Черные ласточки

Пространство крутится вокруг Гермионы, сжимая и растягивая ее, словно резиновую игрушку, которую безжалостный ребенок пытается разорвать на части. Мир распадается на цветные полосы, а потом собирается заново — резко, болезненно, неправильно. Девушка падает на четвереньки прямо на мокрую землю, и холодная грязь моментально впитывается в ткань мантии, пробираясь к коленям. Она судорожно вдыхает холодный, пахнущий мхом и хвоей воздух, чувствуя, как легкие наполняются влажной свежестью, такой резкой после спертого воздуха Лондона. Мир продолжает кружиться перед глазами, и Гермиона отчаянно пытается удержать свой обед внутри, сжимая челюсти и молясь, чтобы ее не вырвало. Аппарация с Лестрейндж была похожа на проход через чертову мясорубку — грубую, жестокую, безжалостную, словно темная ведьма специально выбрала самый болезненный способ перемещения в пространстве. Отдышавшись, Гермиона поднимается на ноги, чувствуя, как дрожат колени, и вытирает испачканные ладони о мантию, оставляя на темной ткани грязные разводы. Она оглядывается, пытаясь понять, где находится, и сердце пропускает удар, когда она понимает, что это за место. Перед ней возвышается изгородь — высоченная, выкованная из темного металла, с острыми пиками, похожими на наконечники копий, которые, кажется, все еще помнят вкус крови. По верхнему краю тянется девиз Блэков — вырезанный глубоко и грубо, словно его вбивали в металл с ненавистью, с каждым ударом вкладывая в буквы злость поколений: «Чистота крови — навек». Буквы потемнели от времени и магии, но по-прежнему источают холодную, враждебную силу, от которой у Гермионы мурашки бегут по спине. За оградой виднеется сад. Слишком неухоженный, слишком дикий и неправильный — кусты разрослись так, что перекрывают дорожки, деревья тянутся к небу кривыми, узловатыми ветвями, словно пытаются сбежать из этого проклятого места. Разбитые каменные дорожки, заросшие сорняками, кусты с ядовито-красными ягодами, скульптуры из серого камня: змеи, обвивающие собственные хвосты, с застывшей на мордах вечной угрозой; ангелы с пустыми глазницами, из которых, кажется, кто-то вырвал глаза; мантикоры с оскаленными пастями и поднятыми хвостами, готовые к атаке. В глубине сада Гермиона видит особняк — массивный, готический, с узкими окнами, похожими на прорези для стрел, и тяжелыми башнями, уходящими в серое небо. Он не выглядит жилым. Он выглядит так, будто создан, чтобы удерживать — или ломать. Давить на психику, внушать страх, напоминать каждому, кто переступает порог, что он здесь никто. Из одной тюрьмы в другую. Иронично, не правда ли? Гермиона криво усмехается этой мысли, но улыбка выходит грустной. — Добро пожаловать в родовое гнездо Блэков, грязнокровка, — бросает Беллатрикс с кривой усмешкой, и в ее голосе слышится что-то среднее между гордостью и отвращением. Гермиона с сожалением отмечает, что аппарация никак на ней не отразилась — Лестрейндж стоит ровно, даже не ссутулившись, и выглядит так, будто только что вышла из спальни, а не прошла через круговорот магии. Темная ведьма касается ограды палочкой — легкое, почти невесомое движение, но металл дрожит, будто живой, и расступается, пропуская ее внутрь. Гермиона проходит следом — и сразу ощущает, как меняется воздух. Он становится плотнее, холоднее, тяжелее, словно обитель Блэков втягивает ее в себя, пробуя на вкус, оценивая, достойна ли она находиться здесь. Грейнджер чувствует, как ее магия сжимается, становится меньше, будто пытается спрятаться от враждебной среды. Беллатрикс идет впереди. Ее плечи напряжены так, что, кажется, сейчас лопнут, шаги резкие, а движения дерганые, словно каждое движение причиняет ей боль. Похоже, она не очень-то рада возвращению домой — это место давит на нее не меньше, чем на Гермиону, а может быть, даже больше, потому что она знает, что хранят эти стены. Гермиона замедляет шаг, разглядывая сад. Фигуры будто следят за ней — каменные глаза провожают ее, шепчут что-то неслышное, предупреждают. Она тянет руку к носу каменной змеи — просто чтобы почувствовать под пальцами шероховатую фактурную поверхность, чтобы доказать