Черные ласточки

С помощью Пинки Гермиона покидает поместье Блэков — эльф оказывается на удивление вежливым и услужливым, несмотря на свою принадлежность к этой мрачной семье, — и аппарирует к себе домой, в свой маленький дом, где пахнет свежевыстиранным бельем и забытым на столе утренним кофе. Она испытывает почти физическую благодарность к Беллатрикс за то, что та не стала ее преследовать, не явилась следом и не устроила очередную безобразную сцену. Стоя в ванной комнате, Гермиона разглядывает себя в зеркало, и отражение, которое смотрит на нее, выглядит как портрет человека, пережившего войну — и не одну. Одежда местами разорвана — на плече зияет длинная прореха, там, где заклинание Беллатрикс прошло слишком близко, — местами опалена и подернута тонким слоем пыли от заклинаний, которая осела на ткани мельчайшей серой взвесью. Всклокоченные волосы, разбитый лоб, покрытый мелкими ссадинами и кровавой коркой, под глазом начинается синяк — тот самый, который она не успела залечить. Однако в глазах появилось что-то новое — дикое, хищное, голодное, готовое вырваться наружу, словно опасный зверь, которого слишком долго держали в клетке. Девушка еще раз криво ухмыляется своему отражению — ухмылка выходит нервной, почти истеричной, — сбрасывает одежду прямо на пол, не заботясь о том, куда она упадет, и забирается под горячий душ, стараясь смыть с себя события этой ночи. Обжигающие струи хлещут по телу, заставляя вновь и вновь прокручивать сцену с тем, как Беллатрикс облизывает ее пальцы, как ее язык скользит по коже, как ее глаза горят тем странным, пугающим огнем. Гермиону пугает, что пожирательница намеренно создает между ними почти осязаемое напряжение — электрическое, опасное, притягательное. Но она не может отрицать, что и ее собственный интерес к Лестрейндж давно вышел за границы разумного, перестал быть просто профессиональным любопытством. Девушка злится на себя за эту слабость, за то, что Беллатрикс все же умудрилась залезть ей под кожу, и за то, что она не может выбросить из головы образ обнаженной темной ведьмы, стоящей в дверях ее спальни. Горячая вода постепенно вымывает усталость — мышцы расслабляются, боль отступает, оставляя только гул в голове и тяжесть в плечах. Когда силы заканчиваются, Гермиона вытирается — махровым полотенцем, которое помнит еще ее студенческие годы, — на автомате залечивает раны на лбу с помощью палочки и почти мгновенно падает в постель, не раздеваясь до конца, так и оставшись в одном нижнем белье и футболке. Сон накрывает ее резко, без сновидений — как выключенный свет, как обрывок кинопленки, который просто обрезали.

***

Она просыпается уже утром — от тупой боли в висках, которая пульсирует в такт сердцу, и вибрации мобильного на тумбочке, которая заставляет стекло дребезжать. Экран мигает шестью пропущенными от Гарри — первый звонок был в семь утра, последний — десять минут назад. Чертыхаясь, Гермиона путается в одеяле, едва не падая с кровати, и перезванивает, зажимая телефон между плечом и ухом, пока пытается одной рукой натянуть сползшую футболку. Поттер берет трубку почти сразу же, словно ждал этого звонка каждую минуту. — Гарри, я в порядке, просто отсыпалась после вчерашнего, — сразу же начинает Гермиона, растирая глаза и чувствуя под пальцами сухую кожу. — Какие новости? Что случилось? Ты звонил шесть раз. — Болгарский аврорат перехватил Долохова и Саммета при попытке проникнуть в местное магическое хранилище, — сухо докладывает Поттер, и в его голосе слышится усталость человека, который не спал всю ночь. — Пока они не в состоянии вести беседу, но… — Что значит не в состоянии? — перебивает девушка. — Их слегка поджарил дракон, — Гермиона готова поклясться, что Гарри улыбается на другом конце трубки, хотя голос его остается серьезным. — Охранял хранилище. Говорят, выглядело это эффектно. — Оу. — Гермиона делает паузу, представляя эту картину. — Не буду говорить, что мне жаль. Значит, еще минус два. Остается… кто? Лестрейндж, Гойл, Кэрроу, Яксли. И еще двое, чьи имена я не помню. — Угу. Как там Лестрейндж? — Гарри переводит тему, и в его голосе появляется напряжение. — Не пыталась тебя убить? — Не оставляет попыток вывести меня на эмоции, — хмыкает Гермиона, размышляя, стоит ли рассказать Гарри о странностях в поведении темной ведьмы и о том напряжении, которое возникает между ними каждый раз, когда они оказываются в одной комнате. — Но обет сдерживает ее порывы. Она не может причинить мне вред, даже когда очень хочет. — Я бы удивился, если бы она этого не делала, — задумчиво признается Поттер, — поделишься подробностями? Гермиона вздыхает и начинает рассказ о событиях прошлой ночи — о хранилище, о пропавшем артефакте. Когда она доходит до имен Баркли и Аддисона, Гарри неожиданно прерывает ее, и его голос становится напряженным: — Погоди, Герм. Ты уверена, что слышала именно эти имена? Баркли и Аддисон? — Она слышит, как он шуршит бумагами на другом конце. — В прошлом месяце сразу четверо волшебников из чистокровных семей заявили о взломе домов и пропаже семейных артефактов. Баркли и Аддисон — в их числе. Это немного странно… не находишь? Гермиона хмурится, вытирая вспотевшую руку о футболку, и чувствует, как в голове начинает складываться картинка. — Какие артефакты пропали? