Черные ласточки

***

— Зачем мне учиться танцам? — с раздражением бросает Гермиона, недовольно рассматривая музыкальный проигрыватель, который ее собеседник поставил на край письменного стола. Пластинка медленно вращается, игла дрожит, и из динамика доносится приглушенная, тягучая мелодия, которая кажется ей старомодной и ненужной. — Я не собираюсь участвовать в бальных конкурсах или выходить в свет. У меня есть дела поважнее. — Потому что танцы — это важная часть этикета, — терпеливо отвечает голос, и в нем слышится та самая нотка, которая появляется, когда объясняют очевидные вещи ребенку. — А еще это поможет тебе плавнее двигаться в дуэлях и лучше чувствовать свое тело. Сейчас ты похожа на ножку от табуретки. Или на метлу, которой управляет пьяный кентавр. Грейнджер рычит, закатывая глаза, и этот жест выдает всю степень ее недовольства. Под взмахом чужой палочки ее маггловские джинсы, свитер и ботинки превращаются в вычурный вечерний наряд. Пышное платье с тугим корсетом, кружевами и оборками ощущается непривычно тяжелым — оно сдавливает ребра, не дает дышать полной грудью, и каждый вдох дается с трудом. Узкие туфли на небольшом каблуке сжимают ноги так, что пальцы немеют, и Гермиона уже знает, что к концу тренировки на ногах будут волдыри. — Почему это обязательно должно быть так неловко? — жалуется она, пытаясь поправить корсет, который впивается в бока. — Я не собираюсь ходить на всякие вечеринки, ты же знаешь, что я это просто ненавижу. Зачем мне это? — Неужели есть что-то, что не дается заучке Грейнджер? — голос искренне веселится, и в этой веселости слышится столько удовольствия от ее страданий, что Гермиона готова запустить в собеседника чем-нибудь тяжелым. — Мне казалось, тебе все по плечу. — А может быть, я просто не хочу тратить на это время, и предпочту заняться чем-то более полезным? — фыркает Гермиона, разглаживая несуществующие складки. — Кстати, вкус в платьях у тебя просто отвратительный. Такое уже лет двадцать не в моде. — Хватит ныть и давай сюда руку, Грейнджер. Постарайся не отдавить мне ноги хотя бы в этот раз — и, может быть, я разрешу тебе вести. Гермиона устало протягивает руку и делает шаг навстречу, путаясь в пышной юбке, которая норовит обмотаться вокруг ног и отправить ее в полет. Пластинка начинает вращаться в проигрывателе, и медленная, тягучая мелодия наполняет комнату, заставляя воздух вибрировать.

***

Джейн танцует очень уверенно — будто ей не нужно подстраиваться, будто она танцует этот вальс каждый вечер на протяжении многих лет, и каждое ее движение отточено до совершенства. Она просто ведет девушку за собой, и Гермиона неожиданно позволяет, расслабляясь в чужих руках, доверяя, хотя обычно она никому не доверяет вести. Их движения мягко сходятся и расходятся, юбки задевают друг друга, шуршат тканью, а пальцы Джейн скользят по спине Гермионы чуть ниже лопаток, оставляя за собой дорожку из мурашек. Приятная близость, которой у нее давно не было, — тепло чужого тела, ритм дыхания, синхронный с ее собственным, — заставляет сердце биться чаще. — Как тебе вечер? — невзначай спрашивает Джейн, кидая игривый взгляд на девушку из-под полуопущенных ресниц. В ее голубых глазах танцуют искорки, и Гермиона чувствует, как уголки ее губ непроизвольно поднимаются в улыбке. Грейнджер тихо усмехается. — Если честно, терпеть не могу шумные вечеринки, — она на секунду запинается, когда Джейн делает особенно сложное па, и едва не наступает ей на ногу, но вовремя перехватывает равновесие. — Но… в хорошей компании это переживается куда легче. Даже танцы не так ужасны, как я думала. Джейн искренне улыбается — тепло, открыто, и в этой улыбке столько жизни, что у Гермионы на секунду перехватывает дыхание. — Понимаю тебя, Мадлен, — говорит она, и в ее голосе слышится легкая грусть, словно она говорит о чем-то, что знает слишком хорошо. — Все мы знаем, что эти вечера — всего лишь прикрытие для решения особенно скользких вопросов. А еще — повод напиться и натворить немного глупостей… Не так ли? В этом, наверное, их главная прелесть. По обнаженной спине Гермионы пробегают мурашки — не от холода, а от осознания того, насколько близка эта женщина к истине. Эта мысль оседает где-то глубоко — глубже, чем хотелось бы. Танец продолжается: ведьмы снова оказываются близко друг к другу, и рука Джейн задерживается на талии Гермионы чуть дольше, чем требуется, пальцы слегка сжимаются, как будто она не хочет отпускать. Пользуясь этим моментом неожиданной близости, Грейнджер решает вернуться к их прошлому разговору, к тем словам, которые застряли в голове, как заноза. — Что ты имела в виду, когда говорила, что Беллатрикс пожертвовала многим ради сестер? — спрашивает Гермиона, всматриваясь в голубые глаза, пытаясь найти там ответ. — Ты сказала, что она пожертвовала больше, чем кто-либо знает. Что это значит? — Прости, — виновато улыбается Джейн, — я сболтнула лишнего. Это не моя история, и я не могу тебе рассказать. Гермиона тяжело и рвано вздыхает, чувствуя, как разочарование сжимает грудь. Но ведьма кладет свою голову ей на плечо, еще больше сокращая расстояние между их телами. Теперь они танцуют почти в обнимку — Джейн прижимается к ней всем телом, и Гермиона чувствует каждый изгиб, каждый вздох. Запах горькой вишни усиливается, становится почти осязаемым. — Но я могу рассказать тебе свой секрет, — горячо шепчет Джейн прямо в ухо Гермионе, и ее губы почти касаются мочки уха, посылая электрические разряды по всему телу. — Ты мне нравишься, Мадлен Флоранс. Не знаю, что это, но я хочу узнать тебя лучше. На секунду Гермионе кажется, что на них смотрит весь зал — сотни глаз, сотни сплетен, сотни осуждений. Музыка