Черные ласточки

— Он топил ее в ванной, как животное, Гарри! — Гермиона почти кричит в телефонную трубку, не заботясь ни о громкости, и звук собственного голоса кажется ей чужим, искаженным яростью, которая копилась внутри Гнев снова становится почти физически осязаемым — он пульсирует где-то под кожей, сжимает грудь железными тисками и требует выхода, требует, чтобы кто-то услышал, чтобы кто-то понял, чтобы кто-то сделал хоть что-то. Перед глазами вспыхивают обрывки чужого кошмара — мутная вода, холод, страх, боль, — и руки невольно дрожат, будто она снова чувствует холодную воду на своей коже и боль от дергающих за волосы чужих пальцев, которые сжимаются все сильнее и сильнее. Гермиона безуспешно пытается успокоиться, делает глубокий вдох, потом еще один, но ничего не помогает. Она снова и снова срывается на повышенные тона в разговоре, и голос ее звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Гарри терпеливо ждет еще несколько минут, пока она выдохнется и закончит кричать, и только потом начинает: — Гермиона, ты же понимаешь, что это очень серьезные обвинения? — он делает паузу, давая ей время переварить услышанное. — Ты должна быть уверена на сто процентов, что волшебник на вечеринке, мучитель из Азкабана и Найджел Грейвс — это один и тот же человек. Мы не можем так просто взять и арестовать начальника тюрьмы на основании чужих снов. Мне нужны доказательства, Герм, и это должны быть факты, а не обрывки чужих кошмаров, которые невозможно проверить. Грейнджер молчит, до боли сжимая в руке телефонную трубку, словно та может удержать ее от нового взрыва. Она прекрасно понимает, что Гарри прав, как бы сильно ни хотелось ей услышать обратное. У нее действительно нет никаких физических доказательств. Гермиона не сможет спросить о произошедшем Беллатрикс, не выдав своего присутствия во сне темной ведьмы. К тому же она знает почти наверняка: Лестрейндж скорее захлебнется собственной гордостью, чем позволит кому бы то ни было прикоснуться к этим воспоминаниям и признать свою слабость. Мысли девушки мечутся, спорят друг с другом, и от этого внутреннего диалога становится только тяжелее. — Мне очень жаль, Гермиона, — искренне говорит Гарри после паузы, в которой слышно лишь чужое дыхание и далекие голоса в министерском коридоре, — но без доказательств или хотя бы жалобы от самой Лестрейндж мы бессильны. Прости. Я знаю, что это не те слова, которые ты хочешь слышать, но это правда. Она не находит в себе сил спорить — горло сжимается, и слова застревают где-то в груди, не в силах вырваться наружу. Гермиона заканчивает звонок резким движением, даже не попрощавшись, и раздраженно бросает мобильник на кровать, будто он лично виноват во всем происходящем. Мерлин, в какой момент все стало настолько сложно? Она просто хотела вернуть свою семью, исправить одну ошибку, совершенную в юности, когда у нее не было другого выхода, а вместо этого умудрилась оказаться в самом эпицентре очередного кошмара. Темная магия, интриги пожирателей, грязные тайны Азкабана, люди, которые так и не понесли наказание за свои поступки и продолжают творить зло. Все это снова накрывает ее с головой, как когда-то в годы войны, лишая воздуха. Гермиона проходит по комнате, бессмысленно перебирая вещи — трогает книги на полке, поправляет штору, проводит пальцем по пыльной поверхности комода, — и думает о том, как легко она позволила себе поверить, что после победы жизнь станет проще. Что все самое страшное осталось позади. Что она заслужила покой. Оказалось, что прошлое никуда не делось — оно просто ждало момента, чтобы вынырнуть снова, сменив маску, прикинувшись другом, чтобы нанести удар в спину. И теперь ей приходится распутывать этот клубок, даже не будучи уверенной, что у нее достаточно сил и права вмешиваться в чужие судьбы. Девушка останавливается у зеркала и на секунду задерживает на себе взгляд. Лицо уставшее, бледное, под глазами тени, которые не скрывают даже чары. Вид человека, который слишком долго жил в состоянии войны, даже когда пытался убедить себя, что война закончилась. Вид человека, который видел слишком много, чтобы остаться прежним. — Ты справишься, — говорит она своему отражению, почти не веря в собственные слова. — У тебя просто нет другого выбора. Чтобы не сорваться окончательно, Грейнджер садится на край кровати, закрывает глаза и заставляет себя дышать медленно и глубоко, считая вдохи и выдохи, как ее когда-то учили на курсах по управлению стрессом — занятиях, которые она когда-то считала бесполезной тратой времени. Раньше дыхательная гимнастика казалась ей бесполезной и раздражающей ерундой, и лишь спустя время, после нескольких панических атак, Гермиона смогла оценить ее по достоинству. Напряжение отступает не сразу, с каждым выдохом понемногу, но постепенно мысли перестают хаотично метаться, уступая место привычной холодной концентрации, той самой, которая помогала ей выживать в самые темные времена. Она напоминает себе, что сейчас важнее всего — разобраться с чертовым ритуалом и заполучить Арканум до того, как с ним что-то случится, до того, как пожиратели смерти используют его для своих темных целей. Пообещав себе вернуться к истории с Грейвсом позже, Гермиона спускается вниз позавтракать. Она идет по коридорам поместья осторожно, вслушиваясь в каждый звук, и внутренне готовится к возможной встрече с Лестрейндж. Однако опасения оказываются напрасными: в столовой царит тишина, а темная ведьма полностью игнорирует ее существование, предпочитая, судя по всему, вовсе не появляться. Гермиона ест почти машинально, ложка за ложкой запихивая в себя овсянку и отпивая горячий чай. Ей кажется, что аппетит покинул ее в тот самый момент, когда она впервые наткнулась на упоминание Арканума, и с тех пор не возвращался. Однако Грейнджер готова убить за чашку хорошего крепкого кофе — черного, густого, с горьковатым привкусом, который помог бы ей проснуться и собраться с мыслями. К сожалению, эльфы в поместье Блэков подают только чай или огневиски, и выбор этот кажется ей издевательским. Девушка обещает себе, что обязательно разберется с этой проблемой. Может быть, ей стоит перевезти сюда свою кофе-машину? Гермиона едва не давится от смеха, представляя, насколько нелепо блестящий серебристый агрегат будет смотреться на вычурной кухне дома Блэков, среди старинной посуды и фамильного серебра.