себе, что это не сон. Беллатрикс резко хватает ее запястье и дергает на себя с такой силой, что Гермиона едва не падает. — Ничего здесь не трогай, — шипит она прямо в ухо, и ее дыхание обжигает кожу. — Бабуля Блэк прокляла каждый камень в этом саду. Будет глупо, если тебя размажет по дорожке еще до того, как мы зайдем внутрь дома. Я не собираюсь собирать тебя по кусочкам. Гермиона ухмыляется в темноте, и эта ухмылка выходит нервной, почти истеричной. Забота от Беллатрикс Лестрейндж — не то, к чему можно привыкнуть. Это все равно что гладить гремучую змею: никогда не знаешь, когда она укусит. Она вырывает руку из хватки темной ведьмы — та не сопротивляется, только смотрит с каким-то странным выражением, — и идет дальше, не оглядываясь, стараясь ступать только по камням, которые выглядят безопасными. Особняк Блэков встречает их тишиной и холодом — такой глубокой тишиной, что в ушах звенит, и таким холодом, что пар изо рта вырывается при каждом выдохе. Двери распахиваются сами, без единого прикосновения, словно дом ждал их и готовился к встрече. Едва Гермиона успевает переступить порог, со всех сторон раздается возмущенный шепот — тысячи голосов, шипящих, ругающихся, проклинающих. Портреты на стенах шикают, плюются словами, а их перекошенные лица кривятся от ненависти, искажаясь до неузнаваемости. Глаза на портретах сверкают, следят за каждым движением Гермионы, и она чувствует себя мышью в клетке с голодными змеями. — Грязнокровка… — Отброс, позор мира волшебников… — Чертово маггловское отродье, как ты посмела переступить порог этого дома… Гермиона лениво взмахивает палочкой — даже не глядя, просто от скуки и раздражения. По залу проносится вихрь магической энергии, такой сильный, что люстры раскачиваются, а шторы раздуваются, и портреты замолкают — не потому, что хотят, а потому что магия затыкает им рты. Два полотна с грохотом падают на пол, и рама одного из них трескается, разлетаясь на куски. Беллатрикс смотрит на девушку с неподдельным интересом — в ее глазах мелькает что-то похожее на уважение, — но ничего не говорит, только приподнимает бровь. — Что? — спрашивает Гермиона, поднимая бровь в ответ, и в ее голосе слышится вызов. — Я никогда не любила знакомства с родителями. Дом выглядит нежилым, но удивительно опрятным — ни одной небрежно брошенной книги, забытой чашки или слоя пыли на полированных поверхностях. Грейнджер предполагает, что за особняком следят домовые эльфы — несколько существ, которые, возможно, помнят еще прадеда нынешних Блэков и продолжают служить из чувства долга, а не из любви. Она шагает по коридорам с темными панелями, мимо залов, где каждая деталь кричит о богатстве и власти: тяжелые люстры из черного хрусталя, резная мебель, инкрустированная серебром, серебряные подсвечники, впитавшие в себя проклятия поколений. Гермиона ловит себя на мысли, что дом дышит — медленно и зло, как спящий зверь, который может проснуться в любую минуту. Одна из распахнутых дверей привлекает ее внимание — там, в глубине, виднеются ряды книжных полок, уходящих вверх, к высокому потолку. Девушка слегка отстает от Беллатрикс и задерживается в дверном проеме, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она вдыхает запах кожи, чернил, пергамента и старой магии — тот самый запах, который всегда заставлял ее чувствовать себя как дома, даже в самых чужих местах, — всматриваясь в книжные шкафы, которые тянутся от пола до потолка. Тысячи томов, некоторые из которых, возможно, не открывались веками. Сердце падает куда-то в желудок — она стоит на пороге библиотеки Блэков. Возможно, той самой, откуда взялась книга про семейные артефакты, которую подарила ей Андромеда. — Нравится? — раздается вкрадчивый хрипловатый голос за спиной, и Гермиона вздрагивает от неожиданности. — Очень, — честно отвечает девушка, не поворачивая головы, и в ее голосе слышится благоговение, которое она не может скрыть. — Это… впечатляет. Даже библиотека Хогвартса не может похвастаться такой коллекцией. — Добрая половина этих книг может испепелить тебя еще до того, как ты протянешь к ним руку, — Беллатрикс стоит вплотную, и