словно становится тише, превращаясь в далекий фон, сердце стучит где-то в горле, перекрывая дыхание, и она вдруг слишком остро ощущает чужие руки на своей талии, мягкое тепло тела другой ведьмы и собственное учащенное дыхание, которое никак не выровнять. Грейнджер краснеет — сильно, до корней волос, — и Джейн тихо смеется, явно наслаждаясь ее смущением. Но в этом смехе нет злорадства, только искреннее удовольствие. Музыканты берут паузу — струнные смолкают, и тишина накрывает зал, нарушаемая только гулом голосов и звоном бокалов, — и танец заканчивается. Джейн отступает на шаг, кланяется с нарочитой галантностью, придерживая воображаемую шляпу, и благодарит Грейнджер за танец, будто они только что выступали на сцене перед целой толпой. Не отпуская руку Гермионы, она ведет девушку к столу с закусками — длинному, заставленному серебряными блюдами, на которых горками лежат сэндвичи, канапе, фрукты и что-то еще, назначение чего Гермиона не берется определить. Едва Джейн успевает дотянуться до серебряного подноса с бутербродами — маленькими, изящными, с красной икрой и маслом, — как к ней подплывает пожилая дама в тяжелых изумрудах, сверкающих при каждом движении, и что-то требовательно шепчет на ухо. Джейн закатывает глаза — жест, который делает ее похожей на капризного подростка, — виновато улыбаясь Гермионе. — Прости, Мадлен, мне нужно бежать, — ведьма легко касается губами ее щеки — почти невесомо, но от этого прикосновения кожа горит. — Я найду тебя позже, и мы закончим то, на чем остановились. Обещаю. Гермиона кивает, провожая девушку тяжелым взглядом, и остается одна, с тревожным ощущением внутри, которое не проходит, а только усиливается. Сердце предательски стучит, и она совершенно точно уверена, что раскраснелась, как вчерашняя школьница, впервые получившая комплимент. Закончим то, на чем остановились… Это было обещание? И не нужно ли держаться подальше от девушки, у которой есть общее прошлое с Беллатрикс? Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Грейнджер решает вернуться к бару и заказать себе еще один напиток — что-то крепкое, чтобы успокоить нервы. Едва она успевает опуститься на высокий стул с бархатной обивкой и принять от бармена тяжелый холодный бокал с янтарной жидкостью, как ее одиночество нарушает Виктор, который возникает из ниоткуда, словно призрак. — Вижу, вы быстро нашли общий язык с моей сестрой, — отмечает волшебник, потягивая огневиски из своего бокала, и в его голосе слышится что-то — то ли предостережение, то ли насмешка. Он садится на соседний стул, слишком близко для комфорта Гермионы. Его ледяные голубые глаза разглядывают девушка так пристально, как будто она — экспонат на какой-то странной выставке, которую он изучает с профессиональным интересом. Впрочем, в каком-то смысле, так оно и есть. Грязнокровка, которая обманом пробралась в ряды чистокровных волшебников, притворяясь той, кем не является. — Леди Джейн очень добра ко мне, — просто отвечает Грейнджер, складывая руки на коленях, и старается, чтобы голос звучал ровно. — Она хорошая хозяйка. Виктор не вызывает у нее теплых чувств, в отличие от его сестры, и ей не нравится его пристальный взгляд — слишком прямой, слишком оценивающий, как будто он видит ее насквозь. Но отказываться от светского разговора со вторым хозяином поместья будет очень грубо, и это может вызвать подозрения. Поэтому Гермиона продолжает вежливо улыбаться мужчине, делая большой глоток из своего бокала, и чувствует, как огневиски обжигает горло. Она понятия не имеет, зачем Виктор затеял эту беседу, и совсем не собирается ее поддерживать, но и уйти прямо сейчас не может — это будет слишком очевидно. — Будьте осторожнее, — говорит Виктор, и его голос становится тише, почти интимным, как будто он делится с ней важным секретом. — Джейни… любит поиграться, но она замужем. Ее муж — человек с очень долгой памятью и очень короткой терпимостью к чужакам. Глаза Виктора становятся на тон темнее, когда произносит эти слова, и Гермиона чувствует, как внутри все сжимается. Сердце пропускает болезненный удар — такой сильный, что на секунду ей кажется, что она сейчас упадет. Вот же черт. Музыка в зале начинает играть громче, словно издеваясь, а внутри живота затягивается неприятный тугой узел, который пульсирует в такт сердцу. К горлу подступает тошнота, и она с трудом проглатывает свой напиток, чувствуя, как жидкость царапает горло. Что здесь происходит? — Вы не первая, — тихо добавляет волшебник. — П-простите?.. — Гермиона поднимает на него вопросительный взгляд, чувствуя, как брови ползут вверх. — Что вы имеете в виду? — Джейни выбирает себе… цель почти на каждой такой вечеринке, — продолжает Виктор, мрачно перекатывая напиток в своем бокале, и янтарная жидкость плещется о стенки. — Она очаровывает, флиртует, обещает, а потом исчезает, когда становится скучно. Вы хорошая девушка, Мадлен. Поверьте, секс с моей сестрой не стоит публичного скандала и разбитого сердца. — Я не... мы не… — девушка густо краснеет, пытаясь оправдаться, и чувствует, как щеки горят огнем. Мерлин, ее чувства настолько очевидны? Какой позор. Горькое ощущение обиды поднимается внутри, словно ком, который нельзя проглотить. Гермиона чувствует, что ее руки начинают дрожать — мелкой, нервной дрожью, — и прячется за своим бокалом, делая еще один глоток, чтобы чем-то занять себя. Ну конечно. Было очень глупо поверить, что такая, как Джейн, может искренне заинтересоваться Гермионой, даже в ее ненастоящем облике чистокровной волшебницы. Она — хозяйка поместья, аристократка, красавица, а Гермиона — всего лишь самозванка с поддельным лицом и поддельным именем. Грейнджер сжимает пальцы так