Черные ласточки

Гермиона с легкой ухмылкой осматривает спальню, которую ей выделили в доме Блэков — большую, просторную, с высоким потолком, теряющимся в сумраке, и старинной мебелью, которая, кажется, помнит еще несколько поколений хозяев. Вообще-то она крайне удивлена, что Беллатрикс не поселила ее в какой-нибудь каморке для метел или в бывшей кладовке. Это было бы вполне в духе темной ведьмы, которая, несмотря на непреложный обет, явно не испытывает к ней теплых чувств. Но комната просто огромна — в ней легко бы могла поместиться половина маггловского домика Грейнджер, того самого, где она провела свое детство. Все внимание на себя перетягивает огромная кровать из темного дерева, застеленная черным покрывалом с рисунком фамильного герба — сплетенными змеями и звездами — и заваленная кучей декоративных подушек разных размеров и форм, от маленьких квадратных до длинных цилиндрических, которые выглядят скорее как элемент декора, чем как что-то функциональное. Чуть в стороне возвышается массивный шкаф — высокий, почти до самого потолка, с резными дверцами, потемневшими от времени, на которых изображены сцены охоты: всадники с копьями преследуют оленей, в небе кружат хищные птицы. Дерево отполировано до глухого, почти зеркального блеска, и Гермионе кажется, что если прислушаться, оно может рассказать больше, чем половина библиотечных томов в этом доме. У противоположной стены — камин из темного камня, выложенный вручную, с массивной резной деревянной полкой, на которой стоят старинные часы с маятником в виде змеи, хвост которой служит гирькой. Перед камином раскинулся мягкий ковер с затейливым узором — переплетением виноградных лоз и фениксов. В углу — огромное зеркало в тяжелой раме, покрытой позолотой, которая местами облупилась, открывая темное дерево. Спальня соединена с собственной ванной комнатой — Грейнджер решает осмотреть ее позже, когда у нее будет больше времени и сил. Тяжелые шторы цвета темной вишни спадают с карниза плотными складками, почти не пропуская свет, и комната утопает в приятном полумраке, который трудно назвать уютным — скорее торжественным или величественным. Гермиона все же отдергивает одну из них — ткань тяжелая и шуршит, поднимая облачко пыли, — и замечает стеклянную дверь, почти незаметную среди узоров на стене. Она подходит, находит ручку — холодную, кованую, — и выходит на балкон. Особняк стоит на возвышенности, и оттуда открывается вид на сад Блэков, утопающий в сгущающихся тенях вечера. Едва заметные каменные дорожки, петляющие между кустами, скульптуры с отбитыми временем чертами, которые в сумерках кажутся живыми существами, застывшими в движении, заросшие клумбы, в которых переплелись декоративные и совершенно дикие растения, создавая причудливый, почти первобытный хаос. За садом начинается хвойный лес — темный, густой, уходящий вниз по склону, будто море застывших волн, которые вот-вот накроют берег. Гермиона глубоко вдыхает запах влажной земли, который всегда казался ей таким живым и настоящим. Вечер окончательно вступает в свои права. Небо медленно темнеет, окрашиваясь в глубокие синие и фиолетовые оттенки, а где-то между кронами деревьев загораются первые огни — может быть, светлячки, а может, что-то куда менее безобидное, какие-нибудь магические создания, которые водятся в этом старом лесу. Ветер приносит запах влажной земли и листьев, и в этом пейзаже есть что-то тревожно прекрасное — как в сказке, которая может закончиться хорошо, а может и очень плохо. Гермиона опирается ладонями о холодные кованые перила балкона — металл обжигает кожу — и думает, что это место идеально отражает свою хозяйку: величественное, опасное и полное тайн, которые совсем не спешат открываться посторонним. С легким хлопком в комнате появляется домовик — тот самый Пинки, который уже успел трижды поклониться, пока она убегала с балкона. Он забрал необходимые вещи девушки из ее дома, как она просила, и теперь стоит, сжимая в руках сумки, с таким видом, будто готов в любую секунду упасть ниц. Гермиона с благодарностью принимает вещи — сумки тяжелые, в них лежат книги, блокноты, сменная одежда и кое-какие личные вещи, — отказываясь от помощи эльфа в распаковке. Ей хочется разложить все самой, расставить книги на полке, повесить одежду в шкаф, придать этой комнате, в которой придется провести какое-то время, хоть немного обжитой вид, чтобы она перестала быть просто частью чужого дома. Разбирая вещи, Грейнджер невольно задумывается, каково это — провести свое детство и юность в подобном месте. Расти в этом огромном, готическом доме, где каждый уголок пропитан магией, портреты на стенах следят за каждым твоим шагом, а в библиотеке хранятся книги, которые могут убить тебя одним прикосновением. В семье с таким темным и сложным прошлым, пропитанным презрением и ненавистью ко всему маггловскому. Это должно сильно влиять на личность человека — формировать его характер, его ценности, его представления о добре и зле. Из редких откровений Энди Гермиона знает, что в детстве три сестры были очень близки и часто проводили время вместе. Однако с возрастом Беллатрикс стала отдаляться от сестер, а узнав об отношениях Энди с Тедом — вовсе разорвала все общение с ней, устроив чудовищный скандал. Андромеда никогда не рассказывала подробностей этой истории, а Гермиона никогда не спрашивала. Они с Нимф пытались разговорить Теда, но каждый раз натыкались на отговорки или вежливые отказы. Поэтому девушкам пришлось оставить эту тему, смирившись с тем, что некоторые секреты так и останутся секретами. Повесив свою одежду в шкаф, который оказывается слишком огромным для ее скромного гардероба — несколько вешалок теряются среди пустоты, — Гермиона ложится на кровать. Матрас неожиданно мягкий — она ожидала чего-то более жесткого, аскетичного, — и девушка проваливается в него, чувствуя, как усталость разливается по телу. Она задается вопросом, кто мог жить в этой комнате до нее. Были ли это друзья Беллатрикс? Ее любовники? Другие пожиратели смерти, которые останавливались здесь во времена расцвета Темного Лорда? Гермиона прижимает к груди одну из подушек — мягкую, пахнущую