Гермиона чувствует жар ее тела через ткань мантии. — А вторая половина — просто сожрет. Грейнджер молчаливо усмехается — ей ли не знать, насколько несговорчивыми могут быть старые книги и артефакты чистокровных волшебников. Она уверена, что Беллатрикс скорее сожжет библиотеку вместе со всем домом, чем допустит, чтобы Гермиона хотя бы зашла туда. Словно в подтверждение ее мыслей, Лестрейндж снова хватает девушку за запястье — на этот раз крепче, почти до боли — и тащит за собой, не оглядываясь. — Надо было посадить тебя на поводок, чтобы ты не совала свой любопытный нос, куда не следует, — рычит она, и в ее голосе слышится раздражение. — Или одеть намордник. Точно, намордник тебе бы не помешал. Гермиона снова вздыхает и продолжает плестись за Беллатрикс, пытаясь высвободить запястье, но пальцы темной ведьмы сжимаются только крепче. В сумрачной прохладе дома пальцы Лестрейндж кажутся обжигающе горячими — Грейнджер кажется, что у нее останутся ожоги, красные следы, которые будут напоминать об этом дне. Вскоре они останавливаются у широкой каменной лестницы, ведущей на цокольный этаж, откуда тянет сыростью и холодом. Лестрейндж отпускает Гермиону и подсвечивает путь палочкой, спускаясь по старым ступеням, которые скрипят и стонут под тяжестью шагов. Девушка зажигает собственный огонек — маленький шар света, парящий над ладонью, — и молча следует за ведьмой, осматриваясь по сторонам. Они спускаются в большое темное помещение, где нет ничего, кроме тяжелой резной двери со странной ручкой в виде змеиной головы. Глаза змеи — два рубина — слабо мерцают в темноте, отсвечивая красным при каждом движении. Гермиона втягивает носом воздух — он пахнет сыростью, железом и чем-то древним, что спало здесь столетиями и не собирается просыпаться. Она почти физически может ощутить, как вокруг вибрируют магические потоки, сливаясь друг с другом в сложном, многовековом танце. Беллатрикс подходит к двери и кладет раскрытую ладонь прямо в рот змее — без колебаний, без страха, словно делает это каждый день. Гермиона успевает заметить почти неуловимое движение — зубы змеи, острые как бритва, насквозь прокалывают ладонь темной ведьмы в трех местах. Она едва слышно шипит от боли — коротко, сквозь зубы, — но не отдергивает руку, не показывает слабости. Кровь, темная и густая, стекает по зубам змеи, и дверь открывается с тяжелым, протяжным скрипом. Гермиона делает шаг вперед, инстинктивно стараясь держаться ближе к Беллатрикс — она совсем не уверена, как темная магия чистокровного рода отреагирует на присутствие магглорожденной волшебницы, и не хочет проверять на себе. Хранилище Блэков встречает их холодом, от которого стынет кровь в жилах. Каменные стены испещрены рунами, некоторые из них медленно пульсируют тусклым светом, словно живые, дышащие в такт чьему-то сердцу. Стеллажи выстроены вдоль стен и в центре зала — тяжелые, из темного дерева, потемневшего от времени, с металлическими уголками, покрытыми патиной. На полках лежат свитки, книги в кожаных переплетах с застежками, флаконы с мутными жидкостями, внутри которых что-то лениво шевелится, переливается, дышит. По углам стоят стеклянные колбы с артефактами, назначение которых Гермиона не берется даже предположить — настолько они древние, странные, чуждые. Маски с пустыми глазницами, из которых сочится тьма. Кольца с зазубренными камнями, черными, как сама ночь. Серебряные ножи с черными рукоятями, на лезвиях которых застыли старые, давно высохшие пятна. Здесь пахнет кровью, старой пылью и властью, которая давно привыкла быть безнаказанной. Грейнджер сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. Ее магия беспокойно тянется к полкам, словно пытаясь наощупь понять, что именно здесь хранят, но Гермиона одергивает себя — она знает, что здесь каждый предмет может оказаться ловушкой. Беллатрикс не оглядывается. Она идет уверенно, почти стремительно, будто знает каждый шаг наизусть, и в ее походке чувствуется что-то хищное, напряженное. Останавливается у дальнего стеллажа, отодвигает несколько предметов — старый череп, стеклянную сферу, книгу с вырванными страницами — и