сильно, что тонкое стекло бокала покрывается мелкими трещинами, расходящимися паутинкой. Виктор собирается сказать ей что-то еще, открывает рот, но его неожиданно прерывает взволнованный волшебник в темно-зеленой мантии и странной карнавальной маске, которая кажется неуместной среди открытых лиц других гостей. Маска закрывает верхнюю половину лица, оставляя только рот и подбородок, и это добавляет ему жутковатого вида. — Виктор, на пару слов. Наедине. Это не может ждать, — его голос звучит очень резко и неестественно, будто его изменили с помощью заклинания, и он практически стаскивает Виктора со стула, увлекая его за собой. Брат Джейн бормочет какие-то извинения — неразборчивые, быстрые — покидая девушку, и исчезает в толпе. Гермиона же мгновенно трезвеет и настораживается — по ее обнаженной спине вновь пробегает волна мурашек, и волосы на затылке встают дыбом. Она готова поклясться, что где-то уже видела эту маску, — но сейчас память отказывается ей помочь, мысли путаются, как порванные нитки. Грейнджер наблюдает, как волшебники лавируют в толпе, пробираясь к лестнице на второй этаж, и чувствует, как внутри поднимается тревога. Девушка в отчаянной надежде оглядывает зал, пытаясь выхватить темную фигуру Беллатрикс среди нарядной шумной толпы. Всюду черные мантии, блестящие украшения, цветные платья, но нигде нет той, кого она ищет. Удача снова не на ее стороне — конечно же, темной ведьмы нигде нет. Придется справляться самостоятельно. Мысленно чертыхаясь — на чем свет стоит, — Гермиона бросает свой напиток на стол, даже не допив, и устремляется за волшебниками, стараясь не привлекать лишнего внимания. Она аккуратно двигается между танцующими людьми, лавируя между парами, извиняясь на ходу, и пытается придумать, как ей оправдать свое пребывание на втором этаже чужого дома. По одному из подслушанных обрывков разговора Грейнджер знает, что там должна быть библиотека. Это подходит. Точно, ведь Мадлен Флоранс крайне интересуется темными заклинаниями и старыми книгами — это будет идеальным прикрытием. Девушка медленно поднимается по лестнице, ведущей на второй этаж, и ступени скрипят под ее ногами, хотя ковровая дорожка должна была заглушать звуки. Кажется, что никто из оставшихся внизу гостей не обращает на нее ни малейшего внимания — все слишком заняты разговорами о политике, танцами, поеданием дорогой еды и поглощением спиртного, чтобы заметить одну девушку, поднимающуюся наверх. Гермиона хмыкает — все действительно так, как и описывала Лестрейндж: светские рауты чистокровных — это просто декорация, за которой скрывается банальное желание нажраться. Холл второго этажа встречает ее сумраком и прохладой — здесь нет той суеты, что внизу, и тишина кажется почти осязаемой. Грейнджер двигается наугад, доверяясь своей интуиции, и попадает в большую полукруглую комнату с высокими книжными шкафами, уходящими под самый потолок, теряющимися в темноте. Тусклый свет магических бра, мягкий и янтарный, не до конца разгоняет тени, создавая причудливые узоры на стенах, а толстые ковры под ногами крадут шаги так, что Гермиона почти не слышит себя, и это добавляет происходящему сюрреалистичности. Когда глаза привыкают к сумраку, девушка замечает боковые двери — две, по бокам от камина. Одна из них слегка приоткрыта: узкая полоска света ложится на ковер, и оттуда доносятся приглушенные голоса, которые кажутся очень далекими и в то же время слишком близкими. Гермиона узнает голос Виктора — его невозможно спутать ни с кем другим — и осторожно подходит ближе, стараясь оставаться в тени книжных шкафов, слиться с темнотой. Сердце пропускает несколько ударов — на секунду ей кажется, что волшебники идут в ее сторону, что ее заметили. Девушка делает несмелый шаг назад, готовая бежать, однако тревога оказывается ложной — разговор продолжается, голоса не приближаются. Но едва Грейнджер успевает перевести дух и выдохнуть с облегчением, она ощущает почти неуловимое движение воздуха — легкое дуновение, которое не могло быть случайным, — и через секунду ее рот затыкает чья-то ладонь, твердая и горячая. Гермиона инстинктивно дергается, сердце взмывает в горло, перекрывая дыхание, но знакомый запах — жженое дерево, корица и огневиски, тот самый, который преследует ее уже несколько дней, — мгновенно выдает Лестрейндж. Что темная ведьма тут делает? Как она ее нашла? — Любопытная маленькая грязнокровка, — шепчет Беллатрикс ей прямо в ухо, горячо и зло, и каждое слово обжигает кожу. — Молчи. Один звук — и ты нас выдашь. Поняла? Гермиона едва заметно кивает, чувствуя, как ладонь Лестрейндж давит на ее губы, и темная ведьма медленно убирает руку, но остается стоять вплотную. Они замирают плечом к плечу, почти не дыша и вслушиваясь в происходящее за дверью, и Гермиона слышит, как бьется сердце Беллатрикс — часто, сильно, в унисон с ее собственным. — Сколько уже собрали сейчас? — нервно спрашивает один голос. Гермиона узнает Виктора — его ледяные нотки невозможно спутать ни с чем. — Шесть, — отвечает смутно знакомый голос, принадлежащий волшебнику в маске, и Гермиона чувствует, как внутри все сжимается. — Осталось еще четыре. Но эти чертовы мракоборцы дышат в спину. Долохову и Саммеру почти удалось достать клин… Они были так близко. — Надо найти все артефакты до Кровавой луны, — в разговор грубо вмешивается третий человек, и его голос звучит жестко, как сталь. — Осталось два с половиной месяца, не больше. Если мы не успеем, ритуал не сработает, и все пойдет прахом. Гермиона почти физически ощущает, как Беллатрикс рядом с ней каменеет — ее мышцы напрягаются, дыхание становится более рваным, прерывистым. Она чувствует, как темная ведьма сжимает палочку