствуя, как дрожат руки. Она смотрит на телефон несколько секунд, словно ожидая, что он зазвонит снова, но он молчит.

***

Гермиона очищает оставшуюся после завтрака посуду — тарелки, чашки, сковородку, — взмахами палочки отправляя их в раковину, где они сами начинают мыться под струей воды. Убирает в шкаф бутылку огневиски, которую Беллатрикс почти допила, и поливает домашние растения, которые за последние дни совсем завяли без присмотра. Достает пергамент и пишет сразу несколько писем — для Энди и Теда, Тонкс и Люпина, для Джинни и других членов семейства Уизли. Подумав немного, Гермиона пишет еще одно письмо и кладет его отдельно от остальных — оно адресовано особенному человеку, с которым она не разговаривала уже несколько месяцев, но который имеет право знать, что с ней происходит. Девушка выскальзывает из дома и направляется к общественной совятне, чтобы отправить почту — маленький деревянный домик в конце квартала, где живут три совы, которых волшебники подобрали раненными и выходили. Потом Гермиона возвращается домой и принимает душ — такой горячий, что от покрасневшей кожи долгое время валит пар, а подушечки пальцев сморщиваются, словно кора дерева. Она стоит под струями воды, закрыв глаза, и пытается не думать ни о чем, но мысли все равно лезут в голову — о Беллатрикс, об обете, о том, что ждет их впереди. Гермиона достает из шкафа дорожную мантию — прочную, непромокаемую, с множеством карманов, — запасную палочку, которую хранит на всякий случай, и набор необходимых зелий — крововосстанавливающее, болеутоляющее, противоядие. Девушка готовит себе обед — суп из тыквы, который когда-то любила в Хогвартсе, — и ест его в одиночестве за просмотром маггловского телешоу, где люди бессмысленно, но весело перекрикиваются друг с другом. А потом Гермиона садится в кресло, берет книгу — старый детектив, который читала уже трижды, — и делает то, что у нее получается лучше всего. Ждет. Проходит несколько часов — стрелки часов ползут медленно, как улитки, — страницы и буквы начинают плыть перед глазами, строчки сливаются в сплошную серую массу. Девушка не может противиться — события прошлой ночи ее сильно истощили, и усталость наваливается, как каменная плита. Гермиона засыпает прямо в кресле, уронив книгу на пол, и просыпается только тогда, когда в ее ноздри забирается удушливый аромат жженого дерева и корицы — такой сильный, что перехватывает дыхание. Она медленно размыкает веки, только чтобы встретиться взглядом с ониксовыми глазами, которые смотрят на нее с расстояния в несколько сантиметров. — Соскучилась? — от знакомого хриплого голоса по спине пробегают мурашки, а внутренности завязываются в тугой узел. Беллатрикс улыбается — той самой опасной, хищной улыбкой, от которой у Гермионы подкашиваются колени. Темная ведьма нависает над ней, словно пантера, готовая к прыжку. Женщина полностью промокла — дождь, который Гермиона предчувствовала, наконец-то начался, и вода с ее волос стекает прямо на лицо девушки, холодная и неприятная. Грейнджер морщится, пытаясь отодвинуться, но кресло не дает ей пространства для маневра. Бросая взгляд на темную ведьму, она отмечает, что у нее разбита нижняя губа — кровь уже запеклась, но рана выглядит свежей, — и рассечена бровь, а на скуле наливается лиловый синяк, который будет только темнеть с каждым часом. Несмотря на это, Лестрейндж выглядит пугающе довольной — глаза блестят ярче обычного, почти лихорадочно, а на губах застыла полуулыбка. — Вижу, ты хорошо провела время, — Гермиона язвительно приветствует ведьму, стирая со щеки каплю воды, и в ее голосе слышится плохо скрываемое раздражение. Беллатрикс криво усмехается и выпрямляется, отступая на шаг, и Гермиона наконец-то может вздохнуть свободно. — Навещала старых знакомых, — бросает она. — Некоторые из них оказались недостаточно