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все кипит. — Сможешь прислать мне список? Может быть, там есть что-то общее, какая-то закономерность. — Да, Герм. Чуть позже. И… мне не хотелось бы повторяться, но будь осторожна. Очень осторожна. Если что-то пойдет не так — не будь героиней. Просто уходи. — Буду, — обещает Гермиона, хотя знает, что не сможет выполнить это обещание, если дело коснется ее родителей. — Джинни поверила в твою ложь про командировку? Или она раскусила тебя с первого слова? — Ни единому слову, — печально усмехается Поттер, и в этой усмешке слышится столько любви к жене, что у Гермионы сжимается сердце. — Но она дает тебе пространство. Говорит, что ты сама расскажешь, когда будешь готова. И что она тебя не торопит. — Я ее не заслуживаю, — Гермиона вздыхает, ощущая резкий укол вины, который пронзает грудь, как игла. — Когда все закончится, я скуплю весь чертов детский магазин и переселюсь к вам на Гриммо. Буду нянчиться с Джеймсом день и ночь. — Даже не вздумай, — тихо стонет Гарри, и она слышит, как он проводит рукой по волосам. — Мне хватает Сириуса, который ведет себя, как сумасшедший дед. Он уже купил три коляски и не может выбрать, какая лучше. Представляешь? Три! — До связи, Поттер, — Гермиона улыбается, представляя, как суровый Блэк, бывший узник Азкабана, выбирает кружевные бортики для коляски будущего малыша, и заканчивает звонок, чувствуя, как настроение понемногу улучшается. Затем девушка некоторое время стоит на кухне, уставившись в окно, на серое лондонское небо, которое, кажется, никогда не бывает ясным. Потом встряхивается, как после холодной воды, и берется за простые вещи — сделать тосты с кофе, сварить овсянку, нарезать фрукты. Эти простые, до боли рутинные ритуалы помогают держаться на плаву, не дают мыслям утонуть в панике. Пока хлеб подрумянивается в тостере, издавая аппетитный запах, она прикидывает список: оборотное зелье, пара новых книг по семейным артефактам Блэков, ингредиенты для еще одного зелья… и платье. Мысль о платье вызывает у Гермионы странное, почти физическое раздражение — она идет на миссию, а не на развлечение, но для маскировки нужно выглядеть соответствующе. Ее никогда не интересовали платья и пафосные приемы — после окончания войны только ленивый не пытался вытащить Золотое трио на какое-нибудь светское мероприятие, чтобы собрать побольше денег на благотворительность. Но все же — да. Если это званый ужин чистокровных волшебников, маскировка должна быть безупречной. Она не может позволить себе выглядеть как чужеродный элемент.

***

Косая аллея встречает девушку какофонией шума, запахов и привычной суетой, которая всегда царит в этом месте — даже спустя годы после войны. Волшебники снуют туда-сюда, кто-то тащит огромную клетку с кричащим существом, кто-то спорит с продавцом о цене зелья, дети бегают между ног взрослых, пища и смеясь. Гермиона идет медленно, позволяя себе раствориться в потоке людей, стать незаметной, обычной. В лавке зелий она выбирает оборотное, тщательно проверяя срок выдержки и производителя — ей нужно, чтобы маскировка продержалась хотя бы двенадцать часов, не подвела в самый ответственный момент. Продавец — маленький суетливый человечек с жидкими усиками — вежливо улыбается, предлагая лучший товар и отсчитывая сдачу дрожащими руками. Немного подумав, девушка все же награждает его Обливиэйтом — чисто из соображений безопасности, стирая память о том, кто именно покупал зелье. Дальше — магазины одежды. Гермиона заходит без особого энтузиазма, рассматривая ряды платьев, костюмов, мантий, но внезапно ловит себя на том, что оценивает ткани и силуэты слишком внимательно, слишком придирчиво. Темные оттенки, строгие линии, благородные ткани — шелк, бархат, кружево. Подойдет ли это… к тому, в чем может пойти Беллатрикс? Мысль вспыхивает и тут же вызывает злость — на себя, на Лестрейндж, на всю эту ситуацию. Гермиона отбрасывает ее почти физически, словно отшвыривает надоевшую вещь, и сосредотачивается на выборе платья, стараясь представить, что бы могла надеть девушка, в чьем облике она собиралась появиться на вечеринке чистокровных волшебников — Мадлен Флоранс, ее