лавандой и чем-то старым, — пытаясь собраться с мыслями, которые разбегаются, как испуганные мыши. Ближайшие несколько недель ей придется провести в этом доме вместе с темной ведьмой — эта мысль одновременно и пугает ее, и вызывает внутри странный трепет и дрожь. Гермиона прекрасно умеет врать Гарри, Тонкс, Энди и даже Беллатрикс, но она совершенно не умеет врать себе. Гермиону привлекает Беллатрикс Лестрейндж — вместе с ее мягкими кроваво-красными губами, темными кудрями, запахом жженого дерева и корицы, безумными глазами и отвратительным, просто чудовищно тяжелым характером. Признаться в этом самой себе оказывается удивительно легко — как будто она всегда это знала, просто отказывалась признавать. Грейнджер невольно задумывается, может ли заклинание, которое она использовала на Беллатрикс в ту ночь — тот самый опасный ритуал спасения, который связал их чем-то большим, чем просто непреложный обет, — быть причиной ее чувств. А если может, то чувствует ли темная ведьма то же самое? Или для нее это просто побочный эффект, который она игнорирует, как и все остальное? Гермиона утыкается лицом в подушку и тихо стонет, чувствуя, как жар заливает щеки. Боже, ну и бред. Ей нужно немедленно вернуться к исследованиям ритуала, найти чертов артефакт, вернуть память родителям и забыть обо всей этой истории с Лестрейндж, как о страшном сне. С этими мыслями девушка садится на кровати, отбрасывает подушку в сторону и возвращается к обустройству комнаты, стараясь не думать о том, что ее пальцы дрожат при каждом движении. Закончив с вещами, Грейнджер решает позвать Пинки и попросить небольшую экскурсию по дому — в конце концов, ей необходимо знать, в какие комнаты точно не стоит заходить, и нет ли в подвале у Блэков логова мантикоры или чего похуже. Маленький эльф, тронутый непривычно вежливым обращением — Гермиона всегда старалась быть вежливой с домовиками, в отличие от большинства чистокровных волшебников, — не отказывает ей в этой просьбе. Он берет ее за руку, слегка касаясь пальцами, и сопровождает Гермиону в едва освещенном коридоре поместья, освещая путь маленьким магическим шариком. Девушка проходит вслед за Пинки по длинному коридору с темными дубовыми панелями, отмечая, как кривятся лица портретов на стенах — старые волшебники в париках, женщины в корсетах, дети с серьезными лицами, — а их обитатели брезгливо прячутся за рамой, отворачиваются, закрываются веерами или руками. Грейнджер ухмыляется — криво, зло, — и едва сдерживается, чтобы не показать им средний палец. Кровь Блэков, чтоб ее. Эльф демонстрирует ей несколько гостевых комнат и кабинетов — они все похожи друг на друга, словно близнецы, будто архитектор использовал один шаблон для всех помещений. Семейство Блэков было крайне консервативно в выборе декора: дорогая резная мебель из темного дерева, тяжелые ковры с густым ворсом, гербы и картины на стенах, изображающие сцены из семейной истории, витиеватые канделябры, в которых свечи горят ровным, немигающим пламенем, и запах старой кожи в сочетании с ветивером — такой же, как в библиотеке. Гермиона задумывается, каково Лестрейндж жить в таком большом и пустом доме совершенно одной, в одиночестве, которое, кажется, сгущается с каждым днем. Должно быть, это очень угнетает. Хотя Беллатрикс Лестрейндж вообще не выглядит человеком, которому нужна компания, — она всегда казалась самодостаточной, замкнутой в своем мире, куда посторонним вход воспрещен. Пинки проводит ее в другое крыло, где находятся комнаты хозяев — более просторные, с более высокими потолками и массивными дверями. Грейнджер благоразумно обходит стороной спальню Беллатрикс — даже дышать в сторону этой двери кажется ей рискованным, — и кабинеты ее покойного отца и матери. Интуиция подсказывает ей, что туда лучше не соваться — по крайней мере, без разрешения. Внимание девушки привлекает резная дверь в конце коридора, немного отличающаяся от остальных — на ней вырезаны цветы, а не змеи, и ручка сделана в виде ветки с листьями. Она подходит ближе, чтобы рассмотреть детали, и Пинки, семенящий рядом, шепчет: — Это комната Андромеды, — он говорит тихо, почти испуганно, оглядываясь по сторонам, — но миссис Лестрейндж не разрешает говорить о своей сестре. Пинки не должен был… — эльф начинает дрожать, и девушка мягко кладет руку ему на плечо. Гермиона стоит, в нерешительности разглядывая темно-зеленую дверь с тонкой резьбой — цветы, виноградные лозы, маленькие птички. Комната, где росла Энди, где она смеялась, плакала, мечтала, пряталась от родителей. Она берется за позолоченную ручку и спрашивает у Пинки: — Я могу зайти? Эльф молчаливо кивает, опуская глаза, и Гермиона медленно, почти с благоговением, проходит в спальню. Мерлин, похоже, Энди не была в этой комнате больше двадцати лет — с самого своего побега из дома Блэков, когда она сбежала с Тедом, бросив все. Гермиона замирает на пороге, прижимая руку к груди. Комната освещается лунным светом, который падает из открытого окна — тяжелые бархатные шторы раздвинуты, и ночное небо заливает все серебристым сиянием, рисуя причудливые тени на полу и стенах. На большой кровати с балдахином лежит гора подушек, на письменном столе — стопка книг и каких-то учебников, кажется, с последнего года обучения в Хогвартсе. Гермиона с болью понимает, что Энди, когда уходила, не забрала с собой ничего. Грейнджер приоткрывает шкаф — дверца скрипит — и проводит рукой по платьям Андромеды, висящим на плечиках в строгом порядке. Тяжелые шелка, легкие шифоны, шерстяные юбки. Она носила их, когда была совсем юной, задолго до того, как стала женой Теда и матерью Нимфадоры. Гермиона замечает глубоко в шкафу, за платьями, спрятанного плюшевого медведя — маленького, потертого, с оторванной лапой, которая пришита неровными стежками. Он выглядит довольно потрепанным и старым, но искренне любимым — его тельце вытерто до дыр, а швы кое-где разошлись. Маленькие глазки-бусинки блестят в тусклом свете луны, и Гермионе кажется, что они смотрят на нее с укором. Сердце екает, и глаза начинает неприятно щипать — девушка может представить, как маленькая Энди обнимала медвежонка ночами, доверяя этой