вытаскивает узкую шкатулку из черного камня, украшенную тем же змеиным орнаментом, что и дверь. Она открывает ее, и Гермиона осторожно замирает в нескольких шагах от темной ведьмы, затаив дыхание. — Нет, — выдыхает Беллатрикс тихо. Слишком тихо. Шкатулка летит в стену и разлетается на осколки с оглушительным треском. Гермиона рефлекторно подпрыгивает, направляя палочку на Лестрейндж, готовая к атаке. Воздух трещит, будто рядом вот-вот ударит молния, и волосы встают дыбом от статического электричества. — ПИНКИ! — рявкает Беллатрикс, и ее голос эхом разносится по хранилищу, отражаясь от стен. Домовой эльф появляется с хлопком, падая на колени так низко, что его длинный нос почти касается пола. Он дрожит всем телом — мелкой, нервной дрожью, — и его большие глаза полны слез. Это старый эльф, с морщинистой кожей и седыми волосами, и Гермиона понимает, что он, наверное, служит этой семье всю свою долгую жизнь. — Х-хозяйка Беллатрикс… — лепечет он, и голос его дрожит. — Пинки рад служить… Пинки всегда рад видеть хозяйку… — Кто был здесь, — Беллатрикс медленно поворачивается к нему, и каждое слово звучит как пощечина. Гермиона чувствует, как давление в комнате усиливается, как воздух становится тяжелым, почти невыносимым. — Кто проник в хранилище Блэков? Отвечай, или я вырву твой язык и скормлю его тебе. Эльф поднимает на темную ведьму заплаканные глаза, и в них столько страха, что Гермионе становится почти физически больно. — М-миссис Лестрейндж, это были мистер Баркли и м-мистер Аддисон. Они принесли с собой кровь Блэков, чтобы открыть хранилище. Старую кровь, которую хранили в… — он всхлипывает, — в кувшине на кухне. Это было н-н-неделю назад… Пинки не мог им помешать, они сказали, что убьют Пинки, если Пинки... Гермиона продолжает наблюдать за Лестрейндж, спрятавшись за соседним стеллажом и не выпуская палочку из рук. Имена, которые назвал эльф, ей ни о чем не говорят — Баркли, Аддисон, — но она делает себе мысленную пометку передать это Гарри. Возможно, это новые имена в списке пожирателей, или старые, которые просто не попадались ей раньше. Беллатрикс застывает. Ее лицо каменеет, превращаясь в маску, а затем искажается яростью такой силы, что у Гермионы сжимается грудь и перехватывает дыхание. — Эти ублюдки, — шипит она, и в этом шипении слышится ненависть, которую невозможно описать словами. — Они не имели права… Это мое. Мое по праву рождения. Они украли у меня. Беллатрикс срывается. Проклятие вылетает из ее палочки прежде, чем Гермиона успевает моргнуть — ослепительно-зеленое, почти черное в полумраке. Один из стеллажей взрывается щепой и обломками, тяжелые фолианты с глухим стуком падают на пол, поднимая облака пыли, свитки вспыхивают и тлеют, осыпаясь пеплом, который кружится в воздухе, как снег. В воздухе жалобно звенят колбы — стекло лопается, зелья расплескиваются, наполняя хранилище едким запахом серы и гниющей травы, от которого першит в горле. Темная ведьма кричит — хрипло, яростно, будто пытается вырвать что-то из собственной груди голыми руками. Ее магия бьет во все стороны, необузданная и слепая, как ураган; стены трескаются, потолок осыпается каменной крошкой, а древние артефакты, пережившие столетия, разлетаются в пыль Пинки исчезает почти сразу — с жалобным хлопком, не дожидаясь приказа, и Гермиона не винит его. Она и сама хотела бы оказаться где угодно, только не здесь. Девушка прижимается к стеллажу, прикрывая голову рукой, чувствуя, как мимо проносятся осколки и сгустки заклинаний, как ветер свистит в ушах. Пол под ногами дрожит, и кажется, что сейчас он провалится. Кажется, еще немного — и хранилище схлопнется само в себя, похоронив их обеих под обломками вековой магии. Беллатрикс швыряет проклятия, не разбирая цели, и в этой ярости есть что-то пугающе личное — не просто гнев, а боль, которая копилась годами и наконец нашла выход. И именно тогда Гермиона чувствует это. Сначала — едва заметно, как легкий сквозняк, как дуновение ветра в закрытой комнате. Воздух вокруг Лестрейндж начинает дрожать, искажается, словно над раскаленным камнем в летний полдень. Магия темной ведьмы больше не течет — она дергается, рвется, сбивается с ритма, будто задыхается, будто кто-то перекрыл ей кислород. Гермиона замирает, прислушиваясь к вибрациям воздуха, и внутри нее отзывается знакомая тревога — странная и чужая, но слишком отчетливая, чтобы списать ее на страх. «Связь между целителем и объектом может иметь необратимые последствия». Гермиона чувствует, как холодеет спина, как волосы шевелятся на затылке. Черт возьми, неужели это предвестник очередного приступа Беллатрикс? Того самого, который чуть не убил ее прошлой ночью? Грейнджер вспоминает слова Тома Слоана о том, что проклятие срабатывает, когда темная ведьма слишком оживляется — и сейчас она более чем оживлена. Надо что-то делать — сама она вряд ли выберется из хранилища Блэков, если оно рухнет, и уж тем более не сможет забрать с собой Лестрейндж, если та потеряет сознание. Стиснув зубы, Гермиона двигается вперед. Каждый шаг дается с трудом: вокруг летают обломки предметов, по воздуху проносятся сгустки магической энергии, пол вздрагивает под ногами, и несколько раз она едва не падает, поскользнувшись на разлитых зельях. Она пригибается, уворачивается, почти ползет, пока, наконец, не оказывается достаточно близко к Беллатрикс, чтобы дотянуться. Девушка выпрямляется и хватает ведьму за запястье — крепко, не отпуская, — чувствуя, как та дрожит от едва сдерживаемой силы, как под кожей перекатываются потоки магии. — Белла, хватит, — срывается с губ Гермионы прежде, чем она успевает подумать. Мир замирает. Беллатрикс медленно поворачивает голову, и это движение похоже на разворот танка — тяжелое, неумолимое, смертоносное. Ее глаза — черные провалы, расширенные до предела, в них плещется чистый, первобытный гнев, не знающий границ. Гермиона отчетливо понимает: еще мгновение — и ее не станет. И плевать на обет. Пальцы Лестрейндж дергаются, магия на кончике палочки собирается в тугой шар — плотный, пульсирующий, убийственный. Они смотрят друг на друга — слишком близко, слишком прямо. Гермиона не отводит взгляда, хотя сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь зал, а ноги дрожат и готовы подкоситься. И вдруг — спад, как будто кто-то резко перекрыл поток. Давление в комнате ослабевает, воздух перестает дрожать, а шар магии исчезает, рассасываясь в никуда. Беллатрикс резко выдыхает — долго, шумно, как ныряльщик, вынырнувший из глубины, — дергает рукой и с отвращением отшвыривает Гермиону в сторону, так что та едва не падает. — Я не разрешала называть меня Беллой, грязнокровка, — цедит она, и в голосе все еще звенит остаток ярости. — И никогда не разрешу.

***

Они сидят в тишине среди обломков, пепла и разбитых реликвий, и эта тишина кажется оглушительной после того хаоса, который творился всего несколько минут назад. Воздух пахнет железом, дымом, жженым деревом и корицей — запах, который, кажется, преследует Беллатрикс, куда бы она ни пошла. Беллатрикс опирается спиной о стену, прикрыв глаза на пару секунд, и Гермиона видит, как усталость проступает на ее лице, и под глазами залегают тени. Грейнджер сидит на полу, переводя дыхание и чувствуя, как дрожат пальцы, как колотится сердце. Она ощущает, что произошло что-то странное, совсем неправильное, то, чего не должно было произойти. Она назвала ее Беллой. Снова. Мысли девушки прерывает хлопок. Пинки появляется осторожно, почти на цыпочках, опасаясь, что его снова снесет волной гнева Беллатрикс. В маленьких руках он крепко сжимает плотный конверт с восковой печатью — темно-зеленой, с гербом, которого Гермиона не узнает. — Что еще? — рычит Лестрейндж, не поднимая головы, и в ее голосе слышится такая усталость, что Гермиона почти сочувствует ей. Эльф протягивает письмо дрожащими руками, и Беллатрикс выхватывает его, разрывает конверт одним движением, пробегает глазами по строкам — и тут же сминает бумагу в кулаке с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — Мерзавцы, — выдыхает она и разражается потоком ругательств. Гермиона потирает ушибленный локоть — там, наверное, будет синяк — и наблюдает за темной ведьмой с безопасного расстояния, раздумывая, стоит ли спросить о содержании письма или