***

Библиотека встречает ее прохладой и тяжелым запахом старых книг. Высокие стеллажи тянутся до самого потолка, утопая в полумраке, и кажется, что они хранят в себе куда больше тайн, чем готовы раскрыть. Старые половицы приятно скрипят под ногами, витражные окна пропускают тусклый утренний свет. Где-то в глубине потрескивает магический огонь, поддерживающий постоянную температуру. Это просто невероятно. Восхитительно. Гермиона чувствует, как у нее перехватывает дыхание от осознания того, сколько знаний хранится в этих стенах. Здесь столько книг. Столько новых знаний, которые никто не изучал десятилетиями. Грейнджер понимает, что готова признаться в любви этой комнате — и, возможно, даже простить Беллатрикс все ее выходки за возможность работать здесь. С помощью домовика — Пинки оказался на удивление полезным, зная расположение почти каждой книги, — Гермиона начинает осторожно разбираться в устройстве библиотеки. Здесь есть все: невинные на первый взгляд сборники заклинаний, от которых веет такой злостью, что к ним страшно подходить без защитных чар. Неплохой набор для начала работы. К счастью, для главы отдела магических артефактов подобные вещи давно превратились в рутину — за годы работы она перевидала артефактов и пострашнее. Гермиона терпеливо обезвреживает ловушки, гасит особенно забористые проклятия и аккуратно складывает отобранные книги на стол, ощущая привычное удовлетворение от хорошо проделанной работы. Рутина успокаивает ее расшатанные нервы — выверенные и отработанные годами действия помогают заглушить эмоции и вернуть столь необходимое ей ощущение концентрации и контроля, которого ей так не хватало в последнее время.

***

Многие волшебники — особенно те, кому довелось видеть девушку на поле боя, — искренне удивлялись, почему ведьма из Золотого трио не пошла по стопам своих друзей и не стала работать в Аврорате, где ее боевые навыки пригодились бы как нельзя лучше. После окончания войны Гермиона единственная из троих вернулась в Хогвартс и закончила учебу, отказавшись от предложений о работе, которые сыпались на нее со всех сторон. Она выпустилась в один год с Джинни Уизли и другими ребятами, чьи школьные годы были искалечены войной, и получила диплом с отличием. Ее имя, выведенное золотыми буквами, красовалось на доске почета, как имя лучшей выпускницы десятилетия, и Макгонагалл лично поздравила ее с этим достижением. Казалось, весь мир лежит у ее ног, и все двери открыты — Аврорат, Министерство, научная работа, преподавание. Но Гермиона выбрала ту дверь, за которой не было ни славы, ни адреналина, ни громких побед, ни признания толпы. Она хотела найти для себя почти скучную, монотонную, ничем не примечательную работу — и нашла ее в отделе магических артефактов, где тишина, пыль и старые книги, а не крики и проклятия. Это был осознанный, отчаянный и совершенно необходимый выбор. Все, чтобы больше никогда не участвовать в сражениях. Не срываться. Все, чтобы не допустить повторения того, что случилось в Запретном лесу в ту ночь, которая до сих пор преследовала ее почти во всех ночных кошмарах. Гермиона не жалела об этом выборе, но никак не могла допустить, чтобы это произошло снова. Поэтому — да, работа в отделе артефактов, которая не предусматривала никаких сражений и открытых стычек. Ну, по большей части.

***

Часы пролетают незаметно — время в библиотеке течет иначе, будто подчиняясь своим законам. Девушка делает пометки в блокноте, сравнивает ритуалы, находит упоминания артефактов, которые могли бы усилить магию в нужный волшебнику момент, но каждый раз понимает, что это не то. Эти ритуалы либо слишком примитивны, либо требуют совершенно иных условий — других фаз луны, других компонентов, какой-то жертвы. И ни одного упоминания чертовой Кровавой луны, которая могла бы связать все воедино, стать тем самым ключом, которого ей так не хватает. Гермиона устало трет глаза — они болят, режет от напряжения, — и решает сделать перерыв, спускаясь в сад, чтобы подышать свежим воздухом и размять затекшие мышцы. Потребность в кофеине неумолимо усиливается, и девушка всерьез думает, не стоит ли ей выбраться в одну из кофеен Лондона, чтобы купить себе нормальный кофе, а не эту травяную бурду. Однако у природы имеются свои планы на этот счет. Небо становится мрачнее, тяжелые свинцовые тучи нависают низко, будто вот-вот упадут на кроны деревьев, и поднимается ветер — холодный, порывистый, пахнущий дождем. Скоро будет дождь, настоящий осенний ливень. Грейнджер задумчиво прогуливается по дорожкам, стараясь держаться подальше от каменных скульптур, которые в сумраке выглядят еще более зловеще, чем днем, когда внезапно пространство разрезают звуки виолончели. Гермиона застывает, как вкопанная, и начинает вертеть головой в поисках источника звука, пытаясь понять, откуда доносится музыка. Неужели Беллатрикс сошла с ума и решила зачем-то позвать музыканта в этот час? Или это заколдованный инструмент, который играет сам по себе, повинуясь чьей-то воле? Музыка звучит слишком громко и слишком живо для этого мрачного места, будто кто-то нарочно нарушает его тяжелую тишину и бросает вызов этому дому. Низкие, вибрирующие ноты пробираются под кожу, заставляя сердце девушки сбиваться с ритма, пульсировать в такт мелодии. Небо над садом стремительно темнеет. Тяжелые свинцовые тучи нависают низко, будто вот-вот упадут на кроны деревьев, а воздух наполняется влажной прохладой и предгрозовой тревогой, которая заставляет кожу покрываться мурашками. Листва шуршит под порывами ветра, деревья клонятся, словно кланяясь невидимому властелину, а редкие капли дождя начинают скользить по дорожкам, оставляя темные разводы на сером камне. Эта мрачная, напряженная картина неожиданно идеально ложится на музыку — на суровый, прекрасный ритм «Paint it Black», который Гермиона безошибочно узнает спустя всего несколько тактов, и сердце ее замирает от неожиданности. Она медленно разворачивается и возвращается к особняку, движимая не столько любопытством, сколько странным внутренним притяжением, которое она не может объяснить. Подойдя ближе, Гермиона замечает источник звука: на открытом балконе второго этажа стоит Беллатрикс. Темная ведьма играет на виолончели, полностью погруженная в музыку и, кажется, не подозревает о том, что за ней могут наблюдать, — ее глаза закрыты, дыхание ровное, и она кажется частью этой грозовой картины. Лестрейндж одета в свое привычное платье с корсетом — черное, строгое, которое подчеркивает стройную фигуру и прямую осанку, делая ее похожей на королеву из другого времени. Подол платья мягко струится вниз, сливаясь с тенями балкона, а колени ведьмы крепко, почти интимно сжимают бока инструмента — старого, темного, с потертым грифом и витиеватыми узорами на корпусе. Тонкие, сильные пальцы уверенно удерживают смычок, скользят по струнам точно и без колебаний, извлекая ноты, полные боли и ярости. В каждом движении угадывается дисциплина и абсолютный контроль, отточенные десятилетиями практики, — она играет не просто правильно, она играет душой. Черные кудри Беллатрикс растрепаны ветром и выбиваются из прически, иногда падая на лицо, но она не обращает на это никакого внимания. Ведьма словно растворяется в музыке, позволяя ей говорить вместо себя, выражать то, что она никогда не скажет словами. Готический силуэт особняка за ее спиной, темное небо, нависшие тучи и эта суровая, почти агрессивная мелодия — все это сливается в завораживающую картину, от которой у Гермионы перехватывает дыхание и встает ком в горле. Невероятно. Она замирает за деревом, инстинктивно прячась за толстым стволом, чтобы не нарушить этот момент, не разрушить хрупкую магию, которая разлита в воздухе. В груди разливается странное, щемящее чувство — смесь восхищения, растерянности и чего-то еще, чему Гермиона пока не может найти названия, того, что заставляет сердце биться быстрее, а ладони — потеть. Она ловит себя на мысли, что никогда не видела Беллатрикс такой сосредоточенной, уязвимой и одновременно пугающе прекрасной — без маски высокомерия, без насмешливой улыбки и ярости в глазах. И уж тем более не ожидала, что темная ведьма будет играть маггловскую музыку, да еще и The Rolling Stones — группу, которую Гермиона слушала в детстве, когда думала, что станет стоматологом, как ее родители. Вот уж правда, Беллатрикс Лестрейндж полна сюрпризов. Музыкальная тема доходит до финальных аккордов и резко обрывается. Беллатрикс еще на мгновение замирает, удерживая смычок в воздухе, а потом опускает руку. Гермиона, не желая быть замеченной, тихо отступает глубже в сад. Обогнув особняк, девушка возвращается внутрь через другую дверь, стараясь не шуметь на лестницах. Обогнув особняк, девушка возвращается внутрь через другую дверь, стараясь не шуметь на лестницах, и только тогда позволяет себе выдохнуть. На улице начинается дождь — настоящий ливень, с громом и молниями. Грейнджер снова погружается в работу в библиотеке, раскладывает книги и возвращается к записям, но концентрация дается с трудом. Пальцы машинально листают страницы, взгляд скользит по строкам, не цепляясь за смысл, а перед внутренним взором раз за разом всплывает балкон, темное небо, капли дождя и Беллатрикс, растворяющаяся в музыке, отдающая ей всю себя без остатка. И сколько Гермиона ни пытается вытеснить эти мысли, заменить их работой, логикой, фактами, ей так и не удается полностью выбросить эту неожиданную и по-своему красивую сцену из головы. Музыка все еще звучит где-то внутри памяти, отзываясь глухой вибрацией в груди. Мерлин, она даже не могла предположить, что Лестрейндж умеет играть на виолончели. И уж точно не ожидала, что это будет именно так — не истерично и надрывно, а так выверенно, с холодным контролем и внутренним огнем, от которого все перехватывает внутри. Гермиона резко захлопывает книгу и какое-то время просто сидит, уставившись в стол. — Соберись, — шепчет она себе. — Это все не имеет никакого значения. Но ее тело, кажется, с ней не согласно.