игрушке все свои детские тайны, страхи и мечты. Грейнджер осторожно закрывает шкаф — почти беззвучно, боясь нарушить покой этой комнаты, — и подходит к туалетному столику с большим зеркалом, рассматривая разбросанную косметику, украшения, щетки для волос. Гермиона внимательно разглядывает каждую деталь — баночки с кремами, флаконы с духами, расчески, серебряные серьги, забытые на столе. Ей кажется, что спальня Андромеды выглядит так, будто ее никто не трогал с момента исчезновения хозяйки — как музей, как крик о том, что ее здесь ждут. Как будто семья все это время ждала, что Энди передумает и вернется, что это был просто каприз, просто глупая выходка, и она одумается и придет домой. Но Энди не вернулась. Ни тогда, ни потом. Никогда. Внимание Гермионы привлекает рамка с фотографией. Две кудрявые юные ведьмы, похожие друг на друга, словно две капли воды — те же темные кудри, те же острые скулы, те же изгибы бровей, — беззаботно смеются в вечном цикле колдографии. Они наклоняются, и каждая, синхронно, целует в обе щеки свою младшую сестренку — маленькую, хрупкую, с золотистыми волосами, — заставляя ту смущенно и счастливо ежиться от переизбытка сестринской любви. Пылинки летнего солнца танцуют в луче света, пойманном колдографией, а краешек мантии одной из сестер трепещет от невидимого ветерка, который дул в тот самый миг десятки лет назад. Сердце Грейнджер пропускает один удар — она уже видела этот снимок в доме у Андромеды, но там он казался далеким и выцветшим, словно фотография с чужой жизни. Здесь же магия была ярче, живее, словно сам кадр хранил больше чувств. Завороженная, Грейнджер медленно проводит указательным пальцем по холодному стеклу рамки, чувствуя, как под пальцем бегут секунды чужого прошлого. Юная Беллатрикс, та самая, что только что смеялась — беззаботно, молодо, почти невинно, — вдруг отрывает взгляд от сестер. Ее живые, еще не отравленные фанатичной ненавистью и безумием глаза, полные любопытства и какой-то детской озорной хитрости, встречаются со взглядом Гермионы сквозь время. Игриво, почти по-дружески, она показывает ей язык — коротко, насмешливо, — а потом снова растворяется в петле вечного момента, возвращаясь к поцелуям и объятиям. Кажется, ведьме тут около пятнадцати лет. Обычный подросток, каких тысячи. В какой момент все прошло не так? Когда она свернула не туда, выбрала не ту дорогу, поверила не тем людям? Будет ли у нее возможность это узнать? И захочет ли она вообще знать? Грейнджер со вздохом ставит рамку на место, уже ощущая, что за ней следят. Запах знакомых духов проникает в ноздри. Она переводит взгляд в зеркало, встречаясь в отражении с ониксовыми глазами, горящими в полутьме. Как и ожидалось, хозяйка дома стоит прямо за ее спиной, скрестив руки на груди, и смотрит на нее с выражением, которое трудно прочитать. — Что ты здесь делаешь? — Голос ведьмы звучит подозрительно глухо. — Попросила Пинки устроить мне экскурсию по поместью, — отвечает Гермиона, не сводя глаз с зеркального отражения Лестрейндж. — Ты могла бы не подкрадываться, словно дементор? Это нервирует. — Твое любопытство может дорого тебе обойтись, — бросает Беллатрикс, делая несколько шагов назад и давая Грейнджер возможность развернуться. Гермиона поворачивается к ведьме лицом. Лунный свет очерчивает ее силуэт и придает профилю Беллатрикс еще большую красоту. Мерлин, ну почему она… такая? Это будет очень непросто для Гермионы. Лестрейндж смотрит на девушку нечитаемым взглядом, слегка приподнимая бровь. Грейнджер чувствует себя пойманной за разглядыванием чего-то очень личного. Хотя, если вспомнить, Беллатрикс вела себя точно также в ее доме. — Не понимаешь намеков? Тебе пора отсюда, грязнокровка, — Лестрейндж поворачивается к ней спиной, указывая на дверь, и ее халат развевается, обнажая лодыжки. Грейнджер медлит, переминаясь с ноги на ногу, и чувствует, как внутри нарастает напряжение. Она точно знает, что пожалеет о своих словах — так бывает всегда, когда она не может сдержаться и лезет туда, куда не просят. Но молчать кажется просто невыносимым. — Энди скучает по тебе, — выпаливает Гермиона в спину Беллатрикс, и голос ее звучит громче, чем она планировала. Она замечает, как каменеют плечи темной ведьмы — мгновенно, и в комнате повисает такая тишина, что слышно, как бьются два сердца. — Что ты сказала? — В один момент Лестрейндж оказывается рядом с девушкой, и Гермиона не понимает, как она переместилась так быстро. Беллатрикс хватает ее за горло и вжимает в стену комнаты, так что голова ударяется о деревянную панель. Гермиона шипит от боли, и на секунду перед глазами плывут звезды. — Ты нихрена не знаешь о моей чертовой сестре, — рычит Беллатрикс, и ее черные глаза становятся еще чернее. Грейнджер хватает ее за запястье, пытаясь ослабить давление и сглотнуть. Гермиона знает, что ей не следовало вообще начинать этот разговор — стоило промолчать, уйти, сохранить дистанцию, — но доводить темную ведьму до бешенства, когда она ничего не может сделать из-за обета, стало для нее чем-то вроде наркотика. Запретного, опасного, пьянящего. Гермиона Грейнджер — адреналиновая наркоманка. Так и напишут на ее надгробии. — Ошибаешься, — выдавливает Гермиона, все еще удерживая запястье Лестрейндж, и чувствует, как слова царапают горло. — Я хорошо знаю Энди. Я жила с ней несколько лет, когда мои родители… — Ничего удивительного. У нее всегда была тяга к грязнокровным отбросам вроде тебя, — перебивает темная ведьма, сильнее впиваясь в горло Гермионы и заставляя ее морщиться, — настолько сильная, что она предала семью. Кажется, тяга к грязнокровкам есть не только у Андромеды. Но мы не будем обсуждать это прямо сейчас, правда? — Выбирать того, кого любишь — это не предательство, — хрипло спорит Грейнджер, и ее голос срывается на кашель. — Энди счастлива с Тедом. — Энди совершила ошибку, за которую пришлось дорого заплатить другим людям, — с ненавистью выплевывает Беллатрикс, продолжая удерживать Гермиону, — ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Вы были детьми, — упрямо продолжает Грейнджер, не узнавая свой охрипший, почти чужой голос. — Она… Энди любит тебя, даже