лучше промолчать, чтобы не нарваться на очередную вспышку гнева. Едва она успевает открыть рот, как Беллатрикс отвечает на ее невысказанный вопрос, будто снова прочитала мысли: — Это приглашение на званый ужин чистокровных волшебников. Через два дня, — она с отвращением выплевывает слова. — Я уверена, что Баркли и Аддисон тоже будут там. Эти куски драконьего дерьма не пропускают ни одного вечера, где можно нажраться чужого вина и пощупать чужих служанок. Гермиона напрягается, мгновенно делая стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. Званый ужин чистокровных волшебников… Звучит как завуалированное название очередной сходки пожирателей смерти. Возможно, это ее шанс получить больше информации о том, что происходит в обществе чистокровной темной элиты, узнать, где искать артефакт, выведать планы сбежавших пожирателей. Если только получится убедить Лестрейндж взять ее с собой. Девушка задумчиво закусывает губу — это будет сложно. Беллатрикс не из тех, кто соглашается на компромиссы. Ее голос звучит очень громко в тишине хранилища, когда она наконец решается: — Я… я хочу пойти с тобой. — Чего? — Беллатрикс резко вскидывает голову и смотрит на Гермиону так, будто та только что предложила ей добровольно сдаться мракоборцам или станцевать голой на столе в Министерстве. — Ты в своем уме? Я не собираюсь тащить с собой грязнокровку на светский раут. Тебя прикончат быстрее, чем я успею допить первый бокал. — Я буду под оборотным зельем, — быстро отвечает Гермиона, и в ее голове уже начинает вырисовываться план. — Я смогу услышать и увидеть больше, чем ты. Они… эти люди меня не знают. Я для них никто. А значит, будут говорить при мне свободнее, не будут фильтровать слова. И будет больше шансов найти артефакт. Беллатрикс фыркает и отворачивается от Грейнджер, разглядывая свои ногти с таким видом, будто это самое интересное, что она видела за последний час. — Ты даже себя защитить не сможешь, — бросает она через плечо, и в ее голосе слышится насмешка. — Я не собираюсь весь вечер бегать и прикрывать твою задницу, чтобы сдержать непреложный обет. У меня своих дел хватит. — Я сама в состоянии прикрыть свою задницу, — огрызается Гермиона, начиная терять терпение. Ну почему все, абсолютно все пытаются уличить ее в беспомощности? Почему никто не видит, кем она стала за эти годы? Девушка крепко сжимает палочку в ладони, ощущая, что внутри начинает закипать ярость. Гермиона сжимает челюсть, чувствуя, как желваки ходят ходуном. — Дуэль, — говорит она твердо, и в этом слове слышится вызов. — Если выиграю — иду с тобой. Беллатрикс медленно поворачивается. Ее глаза вспыхивают опасным интересом — таким, от которого у Гермионы мурашки бегут по коже, — а на губах появляется хищная улыбка, обнажающая белые зубы. — Неплохо, малышка, — тянет она. — Прямо как восемь лет назад. Посмотрим, научилась ли ты чему-нибудь с тех пор. Они покидают хранилище молча — каждая погружена в свои мысли. Коридоры дома Блэков гулко отзываются их шагам, воздух становится суше и плотнее, будто сам дом затаил дыхание в преддверии их схватки. Лестрейндж ведет уверенно, не оглядываясь, пока не распахивает тяжелые двустворчатые двери в конце длинного коридора. Дуэльный зал встречает их холодом камня и высоким потолком, уходящим в тень, теряющимся где-то наверху. Пол и стены испещрены следами старых заклинаний, в которых застыли ожоги, трещины и шрамы — следы былых сражений, может быть, тренировок, а может, и настоящих дуэлей не на жизнь, а на смерть. Гермиона чувствует, как сердце ускоряется: страх и азарт смешиваются, превращаясь в ту самую концентрацию, ради которой она тренировалась годами. Они становятся друг напротив друга — на расстоянии, которое кажется и огромным, и слишком маленьким одновременно. Палочки поднимаются почти одновременно, и свет от магических светильников отражается в их глазах. — Будешь просить пощады, грязнокровка, — Беллатрикс улыбается, и в этой улыбке столько уверенности, что она почти заразительна. — Я не люблю добивать раненых, но для тебя сделаю исключение. — И не подумаю. — Гермиона упрямо вздергивает подбородок.