***

Следующие дни сливаются для Гермионы в один пестрый, утомительный калейдоскоп — дни похожи друг на друга, как капли дождя на стекле, и она с трудом отличает вторник от пятницы, а утро от вечера. Почти все время она проводит в библиотеке Блэков, утопая в пыльных томах и бесконечных сносках, забывая о времени и собственных потребностях, иногда засиживаясь до глубокой ночи, когда месяц уже высоко в небе, а свечи догорают почти до основания. Она вспоминает о еде только тогда, когда начинает предательски урчать желудок, напоминая ей о том, что она не железная, и выходит в сад лишь изредка — чтобы размять затекшие плечи и вдохнуть свежего воздуха, который кажется почти чужим после затхлого запаха древних страниц, въевшегося в одежду и волосы. Иногда по вечерам, когда за окнами сгущается тьма и ветер завывает в печных трубах, Грейнджер спускается в дуэльный зал, чтобы выплеснуть напряжение через магию, прогоняя тело через знакомые связки атакующих и защитных заклинаний, пока в мышцах не появляется приятная тяжесть, а пот не заливает глаза. Она общается с Гарри и Нимфадорой почти ежедневно. Нимф в ответ присылает длинные, слегка сумбурные письма, исписанные ее неразборчивым почерком, сообщая, что они с Люпином ждут подходящего времени, чтобы отправиться в Болгарию, и между делом не забывает поддевать Гермиону по поводу жизни под одной крышей с «любимой тетушкой», отпуская шутки, от которых Грейнджер краснеет и смущается одновременно. Грейнджер на это лишь отшучивается — легко, небрежно, словно это не имеет значения, — хотя где-то глубоко внутри ее задевает само упоминание Беллатрикс, вызывая странную смесь чувств, которую она не может распутать, как узел, затянутый слишком туго. Гарри же предпочитает звонить — его голос звучит устало, но собранно. В каждом разговоре он повторяет, что новостей по министерскому расследованию пока нет, и передает редкие новости от Джинни и остальных Уизли. Грейнджер чувствует, что Поттер начинает отдаляться, и ее это серьезно беспокоит. Их отношения с Гарри всегда были одной из тех опор, которые позволяли держаться на плаву даже в самые темные времена. Девушка понимает, что и сам Поттер сейчас находится в не лучшем моральном состоянии, и решительно ничего не может с этим сделать. Больше всего Грейнджер хочется, чтобы все это поскорее закончилось — чтобы они могли вернуться к нормальной жизни, в которой единственной проблемой будет выбор подарка на день рождения или споры о том, какой сорт чая лучше заваривать по утрам. Беллатрикс, словно нарочно, старательно избегает Гермиону. Они не пересекаются ни в коридорах поместья, ни за едой, ни в саду. И все же присутствие темной ведьмы в доме ощущается почти осязаемо. Пустые бокалы и бутылки из-под огневиски, оставленные на подоконниках и шкафах, тонкий шлейф терпких духов в воздухе, забытая на спинке кресла мантия — все это говорит о том, что Лестрейндж где-то рядом, просто предпочитает оставаться в тени. Однажды утром Гермиона спускается в столовую и обнаруживает на обеденном столе выведенную заклинанием надпись: «Доброе утро, грязнокровка». Буквы светятся зеленым, пульсируют, как живое сердце, отбрасывая на скатерть причудливые тени. Она замирает лишь на секунду, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения, а потом усмехается — криво, почти с сожалением, — и взмахом палочки стирает слова, не испытывая привычной злости, только легкую, щемящую досаду. Виолончель больше не звучит по вечерам, и кошмары Беллатрикс больше не снятся девушке. Последнему Гермиона очень рада — ей хватает своих собственных призраков и кошмарных снов. Сначала избегающее поведение Лестрейндж даже радует младшую ведьму. Отсутствие постоянного напряжения, колких взглядов, которые она чувствовала кожей, и язвительных перепалок, от которых кровь бурлила в жилах, приносит облегчение, к которому она быстро привыкает, наслаждаясь тишиной и покоем, которых ей так не хватало. Но спустя несколько дней Гермиона неожиданно ловит себя на странном, почти нелепом ощущении — ей не хватает этого раздражающего общения и коротких стычек, когда она чувствовала себя живой, когда сердце билось быстрее, а мысли кружились в опасном танце. Без общества темной ведьмы все становится таким... пресным? Обычным? Скучным? Она не может подобрать слово, которое точно опишет это чувство пустоты, которое разрастается где-то в груди. Девушка несколько раз намеренно замедляет шаг в коридорах, задерживается в общих залах, словно надеется случайно столкнуться с Беллатрикс, но каждый раз терпит неудачу. Темная ведьма живет лишь по одному ей ведомому графику — она часто покидает поместье, исчезая в неизвестном направлении. Даже домовой эльф не может рассказать Гермионе, куда делась его хозяйка. Девушка смиряется с этим и перестает искать встречи, сосредоточившись на работе, но где-то глубоко внутри остается чувство, похожее на разочарование.