после… всего. Она никогда не переставала. Глаза Беллатрикс стекленеют, и Гермиона понимает, что она перешла грань. Девушка видит что-то похожее на горечь и проблеск боли во взоре темной ведьмы, который теперь обращен куда-то сквозь нее, в прошлое, в то, что нельзя изменить. Гермиона бросает короткий взгляд на губы Беллатрикс — полные, кроваво-красные, приоткрытые в почти беззвучном крике, — делая рваный вдох, когда хватка на горле слегка ослабевает. Лестрейндж смотрит на нее долгую секунду — и разжимает пальцы, отступая на шаг. Она быстрым шагом покидает комнату, не оглядываясь, и ее халат развевается за ней, как черное знамя поражения. Гермиона остается на полу, хватая ртом воздух, и чувствует, как кожу на горле саднит, а ребра ноют от напряжения. Девушка откашливается и опирается на руки, чтобы подняться — ноги дрожат и почти не слушаются. Вообще-то, ей пора прекращать злить Лестрейндж, если она надеется использовать ведьму в своих целях. Но каждый раз, когда она видит эту женщину, что-то внутри заставляет ее идти напролом, не думая о последствиях. Грейнджер покидает комнату Андромеды — закрывая за собой дверь с тихим щелчком, почти прощаясь с призраками прошлого, — и возвращается в свою спальню, блуждая в коридорах поместья, которые кажутся еще более темными и запутанными, чем прежде. Гермиона решает отложить поход в библиотеку Блэков до завтрашнего дня — у нее ужасно болит голова, и каждое движение дается с трудом. Вместо этого ведьма сворачивается на огромной кровати, подтягивает колени к груди и думает, что же означают слова Беллатрикс об ошибке, за которую пришлось платить другим, и стоит ли попробовать расспросить об этом Андромеду. Девушка уже почти проваливается в сон, когда чувствует легкое прикосновение к плечу. Гермиона резко открывает глаза — всего лишь Пинки. Она не слышала, как эльф появился. — Мисс Грейнджер, — пищит домовик, — ужин готов. Гермиона садится на кровати, устало потирая глаза, и чувствует, как голова гудит. Желудок отзывается печальным урчанием — она не ела с самого утра, — и хотя у нее совсем нет аппетита, поесть все же придется. Внезапная мысль о том, что ей придется сидеть за одним столом с Беллатрикс после недавней стычки, заставляет Гермиону окончательно проснуться. — Пинки, а твоя хоз… миссис Лестрейндж будет ужинать вместе со мной? — осторожно спрашивает девушка. — О, нет, — эльф широко распахивает глаза и начинает вытирать лоб дрожащей рукой, словно сама мысль о совместном ужине приводит его в ужас. — Миссис Лестрейндж предпочитает ужинать одна. Мисс Грейнджер может просто спуститься в столовую — там все накрыто для нее. — Спасибо, — Гермиона поднимается на ноги, чувствуя, как волна облегчения прокатывается по телу — она явно не готова к еще одной схватке с Беллатрикс, особенно после того, что произошло в комнате Андромеды. — Пинки, ты можешь называть меня просто Гермионой. — Молодая мисс очень добра к Пинки, — эльф падает на пол с глухим стуком и начинает биться головой в поклоне, прежде чем исчезнуть с тихим хлопком, оставив Гермиону одну. Гермиона тихо стонет, выходя из комнаты и направляясь в столовую. Ей никогда не привыкнуть к такому поведению эльфов, и это, кажется, единственное, что не изменится никогда.

***

После ужина Грейнджер возвращается в спальню, на ходу расстегивая непослушные пуговицы. Она достает свой блокнот с записями — помятый, исписанный с обеих сторон, — чтобы привести мысли в порядок, систематизировать то, что узнала за сегодня. Завтра она собирается встать пораньше и начать изучение библиотеки Блэков — огромного, многовекового собрания книг по темной магии, ритуалам и семейной истории. Сердце Гермионы восторженно трепещет от осознания, сколько знаний хранится в этих книгах, доступа к которым долгое время не было ни у кого, кроме чистокровного семейства. Она чувствует себя археологом, который нашел нетронутую гробницу. Девушка задумчиво покусывает кончик карандаша, размышляя, сможет ли Пинки помочь ей разобраться в библиотеке — ведь он знает этот дом лучше всех, — или все-таки придется обратиться к Беллатрикс. Интересно, читала ли темная ведьма что-то из этих книг? Или для нее они были просто семейным наследием, пыльным и ненужным? Гермиона ловит себя на мысли, что ровным счетом ничего не знает о прошлом Лестрейндж — как она училась в Хогвартсе, почему так возненавидела магглорожденных и зачем примкнула к Волан-де-Морту, разорвав связи с семьей. Беллатрикс Лестрейндж — сплошная чертова загадка, которую Грейнджер придется разгадать, если она хочет понять, кому на самом деле доверяет. Любые привычные ей приемы — недосказанность, давление, игра на чувствах или подмена мотивации — с Беллатрикс попросту не сработают. Темная ведьма слишком хорошо чувствует фальшь, слишком много лет прожила во лжи, чтобы позволить кому-то дергать себя за ниточки. Любая попытка солгать или манипулировать ею закончится либо вспышкой ярости, либо холодным презрением, что, пожалуй, даже хуже. Беллатрикс Лестрейндж не та, кого можно взять хитростью, и уж точно не та, кого можно переиграть словами. Девушке придется заслужить уважение и признание темной ведьмы — Гермиона хочет, чтобы на нее смотрели как на равную, как на ту, кто достоин стоять рядом. Она справится. Она докажет, что магглорожденные волшебники ничуть не хуже чистокровных. Горячий душ смывает с кожи липкое напряжение дня — вода обжигает, пар заполняет просторную ванную, и Гермиона стоит под струями, пока пальцы не сморщиваются. Долго стоит, позволяя пару заполнить просторную ванную, а потом медленно переодевается в пижаму, чувствуя, как усталость наконец берет свое. Огромная кровать оказывается куда менее гостеприимной, чем выглядела со стороны: матрас слишком мягкий — она проваливается в него, как в болото, — а подушки — непривычно высокие, и шея затекает. Грейнджер ворочается, пытаясь найти удобное положение, и прислушивается к дому — его тихим скрипам, глухим ударам где-то в стенах, и далекому завыванию ветра за окнами. Старый особняк дышит и живет своей собственной жизнью, словно древнее чудовище из сказки. Сон подкрадывается незаметно, утягивая Гермиону за собой.