рады меня видеть. Темная ведьма небрежно швыряет мантию на спинку дивана. Грейнджер замечает небольшой пузырек в ее руке — прозрачное стекло, внутри темная, вязкая жидкость, которая переливается на свету багровыми отблесками. Что-то знакомое, то самое, что Том вливал в рот Беллатрикс в Азкабане. — Это оно? — Гермиона тут же напрягается, подаваясь вперед. — То зелье из Азкабана? То, что останавливает приступы? Беллатрикс приподнимает бровь и демонстративно медлит, прежде чем ответить — несколько долгих секунд, в течение которых она разглядывает пузырек, словно видит его впервые. — Допустим. — Она сжимает его в кулаке. — Но тебя это все еще не касается, грязнокровка. Мои проблемы — мои проблемы. Лестрейндж прячет пузырек куда-то под корсет — слишком медленно и слишком показательно, чтобы это было случайно, — и призывает к себе бутылку огневиски, которая послушно летит с верхней полки шкафа. Делает щедрый глоток прямо из горлышка, морщась лишь для вида, и накладывает на себя осушающее заклинание — капли воды испаряются с ее одежды и волос, оставляя только легкий запах озона. Ее пальцы задумчиво пробегаются по разбитому лицу, ощупывая ссадины и синяки. Пожиратели не умеют исцелять. Девушка знает это — в их арсенале проклятия, пытки, убийства, но не исцеление. Не восстановление. Это слишком мягко для них, слишком по-маггловски. Гермиона вздыхает и, немного поколебавшись — стоит ли предлагать помощь той, кто несколько часов назад угрожал ей смертью, — поднимает палочку. — Я могу помочь, — говорит она осторожно. Беллатрикс смотрит на нее несколько долгих секунд — холодно, оценивающе, словно решая, сломать ли ей руку прямо сейчас или чуть позже. Потом фыркает и опускается на край стола, скрещивая руки на груди. — Только быстро, — цедит она сквозь сжатые зубы, и в ее голосе слышится не столько согласие, сколько предупреждение. — И без фокусов. Одно лишнее движение — и ты пожалеешь. Гермиона подходит ближе, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, и осторожно касается лица темной ведьмы кончиками пальцев. Кожа под ее рукой горячая — слишком горячая для обычного человека, — и Гермиона чувствует, как под пальцами пульсирует кровь. Она бормочет исцеляющее заклинание, и тепло разливается под пальцами, кожа послушно затягивается — сначала губа, потом бровь, потом скула. Беллатрикс дергается при первом прикосновении, но не отстраняется. Наоборот — наклоняется ближе, так, что между ними остается слишком мало воздуха, и Грейнджер чувствует ее дыхание на своем лице — горячее, с привкусом огневиски. — Вот так, — тихо говорит Гермиона, опуская палочку. — Готово. Беллатрикс усмехается, медленно поднимаясь. — Умница, — шепчет она почти ласково, и от этого шепота по спине Гермионы бегут мурашки. А потом резко меняет тон, становясь жесткой и деловой: — Теперь собирайся. Мамочка отведет тебя на прогулку. Гермиона едва успевает завязать кеды — шнурки путаются в пальцах, — и накинуть на плечо сумку, в которой лежат самые необходимые вещи. Пальцы Беллатрикс клещами смыкаются на предплечье, и она грубо подтягивает девушку к себе, заставляя ее практически вжаться носом в свою шею. Гермиона чувствует, что по телу прокатывается волна обжигающего тепла от этой принудительной близости — тепло разливается где-то внизу живота, и она не может это контролировать. Запах жженого дерева и корицы становится практически невыносимым, кружит голову, затуманивает рассудок. Для совместной аппарации ведь совершенно не нужно находиться так близко друг к другу? Можно держаться за руки, можно просто стоять рядом. Но Беллатрикс, кажется, специально прижимает ее так сильно, что Гермиона чувствует каждый изгиб ее тела. Беллатрикс ухмыляется, и Гермиона чувствует эту ухмылку — губы темной ведьмы касаются ее виска, когда она шепчет: — Надеюсь, ты любишь пожестче.