так, что костяшки пальцев белеют. — Почему ты не хочешь, чтобы Белла знала? — в голосе Виктора проскальзывает сомнение, и Гермиона слышит, как он делает шаг, скрипят половицы. — Она могла бы помочь. У нее есть доступ к… некоторым вещам. — Беллатрикс — сумасшедшая сука, — с плохо скрываемой ненавистью отвечает третий голос, и в нем слышится столько яда, что у Гермионы мурашки бегут по коже. — Ее невозможно контролировать. С ней все полетит к чертям. Пальцы Беллатрикс впиваются в руку Гермионы так сильно, что девушка едва не вскрикивает, чувствуя, как ногти врезаются в кожу. Воздух вокруг них вибрирует от ярости — темная ведьма дрожит от едва сдерживаемого гнева, и Гермиона понимает, что еще секунда — и она сорвется. — Это Родольфус, — шипит темная ведьма, едва размыкая губы. — Я сейчас выпущу ему кишки. — Не смей, — таким же шепотом отвечает Гермиона, хватая ее за запястье. — Нам нужно узнать больше. От Беллатрикс исходят почти физически различимые волны ненависти — они, кажется, сгущают воздух, делают его тяжелым и удушливым. Грейнджер бездумно стискивает в темноте запястье темной ведьмы, но та, на удивление, не вырывается, только замирает, как хищник перед прыжком. Тем временем разговор за дверью продолжается. — Беллатрикс все равно необходима нам, — звучит незнакомый женский голос — низкий, властный, привыкший к повиновению. — Все мы помним, как Темный лорд ценил ее. Ее сила, ее преданность, ее… методы. — Ты многого не знаешь о ее прошлом, — жестко отвечает Родольфус Лестрейндж, — эта двуличная дрянь верна только себе и своим убеждениям. За что Лорд и наказал ее. Если бы ты только знала, что эта сука… — Роди, меня не интересуют проблемы твоего брака, — зло перебивает незнакомая женщина, и в ее голосе слышится раздражение. — Белла могущественная ведьма, и когда время придет, нам понадобится ее сила. Чем дольше вы держите ее в неведении, тем меньше шанс, что она будет помогать. Она не прощает предательств. — Чертова сука вообще не должна была сбежать. Не сейчас, не в этот момент, — шипит неизвестный волшебник в маске, и в его голосе слышится столько досады, сколько бывает у человека, у которого рухнули планы. Гермиона готова поклясться, что слышит, как Родольфус скрипит зубами и раздраженно ругается себе под нос — неразборчиво, зло, с придыханием. Хм… Беллатрикс верна только себе и своим убеждениям, значит. Это может быть интересно. Значит, у нее есть свои принципы, даже если они идут вразрез с интересами других. — Поговорим об этом позже, — Виктор прерывает беседу, и в его голосе слышится усталость. — Мне нужно возвращаться к гостям, а то начнутся сплетни. Делайте все, что в ваших силах, чтобы достать нужные артефакты. И Роди, дьявол тебя раздери, не вздумай лезть к Белле. Мы разберемся с этим сами. Без тебя. Родольфус пытается что-то возразить, открывает рот, но Гермиона этого уже не слышит — Беллатрикс с силой тянет ее в сторону другой двери, почти волоча за собой. Темная ведьма пытается повернуть ручку — та не поддается, заперта. Чертыхнувшись, она предпринимает попытку вскрыть дверь заклинанием — беззвучным, быстрым, — но снова терпит неудачу, магия отскакивает от двери. Они оказываются в западне — выход из библиотеки слишком далеко, и до него не получится добраться быстро, не создавая шума, а шаги за дверью уже приближаются. — Это все из-за тебя, грязнокровка, — раздраженно шипит темная ведьма, больно ударяя девушку локтем в бок, — одна я бы спряталась без проблем. Гермиона не успевает ничего ответить — она замечает, что гаснет полоска света в комнате, где был Виктор с другими волшебниками, и голоса становятся громче, ближе. Внезапно Беллатрикс грубо толкает девушку к стеллажу, практически впечатывая ее своим телом в твердые переплеты книг, которые впиваются в спину через тонкую ткань платья. Изо рта Грейнджер вырывается едва слышное возмущенное шипение, но она тут же затыкается, понимая, что любая случайная жалоба может стоить им разоблачения. Ведьма ощущает, как Лестрейндж проталкивает свое колено между ее бедер, раздвигая их, и лицо бывшей пожирательницы смерти оказывается опасно близко к лицу Гермионы. Что она хочет сделать, черт ее подери? Поцелуй обрушивается резко — Беллатрикс без предупреждения и прелюдий накрывает губы девушки своими, жестко и требовательно. Гермиона ощущает вкус огневиски — горький, терпкий, — горячее дыхание и знакомую ярость ведьмы, от которой почему-то подкашиваются ноги, а в голове все плывет. Лестрейндж не разменивается на нежности — ее язык грубо пробирается в рот Грейнджер, исследуя, захватывая, подчиняя, а рука придерживает ее подбородок, не давая возможности вырваться и отстраниться, фиксируя голову в нужном положении. А так ли она хочет вырваться? Или совсем наоборот? Гермиона углубляет поцелуй, не желая уступать темной ведьме, не желая быть пассивной жертвой, и ее собственный язык встречается с языком Беллатрикс в странном, отчаянном танце. Девушка слегка прикусывает и оттягивает нижнюю губу Лестрейндж — в ответ на это темная ведьма шумно выдыхает ей прямо в рот, и этот звук, полный удивления и чего-то еще, посылает электрический разряд по всему телу Гермионы. Запах чужих духов проникает Грейнджер глубоко в ноздри, дурманя и без того затуманенное сознание. Разумная часть Гермионы понимает, что эта сцена — спектакль для Виктора, чтобы их не поймали за шпионажем, чтобы отвести подозрения. Но тело предает ее слишком легко: пальцы сами цепляются за корсет Беллатрикс, сжимая ткань, дыхание сбивается, становится прерывистым, а в животе разливается вязкое тепло, которое растекается ниже, заставляя бедра сжиматься. Рука темной ведьмы скользит между ее ног, забираясь под ткань