***

Ей снится вода. Сначала она ощущает просто холод — такой резкий, что перехватывает дыхание, обжигающий кожу, как тысячи иголок. Затем — резкое давление на затылок, и ее лицо погружается в мутную, пахнущую железом воду. Запах металла забивает ноздри, и где-то на периферии сознания мелькает мысль: это кровь. Кто-то держит ее с жестокой, методичной уверенностью, не давая подняться, не давая вздохнуть. Гермиона дергается, упирается ладонями в скользкий камень — но воздуха нет, и легкие уже начинают жечь, требуя вдоха. Она инстинктивно открывает рот, и вода устремляется внутрь. Жидкость проникает в горло и вызывает судорожный кашель, который тут же захлебывается под водой, превращаясь в беззвучные конвульсии. Ее ногти исступленно царапают дно ванной, оставляя кровавые следы на гладкой поверхности. Темные пятна расползаются перед глазами, мир сужается до боли и паники, до единственного желания — вдохнуть, — во рту отчетливо ощущается вкус железа, и Гермиона чувствует, как ее выворачивает наизнанку. В этот момент ее резко тянут вверх за волосы, и кожа головы вспыхивает огнем — кажется, что ее скальп вот-вот отделится от черепа. Гермиона плюется водой и жадно хватает воздух, давится им, задыхаясь уже иначе, чувствуя, как что-то рвется внутри груди. Она кашляет, хрипит, слезы и вода текут по лицу. В глазах лопаются сосуды, и зрение плывет. Ее грубо бросают на холодный пол, и она съеживается, обхватывая себя руками, дрожа всем телом и беззвучно молясь, чтобы это просто закончилось. Внезапной вспышкой прилетает удар — пинок в бок, тяжелый ботинок, от которого воздух снова выбивает из легких, а ребра взрываются от боли, и она чувствует, как что-то хрустит внутри. Над ней раздается грубый мужской голос, полный злобы и презрения: — Ты заплатишь за то, что ты сделала, мерзкая сука, — по спине Грейнджер пробегает дрожь. Гермиона толком не успевает осмыслить услышанное, потому что жесткие пальцы снова впиваются в волосы, тянут вверх, и мир переворачивается. Ее снова окунают в воду, на этот раз еще сильнее и глубже, не оставляя ни единого шанса на освобождение. Холод пробирает до костей, грудь сжимается в болезненном спазме, тело бьется в конвульсиях, а сознание начинает ускользать, как песок сквозь пальцы. Когда ее в очередной раз вытаскивают на воздух, у девушки едва получается откашляться от воды — силы кончаются, легкие отказываются работать. Сил хватает лишь на пару рваных вдохов, и Гермиона чувствует, как мир начинает гаснуть. Она снова скрючивается на холодном полу, ожидая очередного удара, но он не приходит. Сквозь пульсирующую боль, сквозь звон в ушах, она открывает глаза и замечает грязную серую ткань на своем теле — грубую, колючую, пахнущую потом и затхлостью. Девушка понимает, что одета в тюремную робу — такую же, как на пожирателях смерти в Азкабане, — и видит тяжелые кандалы на своих руках, железо натирает запястья до крови. Пользуясь короткой передышкой, ведьма осторожно осматривается, все еще лежа на полу, боясь пошевелиться. Вокруг — голые стены из серого камня, облупившаяся плитка на полу, на которой видны застарелые пятна, одинокий, мерцающий тусклый свет магического шара под потолком, который то вспыхивает, то гаснет, отбрасывая рваные тени. Гермиона может поклясться, что никогда не была в этом месте. Никогда. Дыхание снова перехватывает, когда взгляд натыкается на тяжелые ботинки, стоящие на каменном полу рядом с ее лицом. Слишком четкие, слишком осязаемые. Они сделаны из толстой, как панцирь, драконьей кожи, темной и испещренной естественным узором чешуек. Каждый ботинок отблескивает тусклым светом, словно мокрый камень. Они отполированы до зеркального, почти неприличного блеска, в котором можно разглядеть искаженное отражение ее собственного бледного лица на полу. Внезапно Грейнджер понимает — это не ее кошмар. Осознание бьет сильнее любого удара, пронзает сознание, как молния: она видит чужую память, чужой страх, чужую боль. И этот страх, эта боль принадлежат Беллатрикс. Девушка с криком просыпается, резко садясь в постели и жадно втягивая воздух, пока сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди, разорвав ребра. Простыни на кровати сбиты в ком, а пижама липнет к мокрой от пота коже, которая горит, как в огне. Несколько долгих секунд Гермиона убеждает себя, что это был всего лишь сон, что она в безопасности, в спальне дома Блэков, а не на холодном полу тюремной ванной комнаты. И тут ее накрывает новая мысль — тяжелая, словно груда камней. Беллатрикс, скорее всего, до сих пор там, запертая в собственном кошмаре, из которого нет выхода. Гермиона перемещается на край кровати и опускает ноги на прохладный ворс ковра, который приятно холодит ступни. Девушка сжимает в пальцах палочку — дерево нагревается от ее тепла, как будто откликается — и колеблется лишь мгновение. Разум шепчет, что это безумие, что она рискует собой и, возможно, своей жизнью, что Беллатрикс может проснуться и убить ее. Но что-то более упрямое внутри не дает остаться на месте. Грейнджер выдыхает — шумно, прерывисто — и выходит в коридор. Каждый шаг отдается тревогой — правильно ли она делает и не поздно ли повернуть назад? Но Гермиона уже знает, что не сможет от этого отвернуться. Она никогда не умела отворачиваться. Ноги сами ведут ее в нужном направлении. Дверь оказывается незапертой. Спальня Беллатрикс утопает в сумраке, густом и тяжелом, будто ночь здесь плотнее, чем в остальном доме. Свет от луны едва пробивается сквозь тяжелые шторы, оставляя на полу и стенах размытые серебристые пятна. Гермиона останавливается на пороге, не решаясь сделать шаг, и несколько секунд просто смотрит. Лестрейндж мечется по постели, сбивая простыни, дергаясь так, словно ее кто-то тянет назад каждый раз, когда она пытается освободиться от своего кошмара. Из ее груди вырываются сдавленные стоны, больше похожие на хрипы умирающего зверя, а пальцы судорожно сжимаются, комкая ткань покрывала, так что слышно, как рвется тонкий шелк. Под сомкнутыми веками беспокойно бегают глазные яблоки — быстро, хаотично, как у человека в глубокой агонии. От этого движения ее лицо кажется чужим, искаженным, почти незнакомым, лишенным привычной маски жестокости и превосходства. Гермиону