альтер эго, ее маска. На выходе из магазина одежды Грейнджер на секунду ловит свое отражение в витрине — темное стекло показывает ей размытый силуэт, но она и так знает, что увидит. Кажется, от той девчонки из Хогвартса с растрепанными волосами, большими зубами и испуганными глазами почти ничего не осталось. На нее смотрит сильная и уверенная девушка — та, кем она всегда мечтала стать. Ну, если не брать в учет шрамы, которые оставила война, — на предплечье, на плече, на сердце. Гермиона довольно хмыкает и делает шаг в сторону лавки с книгами, как вдруг чьи-то цепкие пальцы дергают ее за воротник рубашки с такой силой, что она едва не падает. В нос ударяет знакомый запах жасмина и жженого миндаля. — Пожалуйста, пусть это будет пожиратель смерти, пожалуйста, пожалуйста, — бормочет Грейнджер себе под нос, разворачиваясь к человеку, который вырвал ее из раздумий, и готовясь к худшему. Скрестив руки на груди, перед ней стоит Нимфадора Тонкс. Ее ноздри раздуваются от гнева, а волосы меняют цвет с темно-каштанового на розовый и обратно — верный признак того, что Дора очень зла. Очень. Зла. Настолько зла, что Гермиона не видела ее такой со времен войны. Грейнджер едва не роняет свои покупки, пытаясь отойти с центральной части улицы, подальше от любопытных глаз. Ее голос звучит удивительно жалко, даже для нее самой: — Я могу все объяснить… — Командировка, серьезно? — Тонкс распаляется, не замечая, что кричит достаточно громко, чтобы привлечь внимание прохожих. — Я похожа на идиотку, Грейнджер? Соврать собственной названной сестре, сказать, что ты уезжаешь по делам, а самой пропадать неизвестно где… Дора не стесняется в выражениях, продолжая отчитывать Гермиону, и на них начинают кидать любопытные взгляды — кто-то останавливается, кто-то перешептывается, кто-то просто смотрит. Косая аллея — не то место, где стоит прилюдно выяснять отношения, особенно если ты — известная фигура в магическом мире. Гермиона, затравленно оглядываясь, хватает Тонкс за рукав и тянет за собой в сторону Дырявого котла, пытаясь прервать ее тираду, пока не стало слишком поздно. Нимфадора замолкает на несколько минут, пока девушки заходят внутрь трактира, проходят мимо барной стойки, где хозяин протирает стаканы, и занимают отдаленный столик в углу, подальше от чужих ушей. Грейнджер закрывает лицо ладонями, делает глубокий вдох и виновато начинает: — Нимф, я… — Я все еще злюсь на тебя, — перебивает Тонкс, но ее голос становится чуть мягче. — Очень злюсь. Но я рада, что ты в порядке, жива и здорова. У тебя три минуты, чтобы все объяснить. Иначе, клянусь, я лично оттащу тебя в руки Кингсли, и пусть он разбирается. Гермиона делает большой глоток сливочного пива — сладкого, пенистого, обжигающе-холодного, — и начинает рассказ. С каждой минутой глаза Доры становятся все круглее, брови ползут вверх, а остаток пива в кружке — все меньше. Она слушает, не перебивая, только иногда издает удивленные звуки, которые могли бы означать что угодно. — Ты и долбанутая тетушка Белла работаете вместе? С ума сойти! — Нимфадора не может сдержать удивленный крик. — Мерлин, если бы мама об этом узнала, она бы убила вас обеих. И меня вместе с Поттером. И закопала там, где нас точно не найдут. — Дора, пожалуйста… — Гермиона морщится, как от зубной боли, и чувствует, как головная боль возвращается. — Мне правда хватило нотаций от Гарри. Не начинай. Я сама знаю, что это безумие. Но у меня нет выбора. — Я не одобряю это, — Тонкс выдыхает, уже тише, прокручивая пустую кружку в руках, и стекло звенит о деревянную столешницу. — Беллатрикс Лестрейндж — это красный флаг размером с Хогвартс. Она опасна. Она непредсказуема. Она однажды уже пыталась тебя убить. — Знаю, — устало отвечает Гермиона, растирая глаза. — Но… — Тонкс поднимает на нее взгляд. — Ты уже в это влезла, и я не буду тебе мешать. Просто знай, что я всегда рядом. Гермиона кивает, чувствуя, как в груди что-то отпускает, как напряжение, которое копилось днями, начинает понемногу спадать. — Спасибо, — говорит она, и это «спасибо» вмещает в себя так много — и благодарность, и любовь, и обещание. Нимфадора улыбается теплой и искренней улыбкой — такой, от которой на душе становится легче. Несколько минут они сидят в тишине, изучая друг друга, восстанавливая ту самую связь, которая была между ними все эти годы. Наконец Дора нарушает молчание, и ее голос становится мягче, почти нежным: — Знаешь, у меня тоже есть новость. — Она делает паузу, словно наслаждается моментом. — Римус сделал мне предложение. Она вытягивает руку, демонстрируя символ своей помолвки — кольцо, которое переливается в свете магических свечей. Гермиона с удовольствием разглядывает кольцо. Простое, изящное, с небольшим волчьим