платья — слишком уверенно и слишком интимно, — и Гермиона глухо стонет, забывая, где находится, забывая, зачем они здесь, забывая все на свете. Шаги приближаются — цокот каблуков по каменному полу, — и направленная на них палочка вспыхивает светом Люмоса, разрезая темноту ярким лучом. — Мерлин, Белла! — раздается раздраженный голос Виктора, в котором звучат явные нотки отвращения. — Тебе обязательно заниматься этим в моей библиотеке? — Гостевая спальня была занята, — бросает Беллатрикс с вызовом, не отстраняясь от прижатой к стеллажу девушки. Грейнджер едва дышит — она ощущает горячую ладонь Лестрейндж на внутренней стороне бедра под своей задранной юбкой, и это прикосновение жжет, как огонь. Взгляд Виктора скользит по Гермионе — оценивающе и холодно, с тенью презрения. Волшебник слегка поднимает бровь и встряхивает головой: — Вижу, Мадлен, вы нашли, чем себя занять на этот вечер, — бросает он, и в его голосе слышится насмешка. — Надеюсь, вы понимаете, с кем связываетесь. Он брезгливо морщится, отворачивается и уходит, и его шаги эхом раздаются в тишине, затихая вдали. Беллатрикс хрипло смеется — коротко, зло, — медленно убирая ладонь с бедра Гермионы, и Грейнджер чувствует, как холодный воздух касается нагретой кожи. Девушка дышит так тяжело, словно только что пробежала стометровку, и ей кажется, что она готова выплюнуть свои легкие, которые горят огнем. Воздух между ними кажется раскаленным до предела, ионизированным, как перед грозой. Темная ведьма закатывает глаза и фыркает, обращаясь куда-то в пустоту, и в этом жесте столько напускного равнодушия, что оно кажется почти комичным: — Мерлин, я действительно поцеловала грязнокровку… — Только не ври, что тебе не понравилось, — Гермиона смотрит прямо в черные глаза Лестрейндж, все еще удерживая ее за талию обеими руками. Так-то! В эту игру могут играть и двое, ведьма. — Отпусти, — рычит Беллатрикс в лицо девушке, пытаясь освободиться, и ее голос срывается на хрип. Ей приходится опереться на стеллаж, чтобы не рухнуть на Гермиону всем телом, и книги за ее спиной угрожающе шатаются. — Отпущу, если признаешь, что тебе понравилось, — Гермиона не отступает, чувствуя, как внутри поднимается азарт. Она сжимает пальцы на талии Беллатрикс, не давая ей отстраниться. — Скажи это, и я отпущу. Повисает пауза. — Ты ма-а-аленькая дрянь, — почти ласково тянет Беллатрикс, криво улыбаясь, а потом бьет Гермиону головой в нос. Девушка вскрикивает и разжимает руки, оседая на пол. Колени подкашиваются, не выдерживая веса. Перед глазами темнеет — на секунду, на две, — и она уже чувствует, как по подбородку течет теплая струйка крови, стекая на платье и оставляя темные пятна. Лестрейндж растворяется во мраке библиотеки, не сказав больше ни слова, и ее шаги затихают так же быстро, как и появились. Отличный удар и эпическое бегство! Гермиона искренне смеется — тихо, почти истерично, — вытирая лицо парадной мантией, и шепчет заживляющее заклинание, чувствуя, как кости встают на место. Ей кажется, что хотя бы из этой схватки она вышла победительницей, несмотря на небольшой урон не-своей физиономии. Сидя на полу в чужой библиотеке, среди пыльных книг и лунного света, Грейнджер пытается уложить в голове события сегодняшнего вечера. Флирт и танец с леди Джейн, подслушанные разговоры об артефактах, загадки прошлого Лестрейндж, очередной план пожирателей и чертов поцелуй, который ощущался так хорошо, хотя совсем не должен был… Гермиона трясет головой, чувствуя, как виски сдавливает болью. Не нужно быть гением, чтобы догадаться: она в полной заднице. Джинни была права — ей всегда нравились самые невозможные девушки, но сейчас, надо признать, она превзошла саму себя. — Браво, Гермиона, — тихо бурчит Грейнджер себе под нос, поднимаясь на ноги, и ее голос звучит глухо, с горечью. — Просто феноменальная идиотка. Ты могла выбрать кого угодно. Кого угодно. Но нет. Девушка поднимается на ноги, отряхивая мантию от пыли, и достает из кармана маленькое зеркало, чтобы осмотреть себя. Глаза лихорадочно блестят — в них столько всего, что она не хочет видеть. Крови уже нет, но на щеке виден темный след помады Беллатрикс, который расплылся, как клякса. Гермиона стирает его рукой, чувствуя, как кожа горит под пальцами, и ровным шагом направляется в сторону выхода из библиотеки. Она решает, что для нее эта вечеринка закончена. Слишком много всего произошло, слишком много информации, которую нужно переварить. Грейнджер спускается по лестнице, уже не таясь, и быстрым шагом проходит сквозь толпу танцующих людей, совершенно не заботясь о приличиях и наступив на пару-тройку чужих ног, игнорируя возмущенные возгласы. Девушка подхватывает бокал с шампанским с подноса эльфа — высокий, тонкий, с пузырьками, поднимающимися кверху, — и выпивает его залпом, чтобы заглушить вкус поцелуя с Беллатрикс, который все еще живет на ее губах. Ну и дрянь. Во рту скапливается отвратительная сладкая горечь, которая не смывается даже алкоголем. Гермиона направляется к гостевому камину, прикидывая, сколько часов действия оборотного зелья у нее еще осталось — может быть, час, может быть, два, а может, и меньше. Возвращаться домой совсем не хочется — алкоголь вместе с адреналином и отчаянием бурлит в крови, создавая прекрасную почву для неправильных решений. Разве сегодняшний вечер может стать хуже? Гермиона ухмыляется — криво, горько, — и берет с каминной полки горсть летучего пороха, который мягко переливается в руке. Зажмурившись, она произносит название, швыряет порох в камин и делает шаг вперед, в зеленое пламя. Девушка совершенно не замечает, что из тени за ней наблюдает темная фигура — высокая, напряженная, с горящими глазами.