накрывает странное липкое чувство — смесь тревоги и неловкости, будто она стала свидетелем чего-то слишком личного, чего-то, что ей видеть не позволено. Лицо Беллатрикс сейчас лишено привычной резкости, на нем нет ни высокомерия, ни ярости — только напряжение и боль, застывшие в каждой морщинке, в каждом изгибе губ. Эта уязвимость режет взгляд сильнее, чем любая исходящая от ведьмы угроза, заставляет сердце сжиматься от неожиданной жалости. На мгновение девушка ловит себя на мысли, что никогда прежде не видела Лестрейндж такой беззащитной, без возможности ударить первой. Девушка делает шаг, потом еще один, стараясь не шуметь, хотя разум подсказывает, что Беллатрикс сейчас не услышит даже самый громкий крик. Гермиона садится на край кровати, чувствуя, как матрас слегка проседает под весом ее тела, и вздрагивает, когда темная ведьма резко дергается во сне. Сердце колотится слишком быстро, ладони становятся влажными. Грейнджер медлит, прежде чем протянуть руку — мгновение, другое, третье, — и когда наконец касается Беллатрикс, делает это почти невесомо, боясь разбудить. Спутанные темные пряди липнут к влажному от пота лицу, и Гермиона осторожно убирает их назад, проводя пальцами по виску и щеке темной ведьмы — кожа под пальцами горячая, лихорадочная, а мышцы напряжены, как струны. Дыхание Лестрейндж глухое и прерывистое, со всхлипами и хрипами. Этот простой жест вдруг кажется девушке куда более интимным, чем она ожидала, — кажется, что она переступает какую-то невидимую границу, которую не должна была переступать. Грейнджер с трудом сглатывает, стараясь не думать о том, как близко сейчас находится. Слишком близко. Будить ведьму сейчас бесполезно — поэтому Гермиона пытается проникнуть в сон Беллатрикс с помощью легилименции. Девушка закрывает глаза, произнося заклинание, концентрируется на дыхании и позволяет сознанию потянуться вперед — мягко и осторожно, как она делала сотни раз прежде. Гермиона готовится к сопротивлению, к агрессивным ментальным ловушкам и барьерам, которыми Беллатрикс наверняка бы окружила свой разум в обычном состоянии. Но вместо этого ее встречает звенящая пустота — никакой защиты, никакого отпора. Гермиона понимает: ведьма настолько измучена этим кошмаром, что даже подсознательно не может обороняться. Это плохой знак. Чужой сон раскрывается перед Гермионой, как сцена театра, — и теперь она смотрит на все происходящее со стороны, как зритель в первом ряду. Маленькая тюремная ванная, облупившиеся стены, грязный свет, в котором все выглядит еще более гротескным, еще более уродливым. Мужчина в темной мантии двигается спокойно и размеренно, словно выполняет рутинную работу, в которой нет ничего необычного — просто еще один сеанс пыток, еще один день в Азкабане. Его лицо скрыто маской — той самой, которую она видела в особняке Джейн, — и от этого он кажется не человеком, а функцией, орудием боли, инструментом наказания. Маска сползает, и Гермиона видит, что лицо мучителя принадлежит Грейвсу. Он грубо держит Беллатрикс под водой, — и та бьется, бессильно захлебываясь в мутной жидкости, царапает его руки, но он не отпускает. Грейнджер снова физически ощущает чужой животный страх и отчаяние — они захлестывают ее, как волна, сбивая с ног. Нет. Хватит! В груди у Гермионы вспыхивает ярость — чистая, белая, холодная и почти ослепляющая, которая обжигает изнутри, застилает глаза красной пеленой. Она перетекает в палочку, скапливаясь на кончике пульсирующим шаром энергии, готовым вырваться. Теперь Грейнджер готова выпустить наружу свою темную сторону — ту, которую она так долго прятала, ту, которую боялась показать даже себе. Она не анализирует и не сомневается, направляя в сторону мучителя мощное Редукто. Сон вздрагивает, будто ткань реальности рвется под напором чужой магии, и мужчина с криком — коротким, отрывистым, полным удивления — разлетается на мелкие частицы, исчезая без следа, как будто его и не было. Гермиона бросается к Беллатрикс и вытаскивает ее из ванной, ощущая под пальцами дрожащее тело ведьмы. Она опускается на колени, поддерживает Лестрейндж за плечи, прижимает к себе, чувствуя, как та тяжело и прерывисто дышит, откашливая воду, которая течет по подбородку. Глаза Беллатрикс закрыты, и Гермионе кажется, что ведьма наконец потеряла сознание — ее тело легко поддается, словно лишенное всех сил, голова падает на плечо Гермионы, и она чувствует ее дыхание на своей шее — горячее, прерывистое, живое. Может, это и хорошо. Так Беллатрикс не узнает, что Грейнджер была здесь. Девушка шепчет что-то бессвязное, успокаивающее, неуверенная, слышит ли ее хоть кто-нибудь. Она сжимает темную ведьму крепче и сидит на холодном полу, пока дыхание постепенно не выравнивается, а напряжение и ярость не начинают отступать. Похоже, у нее получилось разрушить этот цикличный кошмар. Остается только надеяться, что он не вернется вновь. Гермиона осторожно отпускает Беллатрикс и поднимается, окидывая взглядом ванную комнату из сна. Девушка задерживает взгляд на застаревших пятнах крови, въевшихся в старый кафель — темно-коричневых, почти черных, которые не смыть никакой магией. Теперь она знает, что происходило за стенами Азкабана. Она знает, что Найджел Грейвс пытал Лестрейндж. И что это именно он был тем пожирателем в маске, который был в доме Виктора в ту ночь — его голос, его фигура, его жестокость. Девушка вскидывает палочку и произносит заклинание, осторожно покидая чужой сон, стараясь не потревожить его обрывки. Реальность возвращается медленно, будто нехотя. Беллатрикс лежит в постели и дышит почти спокойно — ровно, глубоко, — ее лицо расслаблено, губы слегка приоткрыты, веки сомкнуты без привычного напряжения. Ничего больше не выдает пережитого ужаса. Гермиона еще несколько минут сидит рядом, рассматривая ее лицо в скудном лунном свете, пытаясь совместить этот образ — спокойный, почти невинный — со знакомой ей темной ведьмой, которая пыталась ее убить. — Почему ты никому не сказала?.. — тихо шепчет девушка. Потом она встает, отступает на шаг и тихо выходит из спальни, прикрывая за собой дверь. Оказавшись снаружи, Гермиона сползает по стене, опускаясь на корточки, и прячет лицо в коленях. Она ощущает странную, густую тишину — дом Блэков все еще тяжело дышит, но этой ночью в нем стало немного меньше боли. Грейнджер возвращается мыслями к кошмару Беллатрикс и вновь ощущает прилив гнева. Она крепче сжимает палочку в руке, до боли впиваясь ногтями в ладони. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыши, Гермиона Грейнджер, дыши. Она и многие другие люди пожертвовали своим детством, здоровьем и даже жизнью, чтобы освободить мир от Волан-Де-Морта и попытаться изменить магическое общество. Избавиться от предрассудков, ненужной жестокости и устаревших традиций, которые калечили поколения. И пока они тешили себя иллюзией, что хоть что-то получилось, что мир стал лучше, где-то в стенах Азкабана пытали людей. На самом деле они не изменили ничего. Злые слезы подступают к глазам. Гермионе хочется кричать, хочется немедленно рассказать обо всем Гарри, поднять на уши все министерство и даже чертову Риту Скитер, которая напишет самую отвратительную желтушную статью про Грейвса. Но нельзя. Не сейчас. Ноги Грейнджер несут ее в единственное место, где она может выпустить пар — туда, где никто не услышит, не увидит, не осудит. Почти не чувствуя холода — пижама слишком тонкая, а коридоры слишком холодные, — девушка спускается по каменным ступеням вниз, в подвал, и толкает тяжелые двери дуэльного зала. Тяжелые двери поддаются с трудом, скрипят, как будто их не открывали годами. Гермиона находит глазами старый тренировочный манекен — пыльный, потрескавшийся, с отбитой рукой, — и сосредотачивает на нем свою энергию, представляя на месте бездушной куклы Найджела Грейвса. Из ее палочки одно за другим вылетают мощные заклинания, которые искрятся в воздухе и оставляют глубокие отметины на манекене и стенах. Грейнджер не позволяет себе ни секунды передышки. Заклинания срываются с кончика палочки резко, зло, будто каждое из них несет на себе отпечаток того, что она только что увидела и почувствовала. Вспышки света режут полумрак зала, отражаясь от каменных стен, и воздух наполняется гулким эхом ударов, каждый из которых отдается в груди. Она бьет точно, без колебаний, вкладывая в движения рук и корпуса всю накопленную ярость, и каждый ее мускул работает на пределе. Тонкая пижама совсем не спасает от влажного, пробирающего до костей холода старого дома, но Гермиона его попросту не замечает. Он где-то там, за пределами огненного шара, в который сжалось ее тело. Весь мир сузился до жгучего клубка в груди, рвущегося наружу. Сейчас существует только этот жар, разливающийся под кожей, пульсирующий в висках и сжимающий горло. Только дикое, свинцовое напряжение в каждой мышце, готовое взорваться движением. Только бешеный, глухой стук собственного сердца, заглушающий шепот рассудка и звуки старого дома. В ней рвется на свободу не просто злость — рвется чувство беспомощности, страх, отчаяние. И она крушит их вдребезги, превращая в пыль и дым, с каждым новым, все более сокрушительным проклятием. Она меняет заклинания одно за другим, позволяя себе выйти за привычные рамки, использовать то, что обычно прячет глубоко внутри. Иногда что-то темное проскальзывает в ее магии — отблеск, тень, — и Грейнджер не отшатывается. На краткий миг Гермиона ощущает это пугающее, мрачное удовольствие от силы, от осознания, что магия подчиняется ей безоговорочно, что она может крушить, ломать, уничтожать. Где-то на краю сознания пульсирует мысль: Беллатрикс Лестрейндж, при всем своем презрении к магглорожденным, не заслуживала того, что с ней делал Грейвс. Такого не заслуживает никто. Грейнджер не может остановиться. Или не хочет? Вряд ли это сейчас имеет значение. Ярость находит выход в резком, почти инстинктивном движении палочки, и слова срываются с губ прежде, чем Гермиона успевает их осмыслить. Адское пламя вспыхивает с ревом, от которого закладывает уши и звенит в голове, и сразу же начинает пожирать тренировочный манекен, превращая дерево в уголь и пепел, обволакивая его, как живая, голодная тварь. Огненный круг смыкается вокруг девушки, высокие языки пламени лижут воздух с жадным шипением, искры летят во все стороны, и зал наполняется удушливым запахом дыма, который щиплет глаза и дерет горло. Гермиона делает шаг назад и в этот момент понимает, что зашла слишком далеко, позволив гневу взять верх над разумом. Снова. Сердце ухает куда-то вниз, и она резко вскидывает палочку, выкрикивая Агументи. Потоки воды тяжело обрушиваются на пламя, шипение разносится под сводами зала, облако пара заволакивает все вокруг, и огонь гаснет так же внезапно, как появился, оставляя после себя только запах гари и сырости. Грейнджер оглядывает масштаб разрушений. Пол и стены в копоти, воздух тяжелый и дымный, а на месте манекена — только горстка пепла и обугленная металлическая подставка. Все кончено. Остатки обугленного манекена смотрят на нее с немым укором. На полу остается только копоть и лужи грязной воды, которые тускло поблескивают в лунном свете, просачивающемся сквозь запыленные окна. Ты опять устроила бардак. И ты сама — настоящий бардак, Гермиона, как бы сильно не старалась доказать обратное. Может, ты не так уж сильно и отличаешься от Беллатрикс Лестрейндж? Обессиленная, дрожащая от усталости и опустошения, Гермиона выдыхает и медленно покидает дуэльный зал, ощущая, что запах дыма въелся в волосы и одежду. Поднявшись в спальню — ступеньки кажутся бесконечными, а ноги подкашиваются, — девушка роется в своей сумке дрожащими руками, достает флакон с зельем без сновидений и выпивает его почти залпом, не чувствуя вкуса. Этой ночью ей было достаточно чужих кошмаров. Она не хочет видеть еще и свои собственные. Гермиона бросает короткий взгляд в зеркало — на нее смотрит взъерошенная ведьма с резко очерченными скулами и тяжелым взглядом, с покрасневшими глазами и бледной, как мел, кожей. Из правой ноздри течет тонкая струйка крови — девушка машинально вытирает ее тыльной стороной ладони, оставляя на лице красную полосу. Загнанное в угол животное, готовое бороться за свою жизнь до конца, готовое рвать и кусать, если его тронут. Грейнджер почти не узнает себя. Девушка падает на кровать, не раздеваясь, и ее сознание проваливается в пустоту глубоко и без остатка, оставляя позади эту ночь и все, что она успела забрать.