камнем — темным, переливающимся, почти живым, — ровно такое, какое они выбрали вместе с Люпином пару недель назад в той маленькой лавке, о которой никто не знает. Внутри замирает приятное тепло — девушка счастлива, что Римус наконец решился, что он перестал сомневаться в себе. Ей и Гарри пришлось долго убеждать Люпина, что он действительно тот, кто сможет сделать Дору по-настоящему счастливой, несмотря на все его «особенности» и проклятие, которое он носит в крови. — Поздравляю, Нимф, — Гермиона крепко сжимает руку подруги, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Я очень рада за тебя. Правда. Вы с Римусом заслуживаете счастья. Следующие полчаса Грейнджер расспрашивает Нимфадору о предстоящей свадьбе — эти простые, рутинные вещи кажутся очень важными, почти священными, как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Тонкс признается, что они еще не выбрали дату, но планируют праздновать в Шотландии, в маленькой деревушке, где когда-то жила мать Люпина. Гермиона прикидывает список гостей — он получается достаточно внушительным, особенно если приглашать все семейство Уизли, а также друзей из Аврората и Ордена. Время пролетает незаметно, как это всегда бывает в хорошей компании. Отвлекаясь от разговора с подругой, Дора с сожалением бросает взгляд на часы — большие, старые, висящие над барной стойкой. — Ох, черт. Герм, мне пора, — говорит она, поднимаясь. — Я обещала заскочить к Грюму сегодня. Старик ворчит, что я его забыла, а у него, между прочим, на прошлой неделе был день рождения. Гермиона согласно кивает, бросая на стол деньги, и поднимается вместе с Тонкс. — Эй, Нимф, передать твоей тетушке приглашение на свадьбу? — девушка показывает Доре язык, и в ее голосе слышатся шутливые нотки.. — Иди ты, Грейнджер, — шутливо толкает ее Нимфадора, но в глазах у нее смех. — Только этого мне и не хватало. Представляешь ее за одним столом с Молли Уизли? Это будет конец света. Они смеются, покидая Дырявый котел, и Гермионе хочется почти физически держаться за эти кусочки нормальной жизни — помогать Нимф в организации свадьбы, проводить время с Джинни, Гарри и Роном, заниматься исследованиями на работе. Даже, черт возьми, сходить на пару свиданий, очароваться, разочароваться — и опять по кругу. В общем, чтобы все было, как раньше, до того, как Беллатрикс Лестрейндж ворвалась в ее жизнь со своим запахом корицы и безумными глазами. На прощанье Тонкс хватает ее за руку — крепко, почти до боли — и смотрит прямо в глаза: — Больше никаких секретов? — Никаких секретов, — отвечает Гермиона, и в этот момент она действительно хочет, чтобы это было правдой. — Обещаю.

***

Гермиона медленно идет по улице, и неясная тревога продолжает подниматься внутри, как уровень воды в бушующей реке. Почему пропадают артефакты? Что пожиратели смерти искали в болгарском хранилище и почему были настолько неосторожны, что позволили схватить себя? Грейнджер рассеянно достает мобильный телефон, просматривая сообщения, и видит, что Гарри прислал список пропавших артефактов еще час назад. Вот же черт. Девушка останавливается так резко, что идущий сзади волшебник — грузный мужчина в серой мантии — едва не влетает ей в спину и что-то недовольно бормочет. Гермиона отходит к витрине магазина, чтобы не мешать толпе, и внимательно вчитывается в названия артефактов, водя пальцем по экрану. Часть из них ей ни о чем не говорит — старинные фамильные побрякушки, не имеющие особой ценности, — но встречаются и знакомые наименования, которые заставляют сердце биться чаще. Девушка бросает взгляд на часы — на старой башне в конце улицы, — понимая, что вряд ли успеет сегодня посетить министерскую библиотеку, чтобы проверить свои догадки. Конечно же, Лестрейндж даже не подумала сообщить ей время и место той сомнительной вечеринки, которая состоится сегодня. Гермиона вздыхает, чувствуя, как раздражение снова поднимается внутри. Немного поразмыслив — а вариантов, в общем-то, и нет, — она решает все же вернуться домой, надеясь, что темная ведьма либо уже там, либо скоро появится. Едва ее пальцы ложатся на ручку двери, как она безошибочно ощущает чужое присутствие — то самое, которое успело стать почти привычным. Интересно, как только темная ведьма умудряется обходить ее защитные заклинания, которые Гермиона ставила с особой тщательностью? Стараясь держаться уверенно, Грейнджер игнорирует незваную гостью, проходит в спальню и переодевается, не запирая дверь. Длинное платье из серого шелка, которое она выбрала в магазине, приятно холодит кожу — ткань скользит по телу, как вода, облегая каждый изгиб. Гермиона затягивает завязки, чтобы подчеркнуть талию, и выбирает несколько простеньких, но элегантных украшений из серебра — маленькие