***

— Во имя Мерлина, Грейнджер, — раздается насмешливый голос, эхом отражаясь от деревьев, — ты дрожишь, как рождественский пудинг, который вот-вот упадет со стола. Расслабься, или я выиграю, даже не стараясь. — Я стараюсь! — кричит Гермиона, отчаянно уворачиваясь от брошенного в нее заклинания, которое пролетает в сантиметре от ее уха. Нога проскальзывает по влажной траве, и она едва не падает, но в последний момент восстанавливает равновесие, откатываясь в сторону. — В реальном сражении ты бы уже была мертва, — продолжает противник, не останавливая нападение, и его заклинания сыплются одно за другим, как град. — Я была в реальном сражении, и я выжила, — сквозь зубы отвечает Грейнджер, падая на траву и перекатываясь, чтобы отразить очередное проклятье. — Будем считать, что тебе повезло. Происходит одно неуловимое движение палочкой — такое быстрое, что Гермиона не успевает его даже заметить, — и она отлетает спиной прямо в массивное дерево, растущее на краю поляны. Воздух выбивает из легких с такой силой, что мир на секунду гаснет, и она падает на землю, словно мешок с картошкой, с глухим, тяжелым стуком. Тело разрывает невыносимая боль — позвоночник, ребра, плечи — все кричит, все протестует, — палочка улетает куда-то далеко, в высокую траву, и Гермиона не видит, где она. Ее одежда перепачкана в грязи, мокрая рубашка липнет к спине и шее, а пальцы сводит судорогой от напряжения. Из глаз Гермионы текут слезы от боли и унижения — не потому, что ей страшно, а потому, что она ненавидит проигрывать, ненавидит быть слабой, ненавидит, когда ее жалеют. Она изо всех сил пытается встать, но ноги не слушаются, подкашиваются, и каждое движение отдает болью в позвоночнике. Противник подходит к ней и садится на землю рядом с девушкой, протягивая ей бутылку воды. — На сегодня с тебя достаточно. — Я могу лучше, — хрипит Гермиона, утирая застилающий глаза пот, смешанный со слезами, и чувствует, как горло сжимается от обиды. — Я правда могу… дай мне еще один шанс. — Знаю, — немного смягчается голос, — но не сегодня. Гермиона растягивается прямо на холодной земле, опираясь спиной на ствол дерева, и чувствует, как кора впивается в лопатки, но ей все равно — боль физическая кажется такой незначительной по сравнению с болью поражения. Она перехватывает бутылку воды и жадно пьет, проливая половину жидкости мимо рта из-за дрожи в руках, и вода стекает по подбородку, смешиваясь с грязью на шее. Дыхание восстанавливается медленно, с хрипами, но восстанавливается. Девушка слегка приподнимается на локтях и возвращает бутылку. — Я приду завтра в это же время, — ее голос все еще осипший, но звучит ровно. — Приходи, — задумчиво кивает ее противник, — не хочу упустить шанс снова надрать тебе задницу.

***

Первый удар наносит Беллатрикс — резкий и хлесткий, как удар кнута. Гермиона едва успевает поставить щит, чувствуя, как вибрация от заклинания отдает в плечо, прокатывается по руке до самых кончиков пальцев. Пол под ногами скользит, а воздух звенит и дрожит от магии, разлитой в пространстве. Лестрейндж двигается красиво и опасно — словно танцует, нападая без пауз, вынуждая защищаться, отступать и искать ритм. Ее движения отточены до совершенства, и она действует почти механически, устраивая настоящее представление. Черные кудри взмывают в воздух при каждом резком движении, зрачки расширены до предела, а в глазах горит неприкрытый азарт, который невозможно спутать ни с чем другим. Гермиона понимает — это настоящая Беллатрикс. Та, о которой слагают легенды в темных коридорах Министерства. Это больше не игра. Это охота. Девушка отвечает быстро и точно. Ее заклинания не такие зрелищные — никаких тебе фейерверков и световых шоу, — но выверенные и четкие, как хирургический скальпель. Она успевает заметить бреши в атаке, просчитать траекторию, предугадать следующее движение, и даже пару раз заставляет Беллатрикс отступить на шаг, когда ее собственное заклинание пролетает опасно близко к цели. Взгляд темной ведьмы загорается — теперь это уже не забава, а настоящий вызов. Удары становятся жестче, дыхание — тяжелее. Беллатрикс вкладывает в атаки всю силу, и ее магия хлещет девушку, словно кнут, оставляя невидимые, но болезненные следы. Гермиона чувствует, что плечо ноет от постоянных блоков, что запястье начинает затекать, а дыхание сбивается, становится рваным и прерывистым, но не отступает ни на шаг. Рубашка прилипает к спине, пропитываясь потом, волосы лезут в лицо, застилают глаза, но она не останавливается, чтобы убрать их. Гермиона не щадит себя, крепко стискивая зубы до скрежета. Каменный пол гулко отзывается, когда ведьмы сходятся и расходятся, словно в танце, где каждая ошибка стоит слишком дорого, где цена проигрыша — не просто