***

Гермиона сидит на старом раскидистом дубу, устроившись на толстой ветке так, будто делала это сотни раз. Внизу тянется лес — густой, почти первобытный, наполненный влажным запахом земли, хвои и прелых листьев. Где-то хрустит сломанная ветка, вдалеке кричит ночная птица, и эти звуки действуют на нервы странно умиротворяюще, словно мир живет своей жизнью и не собирается останавливаться из-за ее срыва. Чувство вины замирает в груди тяжелым камнем — холодным, гладким, который нельзя выкинуть. Девушка сжимает пальцы на ветке, чувствуя, как ногти впиваются в кору, и злится на себя за вспышку ярости. Она слишком хорошо знает, что подобные приступы — роскошь, которую она не может себе позволить. Особенно сейчас, когда на кону так много. Лес будто впитывает ее эмоции, сумерки сгущаются между стволами деревьев, превращаясь в густую, почти осязаемую мглу. В голове крутится одно и то же — ей нельзя ошибаться, потому что цена ошибки всегда оказывается выше именно для нее. — У меня было предчувствие, что я найду тебя здесь, — знакомый голос прерывает ее добровольное одиночество, и Гермиона вздрагивает от неожиданности. — Угу. — Гермиона кивает, не разжимая рта, и еще крепче вцепляется в ветку дерева, словно та может удержать не только ее тело, но и рассыпающееся самообладание. — Не хочешь объяснить, что это было? — Ты прекрасно знаешь, что не хочу, — она смотрит на нарушителя спокойствия сверху вниз, думая, насколько невежливо будет запустить в него проклятием. — У тебя проблемы с управлением гневом? — голос звучит спокойно, без осуждения. — У меня нет никаких проблем, — отвечает Гермиона, и ее голос звучит резче, чем она планировала. — Ты прошла войну, Гермиона. У всех нас есть проблемы. — Что-то не припоминаю, чтобы видела тебя на приеме у психотерапевта, — огрызается Грейнджер, бросая злобный взгляд вниз, который, впрочем, не достигает цели. — Я — это совсем другая история, — печально вздыхает голос. — К тому же, я пока что не крушу все вокруг. Что-то снова случилось на работе? Ты расскажешь? Или мы так и будем играть в молчанку? Гермиона упрямо молчит, переводя взгляд на закатное солнце, которое красит верхушки деревьев в ярко-алый цвет — цвета крови, цвета заката, цвета ее ярости. В воздухе висит вечерняя прохлада, листья тихо шуршат под легким ветром, а где-то внизу возится мелкое зверье, не подозревающее ни о войнах, ни о министерских интригах. — Я же сказала, что все в порядке, — раздраженно выдыхает она, хотя прекрасно знает, насколько жалко это звучит. — В порядке? Ты сожгла мой чертов сарай! — В голосе отчетливо прорываются нотки возмущения. Гермиона продолжает молчать, уставившись в одну точку на горизонте, где закат встречается с землей, и тогда голос добавляет чуть более спокойно, но все так же упрямо: — Я не уйду отсюда, Грейнджер, пока ты мне все не расскажешь. Учти, времени у меня предостаточно, а вот тебе завтра с утра идти в министерство, и я сильно сомневаюсь, что ты планируешь заявиться туда с таким лицом. Она закрывает глаза и медленно выдыхает, позволяя напряжению немного ослабнуть. Девушка знает, что он не уйдет. Он никогда не уходит. — Меня назвали грязнокровкой, которая получила место в министерстве за дружбу с Гарри Поттером, — наконец глухо говорит Гермиона, не глядя вниз. — Снова. Пара других стажеров, Теодор Кроули и Мартин Флинт. Они решили, что я не слышу. Я думала… — голос девушки слегка дрожит, и это злит ее еще сильнее, — я правда думала, что после войны станет легче. Что победа что-то докажет. Что всем станет ясно — магглорожденные ничуть не хуже других волшебников. А вместо этого все либо притворяются, либо открыто ненавидят таких, как я, еще сильнее. Иногда мне кажется, что все стало только хуже. Некоторое время ее слова висят в тишине, нарушаемой только глухими звуками леса — шелестом листьев, птичьими криками, шорохом мелких зверей в подлеске. Ее оппонент тяжело вздыхает где-то внизу. — Ты не права. То, что вы сделали, значит куда больше, чем кажется. Просто нужно время. И да, тебе всегда будет сложнее — потому что ты девушка, потому что ты магглорожденная, и особенно потому что ты подруга этого несносного мальчишки с дурацким шрамом на лбу. — Голос делает короткую паузу, а потом продолжает: — Это несправедливо, но в жизни вообще нет справедливости — так уж сложилось, Грейнджер. И идиотов, которые прятались за чужими спинами, пока ты теряла друзей и рисковала жизнью, будет еще очень много. Гермиона шмыгает носом, вытирая непрошенную слезу, и смотрит на свои пальцы, которые все еще дрожат. Она знает, что ее друг, собеседник, ментор, а временами — собутыльник и настоящая заноза в заднице — бесконечно прав. Но от этого едва ли становится легче. — Что мне делать с этим? — голос ее звучит тихо, почти по-детски. — Я не знаю, что будет, если я снова потеряю контроль. — Ты должна научиться правильно выпускать свой гнев. Превращать его в чистую энергию, которую ты сможешь использовать для чего-то полезного. Например, для защиты, а не для разрушения. Девушка прячет лицо в ладонях, чувствуя, как горячие слезы текут между пальцами. Ее голос звучит неожиданно хрипло, срываясь на шепот: — Я чудовище. Ее собеседник снова тяжело вздыхает, опираясь на ствол дерева, и Гермиона слышит, как он потирает переносицу — жест, который она знает очень хорошо. Похоже, этот разговор начинает его утомлять так же сильно, как и ее. — Грейнджер, ты не чудовище, и никогда им не станешь. Ты не жестока, и уж точно ни за что не сможешь причинить вред живому существу. Разве что деревянным сараям, но кто считает... Гермиона всхлипывает, и этот всхлип вырывается из груди, как сдавленный крик. Она не находит в себе сил, чтобы признаться, что уже делала это. Она уже причиняла боль живому существу. И черт возьми, если бы у нее появился шанс что-то изменить, она бы сделала это снова. И снова. И снова, не задумываясь. Голос делает паузу, словно собираясь с мыслями, и добавляет уже с привычной суховатой усмешкой, которая немного разряжает обстановку: — А теперь хватит себя жалеть. Слезай с этого дерева, ты же не чертова сова. Я научу тебя использовать Адское пламя так, чтобы ты не сожгла себя и все вокруг.