***

Исследования наконец начинают приносить первые плоды. В одном из фолиантов, посвященных истории чистокровных магических семейств Англии и Европы, Гермиона натыкается на странную закономерность. Все пропавшие артефакты упоминаются вскользь, словно между прочим, но объединяет их одно — происхождение. Они были созданы несколько сотен лет назад волшебником по имени Гриндальф Стилл. Маг распределил свои творения по древним чистокровным родам как знаки влияния и силы. Девушка еще раз просматривает свои записи — ей известны пять из шести артефактов, которые находятся у пожирателей смерти. Сердце титана, венец молчаливых, кандалы Эйдолона, часы Лимба, и, конечно же, Арканум. Гермиона отмечает сходство в строении артефактов: у каждого из них в составе есть драгоценный кристалл, который обладает определенными свойствами — что-то вроде магического ядра, которое питает артефакт и дает ему силу. Так, Арканум содержит кристалл памяти, часы Лимба — кристалл времени, сердце титана — кристалл силы, кандалы Эйдолона — кристалл пространства, венец молчаливых — кристалл эфира. Интересно. Девушка нервно прикусывает кончик пера — металл неприятно щиплет губы, — ощущая, как сердце ускоряет ритм, а в голове начинают складываться фрагменты паззла, который она пыталась собрать все эти дни. Грейнджер предполагает, что Арканум Мемориум может быть лишь частью более сложной системы — узлом, связанным с остальными через магию. Девушка приходит к выводу, что остальные артефакты, которые ищут пожиратели, также должны быть созданы Стиллом. Это сильно облегчает понимание, в каком направлении двигаться дальше. Вот только чертов Гриндальф, раздери его драккл, за свою долгую карьеру умудрился создать почти сотню артефактов. И теперь Грейнджер предстоит выяснить, какие из них могли содержать кристаллы. Непростая задача, если учитывать тот факт, что достоверных описаний почти не осталось — их приходится добывать по крупицам из разных книг. Девушка разочарованно рычит, роняя голову на стопку пергаментов. Ей предстоит долгая и нудная работа.