поражение, а нечто большее. Обезоруживающее заклятие пролетает так близко от головы Беллатрикс, что ей приходится резко изогнуться в сторону Грейнджер, уходя от удара, и их лица оказываются на расстоянии вытянутой руки. На долю секунды между ними возникает тишина — странная, звенящая, — в которой они стоят почти вплотную, тяжело дыша, и Гермиона слышит, как бьется сердце Беллатрикс — часто, сильно, в унисон с ее собственным. И тогда темная ведьма нарушает все правила — она оказывается непозволительно близко, вторгаясь в личное пространство так, как не делают даже в дуэлях на жизнь и смерть. Сильная ладонь ложится на талию Гермионы, крепко, собственнически притягивая ее к себе, и девушка чувствует жар чужого тела сквозь ткань мантии. Беллатрикс склоняется, и это движение совсем не похоже на атаку. Кончик ее языка скользит по чувствительной коже девушки под ухом, вдоль шеи — коротко и дерзко, оставляя влажный след. Гермиона теряется всего на миг — один короткий, предательский миг, когда мир сужается до точки касания, до тепла, до запаха, — но этого хватает. Мир взрывается болью, и удар отбрасывает ее назад — спина врезается в стену с такой силой, что кости трещат, голова глухо ударяется о камень, и перед глазами вспыхивают белые искры. Зал плывет, свет распадается на осколки, как разбитое зеркало. Девушка сползает вниз, ощущая, как по виску течет кровь — теплая, липкая, — и падает на пол, не в силах удержать равновесие. Грейнджер тихо скулит от отчаяния и унижения, стараясь сдержать слезы, которые предательски жгут глаза. Беллатрикс выпрямляется медленно, будто ничего особенного не произошло. Темная ведьма подходит к девушке не спеша, разглядывая результат своей атаки с холодным мрачным удовлетворением, и в ее глазах нет ни капли сожаления. — Это.. было.. подло, — хрипит Грейнджер, пытаясь подняться на дрожащие ноги, опираясь на стену. Ее глаза оказываются прямо напротив глаз Беллатрикс, и она снова намертво вязнет в черном ониксе, не в силах отвести взгляд. — Неплохо для грязнокровки, — произносит Лестрейндж, продолжая давить девушку взглядом. — Ты продержалась дольше, чем я ожидала. Гермиона с трудом выдерживает зрительный контакт — глаза слипаются, мир плывет, — но она не отворачивается. Она стирает кровь с лица тыльной стороной ладони и глухо усмехается, глядя на окровавленные пальцы, на ярко-алые разводы на бледной коже. — Смотри, Лестрейндж, — говорит она, и голос ее звучит хрипло, но твердо. — Моя кровь такая же красная, как и у тебя. Беллатрикс перехватывает ее запятье — резко, неожиданно, — медленно поднося пальцы девушки к своим губам. Ее взгляд опасно дрожит, в нем мелькает что-то, чего Гермиона не может прочитать, горячее дыхание обжигает кожу, заставляя мурашки бежать по руке. Слегка приоткрыв пухлые губы, темная ведьма скользит языком по пальцам Гермионы, слизывая кровь — медленно, со вкусом, словно пробует дорогое вино. Слишком нежно. Слишком интимно. Слишком неправильно. Гермиону накрывает волной противоречивых ощущений — отвращение вперемешку с жаром, стыд — с неожиданной дрожью где-то внизу живота, желание оттолкнуть — с желанием прижаться ближе. Она ненавидит себя за то, что замирает, за то, что не сразу отдергивает руку, и за то, что черные глаза напротив притягивают сильнее, чем должны, затягивают в омут, из которого нет выхода. — Да, — тихо говорит Беллатрикс, отстраняясь ровно настолько, чтобы их взгляды снова пересеклись, и на ее губах застывает опасная, завораживающая полуулыбка. — И на вкус точно такая же. Грейнджер резко вырывает руку и отшатывается, едва не падая на пол, и только чудом удерживает равновесие, прижавшись спиной к стене. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Мысли путаются, цепляются друг за друга, не складываясь ни во что осмысленное, как паззл, из которого вынули половину деталей. Это была провокация? Унижение? Или что-то гораздо хуже — то, чему Гермиона не хочет давать имя, боясь признаться даже самой себе? Беллатрикс смотрит на нее еще секунду — оценивающе, хищно, с прищуром, — а затем отворачивается, словно сцена уже закончена и интерес потерян, словно ничего особенного не произошло. — Я передумала, — бросает она через плечо, и в ее голосе слышится скука, но Гермиона знает — это притворство. — Ты пойдешь со мной. И постарайся не облажаться. Не дожидаясь ответа, темная ведьма уходит, и ее шаги эхом раздаются в пустом зале, затихая вдали. Гермиона остается одна посреди дуэльного зала, прижавшись к холодной стене, и чувствует, что ее колотит сильная дрожь — крупная, нервная, неконтролируемая. Но не от холода. Кажется, она только что пересекла черту, за которой дороги назад уже не будет. И самое страшное — она не уверена, что хочет возвращаться.