серьги-гвоздики и тонкую цепочку на шею. Накинув на плечи парадную черную мантию с серебряной вышивкой, она захватывает с собой пузырек оборотного зелья и спускается вниз. Лестрейндж не видно в гостиной, но аромат жженого дерева, корицы и огневиски безошибочно ведет Гермиону на кухню. Беллатрикс сидит за столом, небрежно откинувшись на спинку стула, и медленно вращает в пальцах стакан с огненным виски — янтарная жидкость плещется о стенки, отражая свет. На ней черное корсетное платье — плотное, почти архитектурное, подчеркивающее талию и линию плеч. Ткань ловит свет так, будто впитывает его, оставляя вокруг ведьмы густую тень, как нимб, только черный. На шее — тонкая цепочка с темным камнем, который пульсирует в такт ее сердцу, на пальцах — массивные кольца в виде птичьих черепов, с рубиновыми глазами. Она выглядит… пугающе цельной. И красивой. Это почему-то очень злит Грейнджер. — Начинаешь заранее? — язвительно бросает Гермиона, кивая на бокал и подходя ближе. — Или это часть образа — пьяная тетушка, которая позорит семейство Лестрейндж? Беллатрикс лениво поднимает взгляд. — Мне предстоит вечер в компании напыщенных павлинов вроде Люциуса Малфоя и его дружков, — она делает глоток, и ее горло дергается. — Они могут говорить только о деньгах, шлюхах, политике и прочем дерьме, которое заставляет подниматься их крошечные пенисы. Так что да, я собираюсь напиться. Беллатрикс делает еще один глоток и окидывает Гермиону оценивающим взглядом — с головы до ног, медленно, как товар на ярмарке, — но ничего не говорит, только усмехается краем губ. — Когда мы выходим? — спрашивает Грейнджер, занимая соседний стул, и старается, чтобы голос звучал ровно. Она изо всех сил старается избегать зрительного контакта с темной ведьмой, потому что знает — если их взгляды встретятся, она снова провалится в эти черные омуты. — Через пару минут, — Лестрейндж залпом допивает огневиски и заново наполняет стакан. — Ты придумала себе легенду? Гермиона криво ухмыляется, достает из кармана пузырек с зельем и аккуратно добавляет в него волос — короткий, темный, взятый у девушки, которая согласилась помочь за хорошую плату. — Я Мадлен Флоранс — твоя дальняя кузина из Франции, — произносит она, и в голосе появляются новые, незнакомые нотки. — Чертовски интересуюсь темными искусствами, пытками и прочими извращениями. В общем, впишусь в вашу компанию. Слегка поморщившись — зелье на вкус было отвратительным, как всегда, — девушка выпивает его и достает зеркальце, чтобы оценить новый образ. Через несколько минут из зеркала на нее смотрит красивая девушка с темными глазами, светлой кожей и очень короткой стрижкой — пикси, как любят говорить во Франции. Ее черты лица словно высечены из камня — острые, тонкие и хищные, скулы высокие, губы полные. Настоящая француженка, из тех, кто заставляет мужчин падать к ногам. Теперь осталось придать своему лицу то славное брезгливое выражение чистокровной элиты, которое она часто видела у Нарциссы — как будто нюхлер нагадил ей прямо под носом. О, это будет проще, чем кажется на первый взгляд. — Очаровательно, грязнокровка, — тянет Беллатрикс, разглядывая новую внешность Гермионы, и в ее голосе слышится что-то похожее на одобрение. — Только постарайся не выглядеть умнее всех, иначе маскировка тебе не поможет. И никаких глупостей — если тебя поймают, я даже пальцем не пошевелю, чтобы спасти твою задницу. — Как будто я ожидала чего-то другого, — бормочет Грейнджер себе под нос, пряча палочку в рукав мантии. Беллатрикс приканчивает бокал огневиски в один глоток — последний, — и легким, почти кошачьим движением соскальзывает со стула. Она лениво потягивается, делая несколько щелчков шеей, от которых хрустят позвонки, и замирает посреди комнаты, выжидательно глядя на Гермиону: — Мне надо тебя тащить, или сама подойдешь? Гермиона вздыхает и медленно подходит к пожирательнице, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Какие-то вещи никогда не изменятся. Например, восхитительные манеры Лестрейндж и ее умение превращать любую ситуацию в испытание. — Ты не могла бы аппарировать аккуратнее? Иначе меня вывернет прямо на твое платье. Учти, это прямое предупреждение. Беллатрикс хищно облизывается — медленно, со вкусом, — притягивая к себе девушку за талию. Запах жженого дерева, корицы и черного перца забирается в ноздри, и Гермиона неосознанно вдыхает его еще глубже, чувствуя, как голова идет кругом. Почему-то ей кажется, что этот аромат теперь навсегда поселился в ее легких, смешался с кровью, стал частью ее. И не то чтобы она была сильно против... Грейнджер не успевает толком обдумать эту мысль — в следующую секунду их затягивает воронка аппарации, и мир распадается на цветные полосы.