***

В один из вечеров, когда Гермиона уже почти заканчивает работу — свечи догорели почти до основания, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени, — тишину библиотеки нарушает чье-то неделикатное покашливание. Девушка поднимает голову и видит в дверях знакомую темную фигуру, вырисовывающуюся в проеме, как статуя. Беллатрикс стоит в своем черном халате, прислонившись к косяку, и несколько секунд молча наблюдает за Грейнджер — ее глаза блестят в полумраке, в них нет привычной насмешки, только что-то другое, нечитаемое. Младшая ведьма сидит ровно, стараясь ничем не выдать своего удивления — они не разговаривали уже очень давно, и Гермиона почти забыла, как звучит ее голос. Слегка покачиваясь, темная волшебница подходит к дивану, на котором расположилась Гермиона, и ее движения кажутся слишком плавными, почти нереальными, как в замедленной съемке. В ее руках девушка замечает уже ставший привычным бокал с огневиски — янтарная жидкость плещется о стенки, отражая свет свечей, — и по тяжеловатой походке понимает, что сегодня Лестрейндж выпила больше обычного, больше, чем нужно для того, чтобы просто скоротать вечер. Похоже, именно это и стало причиной, по которой она нарушила молчание последних дней. Гермиона решает быть осторожной и не поддаваться на провокации, уткнувшись обратно в книгу — делает вид, что читает, хотя буквы плывут перед глазами, — словно присутствие Беллатрикс — всего лишь иллюзия, которую можно игнорировать. — Ты сидишь на моем месте, грязнокровка, — в голосе Беллатрикс отчетливо звучат нотки пьяного раздражения, когда она обращается к девушке, и это раздражение почти осязаемо, оно вибрирует в воздухе, как электричество перед грозой. Гермиона поднимает глаза на ведьму, которая сверлит ее мутным черным взглядом, и со вздохом перемещается влево, освобождая диванную подушку. Никаких конфликтов. Только спокойствие. Гермионе совсем не хочется спровоцировать очередную бесполезную ссору. Беллатрикс бесцеремонно забирается на диван с ногами и упирает босые ступни в бедро Грейнджер, продолжая потягивать огненный виски. Девушка вздрагивает — чужое тепло ощущается слишком отчетливо даже сквозь ткань одежды. Гермиона с трудом удерживается от рефлекторного желания отодвинуться или оттолкнуть ее. Любое из этих действий только обострит ситуацию, превратит ее в конфликт, а она не намерена давать Беллатрикс лишний повод для игры, в которой правила всегда устанавливает темная ведьма. Девушка бросает на женщину короткий взгляд, отмечая, что ее черный халат распахнулся еще больше, обнажая ключицы и плечи, и под ним виднеется черная ночная сорочка — тонкая, почти прозрачная, с кружевной отделкой по краю. Интересно, надела ли пожирательница смерти белье… Черт побери! Гермиона готова убить себя за эту мысль — за то, как легко она пришла в голову, как естественно. Она стискивает зубы и продолжает упорно смотреть в книгу, хотя не может разобрать ни единого слова из-за переполняющих смешанных чувств. Похоже, Беллатрикс сейчас пребывает в одном из своих игривых настроений — в том самом, когда она становится особенно опасной, потому что предсказать ее действия невозможно. Это всегда заканчивается плохо для Гермионы. Всегда. Лестрейндж продолжает изучать Грейнджер пронзительным пьяным взглядом — не отрываясь, не моргая, как змея. Гермиона все глубже вдыхает аромат ее духов — жженое дерево, корица, черный перец, — и запах огневиски, и этот коктейль ударяет в голову сильнее любого алкоголя. Девушке кажется, что у нее начинает кружиться голова, и буквы плывут перед глазами, расплываясь в бессмысленные пятна. Беллатрикс опустошает стакан — залпом, как воду, — и с громким стуком ставит его на стол, где лежат книги и записи Гермионы, едва не сбросив чернильницу. Ее голос разрезает тишину библиотеки, как нож: — Как ты поняла, что тебя не интересуют члены? — вопрос звучит неожиданно, без всякого вступления, и в нем столько откровенного, почти вызывающего любопытства, что у Гермионы перехватывает дыхание. — Что, прости? — Грейнджер вздрагивает — всем телом, как от удара током, — и отвлекается от бессмысленного разглядывания страницы, переводя удивленный взгляд на Беллатрикс. Она не ослышалась? Не показалось? — Ты слышала вопрос. Не заставляй меня повторять дважды, — голос темной ведьмы звучит хрипло, но в нем нет привычной агрессии — только любопытство, граничащее с чем-то более опасным. — Проснулась однажды утром, а зубная фея принесла мне под подушку чью-то киску, — вяло огрызается Гермиона, перелистывая страницу книги, которую уже не читает, и чувствует, как щеки заливает жаром. — Серьезно, какого ответа ты от меня ждешь? — Какого-нибудь. Мне скучно, — заявляет Беллатрикс, толкая ногой бедро Гермионы. Мерлинова задница. Этого еще не хватало! — Ну так займись чем-нибудь, — раздраженно отвечает девушка, пытаясь отодвинуться, но диван не дает ей пространства для маневра. — Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать. — Да? — хрипло усмехается Лестрейндж. — А мне показалось, что именно для этого. Ты же пришла в мой дом, пользуешься моей библиотекой, спишь в моей постели. — В твоей гостевой постели, — поправляет Гермиона, чувствуя, как раздражение смешивается с нервозностью. — Какая разница, — отмахивается Беллатрикс, и ее рука, сжимавшая бокал, теперь свободно лежит на спинке дивана, опасно близко к плечу Гермионы. Гермиона захлопывает книгу и откладывает ее на столик. Очевидно, что темная ведьма не даст ей сосредоточиться на чтении. Она пришла сюда с одной целью — позадирать Грейнджер и вывести ее на эмоции. Чертова энергетическая вампирша! Девушка переводит взгляд на Беллатрикс, которая всем своим видом выражает полнейшую скуку, все больше и больше растягиваясь на диване, занимая все пространство. Ее ночная сорочка задирается выше, открывая бедра, и теперь Гермиона с уверенностью может сказать, что на ведьме все же есть нижнее белье. Черное. Кружевное. С прозрачными вставками. Драккл ее раздери… Грейнджер торопливо отводит взгляд в сторону, надеясь, что Лестрейндж ничего не заметила, но тут же понимает, что это было слишком очевидно. Несколько минут они сидят в тишине, которую нарушает лишь потрескивание пламени где-то в глубине библиотеки. Лестрейндж кажется обманчиво расслабленной — ее глаза полузакрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щеки, а на губах застывает легкая улыбка, от которой трудно понять, что у нее на уме. Гермиона надеется, что в этот раз опьянение Беллатрикс сыграет ей на руку, развяжет язык, и решает расспросить темную ведьму, пока та в благодушном настроении. — Тебе не удалось узнать, где может быть Арканум? — осторожно начинает девушка, нарушая молчание. Ее голос звучит тихо, почти мягко, чтобы не спровоцировать очередную вспышку. Ресницы Беллатрикс дрожат, и она медлит с ответом — так долго, что