***

Гермиона выходит из камина в шумном баре — зеленое пламя лижет ее мантию, и она на секунду зажмуривается от резкого перехода из холодной ночи в теплое, прокуренное помещение. Она легко вливается в толпу волшебников, которые толпятся у стойки и за столиками, и чувствует, как напряжение, копившееся весь вечер, начинает понемногу отпускать. Большинство из них — служащие Министерства, с которыми она пересекалась по работе: знакомые лица из отдела магического правопорядка, пара коллег из аврората, несколько человек из ее собственного отдела, которые точно не узнают ее. Но есть и совершенно новые люди — молодые волшебники в потертых мантиях, девушки с ярким макияжем и громким смехом, которые, кажется, просто живут сегодняшним вечером. Эта вечеринка разительно отличается от светского раута чистокровной элиты — никаких разодетых волшебников в бархате и шелке, надменных лиц, презрительных взглядов и привилегированных разговоров о политике и деньгах. Только тихая музыка, которую играет старый волшебник в углу на магически усиленной скрипке, смех больших компаний, которые собрались вокруг столов, и улыбчивый бармен, которому явно нравится его работа — он жонглирует бутылками, подбрасывает их в воздух и ловит за спиной, вызывая аплодисменты посетителей. Здесь Грейнджер может расслабиться и хоть немного побыть собой, не думая о том, кто на нее смотрит и что о ней думают. Ну, или не совсем собой — это даже приятнее. Под оборотным зельем она все еще Мадлен Флоранс, и никто не знает, что под этой маской скрывается Гермиона Грейнджер, глава отдела магических артефактов, бывшая участница Золотого трио, и это дает ей странное чувство свободы, которое она не испытывала уже много лет. Девушка заказывает сразу две порции огненного виски — бармен поднимает бровь, но ничего не говорит, только кивает и ставит перед ней два тяжелых бокала с янтарной жидкостью, которая переливается в свете магических свечей, — и занимает свободный столик в углу заведения, подальше от танцпола и громких компаний. Рациональная часть Гермионы хочет вернуться домой, залезть под одеяло, хорошенько отоспаться, а с утра связаться с Гарри и рассказать ему то, что она узнала о заговоре и артефактах. Но вот эмоциональная часть Гермионы хочет знать, считается ли поцелуй, если в это время она была под действием оборотного зелья и целовалась с женщиной, которая когда-то пыталась ее убить, чем пахнут волосы Беллатрикс — и почему этот запах преследует ее даже сейчас, — и почему ее тянет к чертовой пожирательнице смерти до дрожи в коленках. Грейнджер глотает огневиски, стараясь заглушить свои мысли. Она резко отшивает мужчин, которые осмеливаются подойти к ней познакомиться, и смотрит в одну точку, даже не пытаясь сфокусировать взгляд. Бар постепенно пустеет, и после второго бокала Гермиона решает, что с нее достаточно. Грейнджер встает из-за стола, и мир начинает вращаться. Вау, Гермиона. Ты так не надиралась с тех самых пор, как … А, неважно. Грейнджер глотает огневиски — обжигающе-горький, с нотками дуба и карамели, — стараясь заглушить свои мысли, которые лезут в голову, как сорняки. Она резко отшивает мужчин, которые осмеливаются подойти к ней познакомиться. Один особенно настойчивый пытается угостить ее напитком, но получает такой ледяной взгляд, что отступает, бормоча извинения. Девушка смотрит в одну точку, даже не пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то конкретном. Бар постепенно пустеет — кто-то уходит домой, кто-то перемещается в другое место, — и после второго бокала Гермиона решает, что с нее достаточно. Грейнджер встает из-за стола, и мир начинает вращаться — медленно, тягуче, как карусель, которую кто-то забыл выключить. Вау, Гермиона. Она так не надиралась с тех самых пор, как … А, неважно. С тех пор, как Пэнси ушла, и она осталась одна в пустой квартире с бутылкой красного вина и дурацким фильмом по телевизору. На подкашивающихся ногах девушка выходит из заведения, крепче кутаясь в мантию, и холодный ночной воздух ударяет в лицо, отрезвляя, но не до конца. Морозный осенний воздух холодит обнаженную шею, и Гермиона натягивает капюшон, чтобы защититься от ветра, который пронизывает до костей. Аппарировать в ее состоянии слишком опасно — можно расщепиться или, что еще хуже, оставить часть себя где-то между точками, — и она решает добраться до дома пешком — идти всего один квартал, всего несколько минут. К тому же, прогулка поможет взбодриться, проветрить голову и хотя бы немного привести мысли в порядок. Город ночью выглядит иначе. Фонари выхватывают из темноты мокрую брусчатку, которая блестит после недавнего дождя, витрины с погасшими огнями, черные провалы переулков, которые кажутся бездонными. Где-то вдалеке гудит транспорт — поздний автобус, последний рейс, — хлопает дверь, звучит пьяный смех — и тут же растворяется, как если бы город не хотел запоминать лишнее. Будто все эти звуки — просто часть фона, декорация, которая не имеет