***

В этот раз перемещение проходит спокойнее — может быть, потому что она уже привыкла, а может быть, потому что Беллатрикс на этот раз не пыталась сделать ей больно, — но Гермионе все равно приходится крепко вцепиться в руку темной ведьмы, чтобы удержаться на ногах и не испачкать платье. Когда мир окончательно встает на место, девушка осматривается, и дыхание перехватывает от открывшегося зрелища. Перед ними раскидывается огромное поместье, утопающее в зелени: идеально подстриженные живые изгороди, темные аллеи, подсвеченные мягким золотистым светом фонарей, которые парят в воздухе, фонтаны с каменными изваяниями — русалки, грифоны, драконы. Воздух здесь пахнет влажной землей, дорогими цветами — розами, лилиями, жасмином — и магией, древней и сильной. Это явно не та часть магического Лондона, куда пускают случайных гостей. Ведьмы идут по широкой гравийной дорожке к дому, и камешки хрустят под ногами. Особняк вырастает перед глазами медленно, почти угрожающе: темный камень, высокие окна, колонны, балконы с коваными перилами, башни, уходящие в ночное небо. Богатство здесь не кричит — оно давит. Гермиона чувствует, как ее плечи невольно напрягаются, а Беллатрикс, наоборот, идет расслабленно, с ленивой уверенностью, периодически подталкивая младшую ведьму в бок своей палочкой, как погонщик скота. Внутри их накрывает волна звуков и света. Музыка — живая, струнная, с тяжелым, вязким ритмом, который, кажется, пульсирует в такт сердцам танцующих, — наполняет пространство, смешиваясь с громкими разговорами, звоном бокалов и смехом. Волшебники в роскошных мантиях и платьях заполняют зал: бархат, шелк, глубокие цвета — бордовый, изумрудный, черный, — оголенные плечи и спины, сверкающие украшения. Все это кажется почти карикатурным, неестественно красивым, как картина старых мастеров, ожившая и задышавшая. Украшения сверкают при каждом движении — бриллианты, изумруды, рубины и прочие фамильные камни с историей, которые наверняка стоят больше, чем бюджет всего министерства магии на ближайшие пару лет. Грейнджер кажется, что она попала в чужой сон — слишком громкий и слишком яркий, как в детстве, когда она читала сказки о балах и принцах. Мерлин, что она вообще здесь делает? Ей здесь не место. На секунду девушка ловит легкий приступ паники — сердце колотится, дыхание сбивается, — но сильная хватка Беллатрикс снова смыкается на ее запястье, и темная ведьма уверенно тащит Гермиону в сторону бара, расталкивая толпу локтями и не обращая внимания на возмущенные возгласы. У барной стойки — длинной, из черного дерева, с высокими табуретами — Лестрейндж заказывает два огневиски, не спрашивая, просто кивнув бармену, который, кажется, знает ее. Гермиона принимает бокал с молчаливой благодарностью, ощущая обжигающий холод стекла в ладони, и делает маленький глоток. Надо признать, это чертовски хороший огневиски — выдержанный, мягкий, с нотками дуба и карамели. Пока Грейнджер наслаждается напитком, темная ведьма хищно улыбается, вытягивая шею и сканируя толпу черными глазами, словно кого-то ищет. — Привет, дьяволица, — раздается насмешливый голос за их спинами, такой близкий, что Гермиона вздрагивает. Гермиона поворачивается почти одновременно с Беллатрикс. Перед ними стоит пара — высокий волшебник и молодая ведьма. Грейнджер отмечает, что они очень похожи друг на друга, словно брат и сестра — те же русые волосы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Ведьма одета во все черное — тугой корсет, пышная юбка, высокие перчатки до локтя и струящаяся черная мантия с бархатной подкладкой цвета запекшейся крови. Ее гладкие волосы закручиваются к лицу где-то в области подбородка — невероятно красивая укладка, которую Грейнджер бы никогда не удалось сотворить со своими родными, непослушными кудрями. Голубые глаза ведьмы смотрят на Беллатрикс с необычайной проницательностью и теплотой, как будто их что-то связывает — что-то давнее, возможно, даже интимное. Гермиона тайком продолжает разглядывать девушку, замечая небольшое колечко в носу — серебряный пирсинг с россыпью белых камней, сверкающих при каждом движении, — и подвеску в виде птичьего черепа на шее. Пухлые губы с вишневой помадой изгибаются в едва заметной улыбке, когда ведьма мягко подтягивает к себе Беллатрикс за талию и впивается в ее рот. Гермиона замирает, словно ее ударило током, и не может оторвать взгляд от поцелуя двух ведьм. Язык незнакомки медленно, со вкусом скользит по нижней губе Лестрейндж, и та, кажется, отвечает — нехотя, но отвечает. Это выглядит настолько чувственно, красиво и естественно… Мерлин, она действительно пялится, как озабоченный подросток? Гермиона заставляет себя отвернуться, но краем глаза продолжает наблюдать. Беллатрикс неохотно разрывает поцелуй с ведьмой — с явным сожалением, как ей кажется — и переключается поприветствовать волшебника, которого вообще не удивляет развернувшаяся перед ним сцена. — Привет, Виктор, — ее