Гермиона уже думает, что ведьма просто проигнорирует вопрос или пошлет ее куда подальше. — Пока нет, — наконец говорит она, и в ее голосе слышится разочарование, которое она не пытается скрыть. — Но идиоты Баркли и Аддисон убедительно доказали, что никогда не вламывались в мой особняк, — на губах темной ведьмы появляется зловещая усмешка, от которой у Гермионы по спине бегут мурашки. — Очень убедительно. Гермиона невольно ежится, считывая контекст этой фразы. Она прекрасно может представить, как именно волшебникам пришлось доказывать свою невиновность. Остается только надеяться, что после встречи с Беллатрикс у них остались на месте все важные части тела. — Значит, это был кто-то под оборотным зельем, — продолжает рассуждать девушка, стараясь отогнать непрошенные мысли, — а что насчет Виктора, он же хотел что-то рассказа… Глаза Беллатрикс вспыхивают недобрым огнем — темным, опасным, — и она резко садится на диване, отстраняясь от Гермионы. В этом движении столько напряжения, что воздух вокруг, кажется, начинает искрить. — Виктор исчез из города, и никто не знает где он, — она кидает на девушку злой взгляд, — если бы мне не пришлось спасать одну глупую самонадеянную грязнокровку в ту ночь, я бы успела его перехватить. Грейнджер замирает, не зная, что сказать, и чувствует, как язык прилипает к нёбу. Похоже, они опять подошли к той части разговора, где Беллатрикс выходит из себя и срывает на ней гнев, и Гермиона понимает, что вина снова ложится на ее плечи — реальная или мнимая, неважно. И что еще хуже — они снова в полнейшем тупике. Местоположение Арканума и планы пожирателей до сих пор остаются загадкой, покрытой мраком, а последняя связующая ниточка в виде Виктора бесследно растворилась в сумерках магического Лондона, как дым над городом. Ладно, не последняя ниточка — еще остается Грейвс. Как насчет того, чтобы заявиться в кабинет к начальнику Азкабана, обвинив его в пытках и связях с пожирателями смерти, и потребовать от него ответов? О, прекрасный план, Гермиона. Просто превосходный! Сразу после этого можно поехать в больницу Святого Мунго и сдаться в отделение для душевнобольных. Девушка неуверенно прочищает горло: — И что теперь? — Можешь продолжать и дальше просиживать штаны в библиотеке за бесполезными книжками, — рявкает Беллатрикс, заново наполняя бокал огневиски. Они не такие уж бесполезные, как ты думаешь, хочет сказать Гермиона, но сдерживается — сейчас не время для споров. — А что насчет тебя? Что ты будешь делать? — У меня свои способы получения информации, — отрезает темная ведьма и делает большой глоток напитка, не глядя на Гермиону. — Которые тебя не касаются. Грейнджер тяжело выдыхает, проводя рукой по волосам, и чувствует, как головная боль пульсирует в висках. Чертова Лестрейндж даже не думает облегчать задачу — напротив, кажется, что ведьма хочет скрыть как можно больше информации, чтобы заставить ее разбираться во всем самостоятельно, проверять каждую версию, идти по ложным следам. А ведь Гермиона могла бы рассказать ей о том, что уже удалось найти — о Стилле, о кристаллах, о возможной цели ритуала, — поделиться своими теориями насчет Грейвса, который, возможно, связан с этим всем... Грейнджер предпринимает последнюю попытку, надеясь на чудо: — Мы могли бы объединить усилия. Я могла бы… — Объединить усилия? С тобой? — Беллатрикс искренне смеется, запрокидывая голову назад, и ее смех звенит под сводами библиотеки, отражаясь от стен. Она дергает рукой, разливая часть своего напитка на халат, но не обращает на это внимания. — Ты явно переоцениваешь себя, грязнокровка. Ты абсолютно бесполезна, и я уже имела шанс в этом убедиться. Ауч. Гермиона вспыхивает и морщится, словно ей влепили пощечину. Конечно же, Лестрейндж никогда не забудет о ее позоре, о той ночи, когда она напилась и не смогла защитить себя. Девушка сжимает руки в кулаки и пытается дышать ровно, но слова вырываются быстрее, чем она успевает себя остановить, срываясь с языка, как проклятия: — Я хотя бы не страдаю от алкоголизма! Гермиона замирает, ожидая новой вспышки гнева — удара, оскорбления, пощечины, чего угодно. Воздух в библиотеке становится тяжелым, почти невыносимым, и она готовится к худшему. Однако вместо ожидаемого взрыва Беллатрикс вдруг смеется — низко, хрипло и почти весело, откидываясь на спинку дивана. Ее плечи слегка вздрагивают, а на губах застывает кривая усмешка, от которой Грейнджер становится не по себе, потому что она не знает, что означает этот смех. — Я не страдаю от алкоголизма, идиотка, — коротко бросает Беллатрикс, допивая свой напиток и ставя пустой бокал на стол. — Я им наслаждаюсь. Это большая разница. Она поднимается — плавно, медленно, — и намеренно задевает девушку полой своего халата, обдав ее запахом духов и огневиски. — Вставай, ты идешь со мной. — З-зачем? — Гермиона продолжает сидеть на диване, не собираясь потакать приказам темной ведьмы. — Я не потерплю бестолковую грязнокровку, которая будет путаться под ногами, — Беллатрикс скрещивает руки на груди, и ее поза выражает крайнюю степень недовольства. — Или единственное, на что ты способна — драться с безответным манекеном? Весьма достойно для лучшей ведьмы своего поколения. — Лестрейндж издевательски коверкает последние слова, выплевывая их, как грязные проклятия, всем видом показывая, что она на самом деле думает о способностях Гермионы. Грейнджер разочарованно закусывает губу. Черт, черт, черт, Беллатрикс знает о ее тренировках. От одной мысли о том, что все это время темная ведьма наблюдала за ее занятиями исподтишка, девушке становится не по себе. Как много она видела? К счастью, Гермиона больше не использовала в дуэльном зале Адское пламя после того случая — после того, как едва не сожгла все вокруг. И вообще не позволяла себе ничего... необычного. — Я начинаю терять терпение, — Беллатрикс угрожающе направляет свою палочку на Грейнджер, и на кончике вспыхивает маленькая искра — предупреждение. Гермиона машинально скользит взглядом по ее фигуре — по распахнутому черному халату, по тонкой ночной сорочке, которая почти ничего не скрывает, по босым ногам, — и с трудом удерживается от нервного смешка. Она что, даже не будет переодеваться? Пойдет в таком виде? — Ты собираешься сражаться в этом? — осторожно уточняет девушка, кивая на откровенно неудобный наряд. Беллатрикс усмехается шире, и в ее глазах вспыхивает знакомый опасный огонек. — Я смогу победить тебя даже сидя на ночном горшке, — лениво бросает она и, не оглядываясь, направляется к выходу из библиотеки, — пошевеливайся. Гермиона несколько секунд сидит неподвижно, переваривая услышанное, чувствуя, как внутри борется желание остаться и желание пойти за ней. А потом выдыхает — шумно, обреченно, — поднимается с дивана и следует за темной ведьмой, прекрасно понимая, что этот вечер может закончиться чем угодно.