значения. Гермиона идет быстрее, чувствуя, как холод пробирается под одежду, щиплет кожу, и немного отрезвляет, но мысли все равно путаются, цепляются друг за друга, не складываясь ни во что осмысленное. Запоздало она понимает, что чужие шаги позади звучат слишком близко и слишком синхронно — как эхо, как отражение, как будто кто-то копирует ее движения. Сердце пропускает удар, и Гермиона инстинктивно сжимает палочку в ладони, чувствуя, как дерево нагревается от ее тепла. — Эй, красавица, — раздается хриплый мужской голос за спиной девушки, — куда так спешим? Ночь длинная, можно и повеселиться. Грейнджер не оборачивается, лишь сильнее сжимает палочку в ладони и ускоряет шаг, чувствуя, как адреналин начинает разгонять кровь. — Да брось, детка, — звучит второй голос, глумливый и низкий, с хрипотцой, — мы просто хотим познакомиться. Не будь такой неприступной. Мужчины нагоняют ее слишком быстро — тяжелые шаги, тяжелое дыхание, запах дешевого алкоголя и табака. Один грубо хватает девушку за локоть, пальцы впиваются в кожу через ткань мантии, пытаясь замедлить, остановить. Гермиона разворачивается, бьет заклинанием почти машинально, отрабатывая движения, вбитые годами тренировок, бессонных ночей и бесконечных дуэлей. Несмотря на значительное опьянение, ей это удается — мышечная память сильнее алкоголя. Первый нападавший отлетает назад, громко ругаясь, и с глухим стуком падает на мокрую брусчатку. Гермиона почти улыбается, разминая шею — адреналин бурлит в крови. Второй мужчина оказывается быстрее, чем она ожидала — показная веселость вдруг слетает с него, как маска: взгляд стекленеет, становится пустым и холодным, а движения — резкими и отточенными. Он не пьян — или уже почти трезв. Он швыряет невербальное заклинание почти вслепую — грубо, но с яростью, которая чувствуется в каждом миллиметре движения. Удар прилетает Гермионе в голову, и она едва успевает выставить руку, чтобы защитить лицо. В ладони вспыхивает боль — острая, как нож, — пальцы немеют, разжимаются, и палочка вырывается, отлетает в сторону и катится по брусчатке, исчезая в темноте. На секунду Гермиона замирает. Мир слегка плывет, будто кто-то повернул ручку фокуса не туда, и картинка стала размытой, нечеткой. Без палочки — она чувствует это остро и унизительно — схватка становится гораздо сложнее. Она не беспомощна, но магия — это ее главное оружие, и без нее она чувствует себя голой. — Черт, — вырывается у нее, прежде чем она успевает сдержаться. Мужчины снова двигаются к ней — уверенные хищники, уже не скрывающие мрачного удовольствия, которое читается на их лицах. Они даже не используют магию — ведьма без палочки кажется им легкой мишенью, игрушкой, с которой можно поиграть. Гермиона отступает и почти падает, споткнувшись о выбоину в брусчатке, но удерживается на ногах, чудом сохранив равновесие. Она сжимает кулаки — ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы, — и бросается вперед первой, не дожидаясь, пока они нападут снова. Удар каблуком — тяжелым, устойчивым — приходится одному из нападающих в голень, и он громко вскрикивает, осыпая ведьму ругательствами, которые она предпочла бы не слышать. Второй мужчина заходит сзади, пользуясь ее уязвимостью, и хватает Гермиону за плечи — она слышит треск мантии, чувствует, как ткань рвется под его пальцами. Девушка вырывается, бьет локтем назад, куда-то в живот, ощущая, как под кожей вспыхивает боль — в локте, в плече, в ребрах, — но адреналин пока сильнее, он заглушает все, превращая тело в машину для борьбы. Грубая ладонь сжимает горло — пальцы смыкаются вокруг ее шеи, перекрывая дыхание, — и ее мир сужается до хриплого дыхания и темных пятен перед глазами, которые расползаются, как чернила на бумаге. Гермиона царапает запястье нападавшего, пытается вдохнуть — и не может. Звезды перед глазами расползаются, ночь становится вязкой и гулкой, как болото, которое засасывает. В ее мутном, ускользающем сознании возникает слишком ясная, пугающе спокойная мысль: она пропала. Это конец. — Круцио. Голос разрезает ночь холодно и четко, и вспышка чужого заклинания пролетает в опасной близости от уха девушки, обжигая кожу. Волшебник, удерживающий Грейнджер, разжимает хватку и падает, корчась на мостовой и визгливо крича. Его тело выгибается в неестественных позах. Гермиона отшатывается, едва стоя на ногах, и хватает ртом воздух, который обжигает горло. Второе непростительное прилетает в другого мужчину — он даже не успевает вскинуть палочку, просто замирает, а потом падает, как подкошенный. Грейнджер оборачивается, и сердце пропускает удар. За ее спиной стоит Беллатрикс — темная мантия развевается за плечами, как крылья, челюсти сжаты, глаза горят безумным огнем, который, кажется, освещает всю улицу. Она с ненавистью смотрит на волшебников, которые заходятся в хриплых криках на каменной мостовой, и в этом взгляде столько ярости, что Гермиона на секунду забывает, как дышать. —Хватит, п-п-пожалуйста, хватит, — в ужасе