голос звучит холодно, как лед, и в нем нет ни капли той теплоты, что была мгновение назад. Мужчина вежливо кивает в ответ, с некоторым напряжением рассматривая Беллатрикс, и Гермиона замечает, как его рука непроизвольно тянется к палочке. В это время голубые глаза незнакомой ведьмы с интересом смотрят на Гермиону — изучающе, оценивающе, как на новую игрушку: — Кажется, нас не представили друг другу, — говорит она, и ее голос — низкий, бархатный, с легким акцентом — заставляет мурашки бежать по коже. — Меня зовут леди Джейн, я хозяйка поместья. А это мой брат Виктор, — девушка кивает в сторону волшебника, который тут же, подойдя ближе, прижимает руку Гермионы к своим губам — старомодный, аристократический жест, от которого Грейнджер становится неловко. — Мадлен Флоранс, — Гермиона легко представляется вымышленным именем, делая легкий реверанс, и старается, чтобы ее французский акцент звучал убедительно. — Кузина Беллатрикс из Франции. Очень приятно познакомиться. — Comment ça va à Paris? — с любопытством спрашивает Джейн, слегка наклоняя голову. В ее голубых глазах проскакивает озорная искорка. — Quel temps magnifique, ma dame, — отвечает Гермиона. — Люблю француженок, — леди Джейн наклоняется ближе к девушке, и ее голос становится более вкрадчивым, почти интимным. — Они всегда знают, что сказать. Наслаждайтесь вечером, дамы. Еще увидимся. Она исчезает вместе с Виктором, растворившись в толпе, оставив после себя шлейф горьковато-вишневых духов, который еще долго витает в воздухе. Гермиона не может сдержать восхищенный вздох — потрясающе красивая ведьма, и эта красота кажется ей почти опасной. Беллатрикс больно сжимает ее локоть — так, что, наверное, останется синяк, — и горячо шепчет прямо в ухо, обдавая Гермиону запахом огневиски и корицы. Ауч. — Не привлекай к себе внимания. Ты здесь не для того, чтобы флиртовать с хозяйкой. Сиди здесь. Мамочке нужно заняться делом. Грейнджер не успевает придумать достойный ответ — Беллатрикс исчезает почти сразу. Ее темная фигура скользит между телами, растворяется в танцующем, шумном месиве из шелка, мехов и драгоценностей. Гермиона провожает ее взглядом, потягивая огневиски, и внимательно изучает помещение. Зал огромный, вытянутый, с высоким потолком, расписанным фресками, окнами в пол, выходящими в ночной сад, и балконами по периметру, на которых стоят маленькие столики для тех, кто хочет уединиться. Слева — широкая лестница наверх, покрытая красной дорожкой, справа — арка, ведущая, судя по запахам и суете многочисленных домовых эльфов, в сторону кухни или служебных помещений. Девушка решает осмотреться и послушать разговоры чистокровной элиты — для этого она здесь, в конце концов. Она двигается медленно, почти лениво, позволяя толпе нести себя вперед, как щепку в реке. Гермиона бродит вдоль стен, разглядывает гобелены, предметы мебели — старинные, антикварные, ценой в целое состояние, — и людей. Бокал в ее руке наполняется снова — эльф появляется и исчезает, будто его и не было, оставляя после себя только легкое дуновение. Гермиона делает еще пару глотков, прислушивается к обрывкам разговоров: сплетни о чужих изменах, политика, имена, которые она знает слишком хорошо или не знает вообще. Ничего нового, никаких намеков на то, зачем она здесь. Один из волшебников — лощеный, с самодовольной улыбкой и масляными глазками — задерживает на ней взгляд дольше приличного. — Вы здесь одна, мадемуазель? — тянет он, медленно приближаясь, словно хищник к жертве, и в его голосе слышится плохо скрываемое вожделение. — У меня есть компания, — сухо отвечает Гермиона, даже не поворачиваясь к нему полностью, и делает вид, что рассматривает гобелен на стене. Волшебник усмехается и продолжает наступление, будто это часть игры, но Грейнджер просто отходит в сторону, игнорируя его слова, и через несколько секунд он теряет интерес. Просто удивительно, насколько похожими могут быть попытки пикапа в мире магглов и волшебников — одни и те же фразы, одни и те же уловки, один и тот же самодовольный вид. Гермиона научилась отшивать подобных надоедливых смельчаков еще когда ей было шестнадцать, и с тех пор ее мастерство только отточилось. В какой-то момент девушке становится тесно и душно — музыка давит, а разговоры сливаются в сплошной гул, от которого начинает болеть голова. Гермиона выходит на балкон, толкнув тяжелую стеклянную дверь. Ночной воздух холодит разгоряченную кожу, и она с облегчением выдыхает, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Сад внизу утопает в огнях и тенях, где-то журчит фонтан, и слышны голоса — кто-то тоже решил уединиться. Но ее внимание быстро привлекает другая фигура — леди Джейн стоит, опершись на перила, и лунный свет мягко скользит по ее обнаженным рукам, подчеркивая каждый изгиб. Теперь Гермиона ясно видит татуировки на плече и предплечье ведьмы: сложное переплетение символов и существ — птицы с расправленными крыльями, звери с горящими