***

Вопреки ожиданиям Грейнджер, они не идут в дуэльный зал — не спускаются по каменным ступеням в подвал, где она провела столько часов. Вместо этого Беллатрикс спускается к входной двери, на ходу трансформируя свой халат в привычное платье с корсетом — одним взмахом палочки, даже не глядя. Темная ведьма распахивает тяжелую дверь — дубовую, окованную железом, — и выходит в сад, следуя по дорожке в сторону леса, не оборачиваясь. Гермиона едва поспевает за ее шагом, натягивая толстовку, которую успела схватить по дороге. Грейнджер не перестает удивляться переменам в поведении ведьмы — пару минут назад ее шатало от выпитого алкоголя, она едва стояла на ногах, а теперь она выглядит и ведет себя так, будто вообще не пила, будто алкоголь для нее — не помеха, а топливо. — Погоди, мы что, идем в лес? — взволнованно спрашивает девушка, заправляя за ухо прядь волос, выбившуюся из пучка, и чувствуя, как ветер треплет ее одежду. — Зачем? Зачем мы идем в лес? Беллатрикс останавливается так резко, что Грейнджер почти впечатывается носом в ее затылок. Ведьма медленно поворачивает голову, смерив Гермиону тяжелым, насмешливым взглядом, в котором одновременно читается раздражение и предвкушение. — Затем, что тебе нужно учиться вести грязную игру. Вы, гриффиндорцы, слишком кичитесь своей честностью и храбростью, забывая о том, что это никак не поможет в реальной битве. Сюрприз, львенок — если будешь все время играть по правилам, тебя убьют. Можешь спросить об этом у родителей своего драгоценного Поттера. Ах, да, погоди-ка… — она хрипло смеется. Грейнджер молчит, крепко стискивая зубы. Лес темнеет впереди густой стеной. Сумерки подбираются незаметно, размывая очертания деревьев, делая тени длинными и вязкими, будто они живут собственной жизнью, как змеи, ползущие по земле. Гермиона замедляет шаг, прислушиваясь к шелесту листвы и отдаленному крику ночной птицы. — Тебе нужно будет найти меня, — продолжает Беллатрикс, двигаясь вперед и не оглядываясь, — застать врасплох и атаковать. А до этого мишенью будешь ты. Они углубляются в лес, и вскоре сад и дом остаются позади, будто их и не было. Влажная земля пружинит под ногами, воздух становится прохладнее и насыщеннее запахами мха, коры и прелых листьев. Беллатрикс останавливается у развилки между старыми дубами, поднимает палочку и бросает в небо короткую вспышку заклинания. Бледный свет рвется вверх, рассеивается между ветвями и гаснет. Лестрейндж разворачивается к Гермионе и стремительно сокращает расстояние между ними, вторгаясь в личное пространство девушки. Ее глаза кажутся темными провалами в свете сумрачного леса, когда ведьма кладет руки ей на плечи. — Давай, детка, развлеки мамочку, — дыхание Лестрейндж обжигает шею Грейнджер, и от этого шепота у нее перехватывает дыхание, а по спине бегут мурашки. — Считай до десяти. Потом начнется охота. И не вздумай сдаваться — я люблю долго играть. Темная ведьма резко отстраняется, оставляя Гермиону наедине со странной, почти горячечной дрожью, которая разливается по всему телу, от макушки до пяток. Ее внутренности словно стягиваются в тугой пульсирующий узел, и кровь начинает быстрее бежать по венам, разгоняя адреналин. Грейнджер тяжело сглатывает, чувствуя, как горло пересохло. — А если… — начинает Гермиона, но Лестрейндж уже исчезает между деревьями, растворяясь в сумерках с пугающей легкостью, будто лес — ее родная стихия. Грейнджер остается одна. Она считает до десяти, стараясь успокоить дыхание и унять внезапный всплеск эмоций, который захлестывает ее, как волна. Уже на шестой секунде ведьма понимает, что понятия не имеет, с чего начать — лес огромен, темнота сгущается, и Беллатрикс может быть где угодно, за любым деревом, в любой тени. Лес постепенно смыкается вокруг нее, будто проверяя на прочность, будто решая, достойна ли она остаться здесь. Свет окончательно гаснет, и сумерки переходят в вязкую полутьму, в которой трудно различать деревья и тропинки. Гермиона делает несколько осторожных шагов вперед, стараясь двигаться как можно тише, ступая на носки, но все равно ловит себя на том, что каждый шорох — каждый сломанный сучок, каждый хруст листьев под ногой — кажется слишком громким, пугающим, выдающим ее позицию. Сухая ветка трескается под ногой — звук, похожий на выстрел, — и сердце пропускает удар, падая куда-то в желудок. Она замирает вместе с лесом, задерживает дыхание, закрывает глаза и прислушивается, но в ответ слышит только свой пульс, гулко отдающийся в ушах, и далекое уханье совы, похожее на зловещее предзнаменование. Беллатрикс растворилась, превратилась в часть этого места, стала тенью среди теней. Мысль о том, что темная ведьма видит ее, следит за каждым движением, но сама остается невидимой, неприятно холодит позвоночник, заставляя мышцы спины напрягаться, готовиться к удару. Гермиона чувствует себя мышью в лабиринте, где хищник наблюдает из темноты. Из-за спины выстреливает заклинание, сбивая девушку с ног. Гермиона не успевает даже вскрикнуть, прежде чем падает в грязь, больно ударяясь плечом. — Медленно и предсказуемо — насмешливый голос Беллатрикс раздается откуда-то слева, а может, справа. — Ты топаешь, как стадо гиппогрифов. Гермиона с трудом поднимается, вытирая ладонью грязь с лица и чувствуя, как злость поднимается горячей волной. Она бросает несколько заклинаний в темноту почти наугад, но в ответ получает лишь издевательский смешок и еще один удар, который выбивает из нее воздух и заставляет снова рухнуть на землю. Грейнджер сжимает зубы — так, что они скрежещут, — поднимается, и тут же вскидывает палочку, выпуская ослепляющую вспышку в сторону голоса — мощную, яркую. Девушка знает, что это вряд ли сработает, но ей нужно выиграть хотя бы секунду, хотя бы мгновение, чтобы передохнуть. Лес на мгновение наполняется светом, тени дергаются, и Гермиона бросается в сторону, скрываясь за массивным стволом дерева, прижимается к коре, как к спасательному кругу. Сердце колотится так сильно, что кажется, его услышит любой в радиусе десятка метров, а ей нужно тихо, бесшумно, незаметно. Твою мать, во что она ввязалась? Ей никогда не победить Беллатрикс в ее родном лесу, который та знает, как свои пять пальцев. Гермиона решает изменить тактику. На этот раз девушка накладывает на себя дезиллюминационные чары — осторожно, почти шепотом, — и заклинание бесшумного перемещения, стараясь слиться с окружающей темнотой. Она медленно, по миллиметру продвигается вперед, проверяя каждый шаг, прежде чем опустить ногу. Увидев подходящее дерево — старый дуб с разлапистыми ветвями, — Грейнджер осторожно забирается на высоту, цепляясь за кору, подтягиваясь на руках, чтобы перевести дух и немного осмотреться. Ее внимание привлекает странное зеленоватое свечение где-то вдалеке, за густой стеной деревьев — мягкое, переливающееся, почти нереальное. Интересно, что это может быть? В этот же миг чужое заклинание сбрасывает ее на землю, на этот раз особенно болезненно. Гермиона выругивается — длинно и зло, — чувствуя, как спина ударяется о корень дерева, а в глазах темнеет от боли. Голос Лестрейндж доносится откуда-то из глубины леса, полный разочарования: — Мне становится скучно! — Да пошла ты, — тихо рычит девушка, даже не надеясь, что темная ведьма ее услышит. Гермиона лежит на влажной земле, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую толстовку, добирается до кожи, заставляет мышцы напрягаться в бессознательной попытке согреться. Она сжимает палочку в руке — дерево нагрелось от ее тепла, стало почти живым, пульсирующим в такт сердцу, которое все еще колотится где-то в горле. Гнев клокочет где-то в груди, требуя выхода, толкаясь изнутри, как зверь в клетке, но впервые за долгое время она заставляет себя не поддаваться ему, не позволить ему взять верх. Грубая сила здесь бесполезна. Девушка вдыхает — глубоко, медленно, как учили на курсах по управлению стрессом, — прислушиваясь к звукам леса: шелест листьев на ветру, далекий крик ночной птицы, хруст ветки где-то в глубине, возможно, под ногой животного, а возможно, и самой Беллатрикс. Она закрывает глаза, концентрируется, отключая лишние мысли, и произносит короткое заклинание. Теперь она может увидеть то, что видел ее патронус — серебристая выдра, которую она отправила на разведку, передает картинку, словно маленькая камера. Рельеф леса проступает перед внутренним взором: овраги, поваленные деревья, заросли папоротника, и где-то вдалеке — болото. Зеленоватое свечение исходит от сотни блуждающих огоньков, висящих над топью на разной высоте, переливающихся, словно живые глаза. Первозданная, дикая магия — та, что не подчиняется правилам, не вписывается в учебники, та, которую чувствуешь нутром, а не понимаешь разумом. А что, если… Улыбаясь своей идее, Грейнджер осторожно садится, стараясь не шуметь, и чувствует, как мокрая земля липнет к ладоням. Прячась в тени дерева, прижавшись спиной к шершавому стволу, девушка снимает с себя толстовку — ткань влажная, холодная, неприятно липнет к телу — и направляет на нее палочку, сосредотачиваясь на заклинании. Ей нужно придумать юркое, но достаточно шумное животное, которое сможет хотя бы ненадолго отвлечь Беллатрикс. В голове