выдыхает Гермиона, не сводя с темной ведьмы потрясенного взгляда. Она… спасла ее? Беллатрикс еще несколько секунд держит заклинание, явно наслаждаясь мучениями мужчин — ее глаза горят, на губах играет хищная улыбка. Гермиона видит, как тела волшебников выгибаются дугой, как их крики становятся все тише, все слабее. — Ублюдки, — бросает она, сплевывая на брусчатку, и крики обрываются. Тела мужчин остаются лежать в неестественных позах, пустые и сломанные, словно манекены, которые кто-то небрежно бросил на землю. Лестрейндж наклоняется к каждому из них и стирает память Обливиэйтом — короткое движение палочки, тихий щелчок, и они забудут эту ночь, как страшный сон. В это время Гермиона подбирает палочку дрожащими пальцами — пальцы не слушаются, трясутся, и она роняет ее дважды, прежде чем наконец сжимает в ладони, — и поправляет мантию, которая теперь висит клочьями. — Я н-н-не просила меня спасать, — говорит девушка, стараясь звучать тверже, чем чувствует себя на самом деле, но голос предательски дрожит, срывается. Ее шатает от выпитого алкоголя и стресса, а язык немного заплетается, и она чувствует, как слова выходят невнятными, смазанными. — Я с-с-сама могла справиться. Беллатрикс кривится, окидывая Грейнджер быстрым взглядом — сверху вниз, оценивающе, с презрением. — Это была благотворительность, грязнокровка. В следующий раз оставлю тебя развлекаться в одиночку. Гермиона открывает рот, чтобы ответить — сказать что-то колкое, острое, что заставит темную ведьму пожалеть о своих словах, — и закрывает. Слова застревают в горле. — Спасибо, — глухо говорит она, и это «спасибо» дается ей с трудом, как будто каждую букву приходится вырывать из себя. Гермиона рада, что в темноте не видно, как сильно она покраснела — жар разливается по щекам, по шее, по ушам. Жгучий стыд разливается по всему телу — от корней волос и до кончиков пальцев, — и она чувствует себя маленькой, ничтожной, жалкой. Быть спасенной пожирательницей смерти, быть у нее в долгу — это просто ужасно. — Если хочешь играть по-взрослому, сначала научись пить по-взрослому, — раздраженно фыркает Беллатрикс, убирая палочку в рукав. — И не попадать в переделки, из которых не можешь выбраться. Они стоят на едва освещенной улице — две ведьмы в черных мантиях, которые развеваются на холодном осеннем ветру, как флаги. Фонарь мигает, отбрасывая рваные тени на брусчатку, на стены домов, на тела бессознательных волшебников. В нескольких шагах от них лежат два человека, которые минуту назад пытались ее убить. Весьма сюрреалистичная картина — как из фильма ужасов, который она когда-то смотрела в маггловском кинотеатре. — Я… м-мне надо д-д-домой, — неуверенно говорит Гермиона, переминаясь с ноги на ногу и растирая шею, на которой, она знает, уже проступают синяки — красные и болезненные. На ней точно останутся отпечатки чужих пальцев — следы, которые будут напоминать об этой ночи еще несколько дней. Девушка делает шаг — и падает на четвереньки, запинаясь об выбитую палочку одного из волшебников, которая валяется на брусчатке. Ее желудок скручивает, и тошнота поднимается к горлу, обжигая кислотой. Какой позор… Какой невероятный, унизительный позор. Беллатрикс за ее спиной разочарованно рычит. — Мерлин, я что, похожа на няньку для перепивших гриффиндорцев? — рявкает она, и Гермиона чувствует, что ее рывком поднимают на ноги за капюшон мантии — ткань врезается в горло, перекрывая дыхание. — Держись крепче, идиотка. И не смей блевать на мое платье, или я сама тебя прикончу. Грейнджер почти машинально прижимается к Беллатрикс, позволяя себе раствориться в запахе жженого дерева, корицы и черного перца, который становится для нее таким родным, таким успокаивающим. В этот раз аппарация проходит достаточно легко — Гермиона не знает, было ли это действие алкоголя, притупившего чувства, или Лестрейндж просто не хотела видеть содержимое ее желудка на своем платье, и поэтому постаралась сделать перемещение более плавным. В любом случае, она чувствует безмерную благодарность, когда оказывается у двери своего дома — знакомой деревянной двери, которую она закрывала за собой тысячи раз. Девушка привычным движением открывает дверь — ключ дрожит в руке, попадает в скважину только с третьей попытки — и заходит в гостиную, где все еще пахнет утренним кофе и ее духами. Когда она оглядывается, темной ведьмы уже нет — только легкий аромат корицы остается в воздухе, напоминая о том, что она здесь была. Гермиона сбрасывает мантию — та падает на пол тяжелым комком — и обувь, которую она расшнуровывает дрожащими пальцами, и валится на диван, не в силах дойти до спальни. Сил на то, чтобы переодеться и привести себя в порядок, уже не остается — тело требует отдыха, и она не может ему отказать. Последнее, о чем успевает подумать Грейнджер, прежде чем мир гаснет и проваливается в черноту, — это то, что сегодняшнему вечеру все же удалось стать хуже. Определенно. И она понятия не имеет, что делать со всем этим.