глазами, узоры, будто сошедшие со страниц древних сказаний. Славянские мотивы, понимает она с неожиданной уверенностью, чувствуя, как внутри просыпается любопытство. Интересно, что они означают? Джейн поворачивает голову, ловит ее взгляд и слегка улыбается, и в этой улыбке столько спокойной уверенности, что у Гермионы перехватывает дыхание. — Нравится? — спрашивает она, поправляя мантию. — Очень, — искренне отвечает Гермиона, не скрывая восхищения, и делает шаг вперед, чтобы рассмотреть татуировки поближе. — Это не просто украшения. Это… история. — Смотри. Джейн проводит пальцем по своему предплечью, и по коже ведьмы пробегает тонкая искорка магии — серебристая, почти невидимая. Изображения начинают медленно двигаться: птица расправляет крылья, зверь лениво изгибается, узоры текут, словно живые, переплетаясь в новом танце. Гермиона замирает, забывая дышать, а Джейн смеется — легко и непринужденно, как будто они старые подруги. Грейнджер решается задать вопрос, который беспокоит ее с самого начала встречи, с того самого поцелуя у барной стойки: — Вы и Беллатрикс…? — девушка выразительно кивает головой, не решаясь договорить. — О, у нас была некоторая… история, — улыбается Джейн, и в ее глазах мелькает что-то — ностальгия? горечь? сожаление? — быстро прикасаясь к своему медальону, словно к талисману. — Но сейчас все в прошлом. Мы остались друзьями. Насколько это возможно с Беллой. Ее взгляд задерживается на лице Гермионы, изучая черты лица — даже под оборотным зельем, даже в чужом облике. Грейнджер невольно отмечает, что тонуть в этих голубых глазах оказывается пугающе приятно. Если бы они только могли встретиться в другой обстановке, при других обстоятельствах, не на этой дурацкой вечеринке, где каждый второй — бывший пожиратель смерти... — С Беллой может быть непросто, — продолжает Джейн, доверительно наклоняясь к Гермионе и обдавая ее тяжелым ароматом своих духов — вишня, миндаль, что-то дымное. — Но она искренне предана своей семье и тем, кого любит. Она пожертвовала многим, чтобы защитить сестер. Возможно, больше, чем кто-либо знает. Алкоголь приятно шумит в крови, стирая границы осторожности, расслабляя мышцы. Гермиона тоже делает шаг вперед, сокращая расстояние, и ловит себя на том, что смотрит на губы Джейн — пухлые, вишневые, блестящие в свете луны. — Правда? — тихо говорит она. — Хотела бы я знать об этом больше… — Осторожнее, — в голосе Джейн появляются игривые нотки, когда она ловит взгляд девушки. — Любопытство иногда заводит слишком далеко. Хотя… это не всегда плохо. — Как трогательно, Джейни, — резкий голос Беллатрикс врезается в момент, как пощечина, разбивая хрупкую атмосферу вдребезги. Гермиона вздрагивает и оборачивается. Лестрейндж стоит слишком близко к ним — напряженная, будто натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. В ее глазах читается раздражение и плохо скрываемая ярость, а из прически выбилась пара прядей, которые падают на лицо. Джейн неторопливо выпрямляется, будто нарочно не спеша, и бросает на Беллатрикс ленивый взгляд, облизывая губы. — Расслабься, Белла, — мягко отвечает она. — Я всего лишь составляю твоей… кузине компанию. А вот ты почему-то выглядишь так, будто сейчас взорвешься. Или убьешь кого-нибудь. — Нам пора, — отрезает Беллатрикс и резко хватает Гермиону за руку. Девушка чувствует, как рушится хрупкое тепло момента, и сердце неприятно екает — от злости, смущения и того, что темная ведьма снова все контролирует. Гермиона уже открывает рот, чтобы возразить, но Джейн опережает ее. —Подожди, — спокойно говорит она, перехватывая взгляд девушки. — Твоя кузина обещала мне танец. А я не люблю, когда мне не платят по счетам. Гермиона на секунду колеблется, затем намеренно расправляет плечи и кивает, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на вызов. Алкоголь подталкивает к дерзости, к тому, чтобы не подчиняться и показать, что она не марионетка. — Да. Я обещала, — произносит она ровно, не отводя взгляда от Беллатрикс, и в этом взгляде столько вызова, сколько она может вложить. Лицо Лестрейндж искажается на долю секунды — Гермиона почти видит, как в ней борется желание ударить и желание уйти. Она что-то шипит сквозь зубы — неразборчиво, зло, — резко отпускает руку Гермионы и делает шаг назад, будто обжигаясь. — Делай что хочешь, — бросает она холодно. — Но не забывай, где ты находишься. Джейн протягивает Гермионе ладонь — уверенно, почти вызывающе, с легкой улыбкой на губах. Та принимает ее и позволяет увести себя обратно в зал, где музыка все так же играет, где все так же кружатся пары. Музыка накрывает их и подхватывает, словно теплая морская волна, уносящая в открытое море. Улыбка Джейн, ее голубые глаза, вишневые духи и мягкий голос — это кажется таким правильным и естественным, что Грейнджер расслабляется, выкидывая из головы угрозу темной ведьмы, хотя краем глаза все еще видит ее фигуру на балконе — темную, напряженную, одинокую.