проносятся варианты: белка слишком мелкая, заяц слишком быстрый, кабан — слишком заметный. Точно, лиса! Хитрая, быстрая, достаточно шумная, чтобы привлечь внимание, и достаточно умная, чтобы убегать не по прямой. Вскоре маленький зверек — рыжий, с пушистым хвостом и острыми ушками — уже сидит у ног Гермионы, поворачивая голову, будто спрашивая, что делать дальше. Девушка накладывает на себя дезиллюминационные чары — кожу покалывает, очертания тела размываются, становятся почти невидимыми — и заклинание бесшумного перемещения, и быстро начинает движение в сторону болота, одновременно посылая свою лису в противоположном направлении, на запад, где лес гуще и темнее. Грейнджер почти бежит — времени остается слишком мало. Она знает, что Беллатрикс быстро раскусит ее приманку. Воздух становится влажнее, тяжелее, пахнет прелыми листьями, тиной, стоячей водой — запах, который вызывает в памяти смутные воспоминания о детстве и походах с родителями. Гермиона подходит к болоту и замирает на краю, глядя на открывшееся зрелище. Огоньки висят над топью, как ленивые светлячки, переливаясь ядовито-зеленым светом — цветом, который не встречается в природе, цветом, который бывает только у магии. Они покачиваются, словно дышат, подчиняясь какому-то своему ритму, реагируя на ее приближение легкой рябью, как вода на брошенный камень. В воздухе разлито напряжение — такое плотное, что его можно резать ножом. Вспышка магии ярко сверкает где-то за деревьями — в той стороне, куда она отправила лису, — и эхо заклинания разносится по лесу, пугая птиц. Очевидно, что Беллатрикс уже разгадала ее отвлекающий маневр и разобралась с лисой, и теперь где-то там, в темноте, злится, понимая, что ее провели. Гермиона замирает на берегу болота и опускается на колени, чувствуя, как мокрая трава промокает джинсы. Она знает — одно неверное движение, и земля уйдет из-под ног, болото сомкнется над головой, и никто не придет на помощь. Но сейчас ей и не нужно идти дальше. Достаточно того, что она здесь, на границе, где дикая магия сильнее всего. — Тихо… — шепчет она почти беззвучно, одними губами, направляя палочку не на огоньки, а рядом, в пространство между ними, касаясь магии самого места, а не отдельных сущностей. Девушка не пытается изменить их форму напрямую — это было бы слишком грубо, слишком заметно. Вместо этого она добавляет импульс — воспоминание. Кусочек образа, понятного даже такой дикой магии. Эмоции, которые знакомы любому живому существу. Огоньки начинают тянуться, искажаться, словно отражение в воде. Один разделяется на два, второй вытягивается, третий начинает пульсировать быстрее. Гермиона чувствует, как по вискам стекает пот — это не учебная трансфигурация, здесь нет четкой формулы, по которой нужно выстраивать заклинание. Только интуиция, азарт и желание победить темную ведьму. Показать, что она чего-то стоит. Девушка тяжело дышит, наблюдая за результатами своих трудов. Зеленое свечение собирается в силуэты, расплывчатые, нечеткие, но узнаваемые. Высокие, неправильные фигуры поднимаются из болотного тумана — не совсем животные и не совсем люди. У них есть руки, ноги, головы, но пропорции искажены, словно их рисовал ребенок, который еще не умеет правильно изображать тело. Их движения рваные, дерганые, неестественные и одновременно пугающе живые — как у кукол, которых дергают за ниточки. Они издают неприятный звук — что-то между скрежетом и стоном, — словно множество босых ног одновременно скользят по мокрым корням. То, что нужно. Гермиона отступает, растворяясь в тени, и накладывает на свои создания простейшее заклинание. Фигуры медленно начинают двигаться в разные стороны, словно заблудшие души, ищущие выход. Лес разрезают вспышки заклинаний — яркие, ослепительные, — и темная ведьма появляется на полянке рядом с болотом, выходя из-за деревьев, как привидение. Беллатрикс атакует без раздумий — ее палочка плетет узоры в воздухе, багровые и зеленые ленты срываются с кончика и жадно вгрызаются в зыбкие фигуры. Ее магия разбивает одну фигуру, вторую, третью — огоньки распадаются, заполняя пространство странным, нервным светом, который мечется между стволами, как испуганные светлячки. Болото словно оживает — туман клубится выше, поднимается к кронам деревьев, скрывая обзор, лишая ориентиров. Лестрейндж двигается красиво. Даже сейчас, злая и настороженная, она напоминает пламя — резкое, живое и безумно опасное. Гермиона ловит себя на том, что наблюдает за ней не только из тактических соображений, следя за перемещениями, чтобы не попасть под удар. В каждом взмахе палочки темной ведьмы ощущается раздражение — она не любит, когда ее водят за нос, — но под ним — азарт. Беллатрикс не просто уничтожает фигуры, она испытывает их, проверяет, не прячется ли за ними что-то настоящее, не кроется ли за этой иллюзией настоящая угроза. Гермиона наблюдает издалека, прижавшись к стволу дерева — кора впивается в спину через тонкую ткань футболки. Беллатрикс слишком сосредоточена на иллюзиях перед собой. Она уверена, что разгадала уловку, что перед ней просто дешевый трюк, который не заслуживает внимания. Но она не знает, что у Грейнджер есть для нее еще один сюрприз — тот самый, который решит исход этой охоты. — Иллюзии, — шипит Лестрейндж, размахивая палочкой. — Думаешь, что сможешь меня этим одурачить? Она делает шаг вперед, отвлекаясь на очередную фигуру и разбивая ее с одного удара, превращая в облачко зеленого света, который медленно оседает на землю. И именно в этот момент Гермиона накладывает последнее заклинание — она заставляет туман покинуть болото и перекинуться на Лестрейндж, обволакивая ее со всех сторон, вынуждая темную ведьму потерять ориентацию в пространстве. Туман густой, почти осязаемый, он застилает глаза, забивается в легкие, дезориентирует. Беллатрикс тормозит всего на секунду. Но этой секунды хватает, чтобы Гермиона переместилась, в два прыжка оказавшись рядом. Девушка выходит из тени и встает за спиной темной ведьмы, прижимая свою палочку к боку Лестрейндж. — Попалась, — шепчет Гермиона ей прямо в ухо, и собственный голос звучит хрипло и странно, почти незнакомо, от нахлынувшего адреналина, от осознания того, что она сделала это — она победила, пусть и в маленькой битве. Туман постепенно рассеивается, уплывая обратно к болоту, сворачиваясь в клубы, которые тают на глазах, словно их и не было. Беллатрикс медленно оборачивается к Гермионе — поворачивает голову, и в этом движении столько грации, сколько бывает у хищника, который знает, что он все равно сильнее. Ее черные глаза блестят в лунном свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. Ведьма выглядит дикой и прекрасной — волосы растрепаны, щеки раскраснелись, на губах застыла полуулыбка. Такой же, как окружающий их лес — древний, опасный, красивый. — Неплохо, — говорит она, облизывая губы. — Запомни это чувство, Грейнджер. Я больше никогда не позволю тебе победить. Звучит как вызов, как обещание, как угроза. Беллатрикс задерживает на ней взгляд дольше, чем необходимо для простого признания поражения. Ее глаза скользят по лицу девушки — по лбу, по щекам, по скулам, — на один короткий миг останавливаясь на губах и учащенно бьющейся артерии на шее. В этом взгляде столько плотского, не скрытого любопытства, которое она даже не пытается спрятать, что у Грейнджер перехватывает дыхание и внутри все сжимается в тугой узел. Гермиона делает шаг назад, разрывая этот контакт, и чувствует, как напряжение отпускает тело, оставляя после себя дрожь — крупную, нервную, — и странное щекочущее удовлетворение, от которого кружится голова. Грейнджер. Неужели Беллатрикс действительно в первый раз назвала ее по фамилии, а не грязнокровкой или каким-нибудь другим уничижительным прозвищем? Прежде чем она успевает полноценно обдумать эту мысль, темная ведьма хватает ее за запястье и тянет в сторону поляны. — Я с тобой еще не закончила. Остаток вечера они проводят, сражаясь в дуэли — уже без подвохов, без ловушек, честно, лицом к лицу. Они перемещаются на поляну, где свет луны заливает все серебристым сиянием, и встают друг напротив друга, на расстоянии, которое кажется и огромным, и слишком маленьким одновременно. Лестрейндж искренне отыгрывается за поражение в лесу — ее магия свистит в воздухе, заклинания летят одно за другим, почти без пауз, не давая передохнуть. Она надирает Гермионе задницу, не стесняясь в силе, заставляя ее отступать, уворачиваться, блокировать, и отпускает язвительные комментарии по поводу ее техники. Слишком медленно. Слишком предсказуемо. Слишком по-гриффиндорски. Девушка возвращается в свою спальню далеко за полночь — луна уже высоко, почти у зенита, когда она переступает порог. Она безумно уставшая и измотанная — мышцы горят, ноют, протестуют против каждого движения, а тело налито свинцовой тяжестью. Но в этой усталости есть что-то правильное, очищающее, как будто она смыла с себя всю грязь последних дней. Девушка сбрасывает грязную одежду прямо на пол, находит в себе силы добраться до душа, и долго стоит под горячими струями, чувствуя, как вода смывает все. Впервые за долгое время она спит без снов, и это кажется ей лучшим подарком, который только можно получить.