Черные ласточки

Кутаясь в плед, Гермиона перелистывает страницы книги, стараясь сосредоточиться на тексте, но внимание то и дело ускользает. Она сидит в гостиной дома Малфоев — той самой, где они когда-то впервые разговаривали с Нарциссой об Аркануме. Сейчас девушке кажется, что с того момента прошли уже сотни лет. Вечером комната выглядит немного иначе — более камерно, будто дом сбрасывает дневную выправку и позволяет себе немного расслабиться. Высокие потолки теряются в полумраке, темное дерево мебели впитывает свет, а тяжелые шторы мягко колышутся от сквозняка. В гостиной прохладно, и кончики пальцев уже начинают замерзать. Гермиона вздыхает, откладывает книгу на живот и поднимает палочку — лениво и без особой концентрации. Камин загорается сразу, пламя вспыхивает ярко и уверенно, будто ждало этого момента. Огонь жадно облизывает поленья, выбрасывая в воздух сухой, приятный запах дыма. Гостиная медленно наполняется теплом, и Гермиона расслабляется, вытягивась на диване. Ее веки тяжелеют, и она уже собирается отложить книгу в сторону и позволить себе задремать, как вдруг ее отвлекает едва заметный шорох за спиной. Девушка остро ощущает чужое присутствие, подавляя инстинктивное желание обернуться. Она знает только одного человека, который любит подкрадываться к ней таким образом. Гермиона чувствует ее еще до того, как слышит шаги: тепло, аромат духов и едва уловимую электризацию воздуха. — Тебе пора перестать это делать, — спокойно говорит Грейнджер, закрывая книгу и откладывая ее на край дивана. — Перестать делать что? — голос Беллатрикс раздается совсем близко, низкий, вкрадчивый, будто скользящий по коже. — Перестать так подкрадываться ко мне, — отвечает девушка, стараясь сохранить невозмутимость. Беллатрикс обходит диван и опускается на противоположный конец с ленивой грацией хищницы, у которой нет причин спешить. На ней тонкий шелковый халат черного цвета; ткань мягко струится, словно обнимая фигуру женщины. Пояс халата завязан небрежно, словно его закрепили только ради приличий, а распущенные волосы падают ведьме на лицо непослушными кудрявыми прядями. Губы Лестрейндж слегка припухшие, будто она недавно пила огневиски. Этот небрежный, слишком живой вид сбивает Гермиону с толку сильнее любых слов. — Не знала, что тебя так легко напугать, — насмешливо тянет Беллатрикс, закидывая ногу на ногу и предоставляя Гермионе превосходный вид на свои щиколотки. — Где же твоя хваленая гриффиндорская храбрость? Ведьма говорит это почти небрежно, но ее взгляд слишком пронзительный. Беллатрикс улыбается уголком губ и чуть наклоняется вперед, позволяя свету камина скользнуть по вырезу халата, будто случайно. Гермиона чувствует, как ее концентрация и самообладание рассыпаются в пыль. Ей приходится напомнить себе, что Лестрейндж не впервые провоцирует ее реакцию. Прошлая игра закончилась довольно болезненно для эго Гермионы. Пытаясь отвлечься, девушка тяжело сглатывает и старается не смотреть на изгибы чужой фигуры. Мерлин, если бы Беллатрикс только знала, что она делает с ее телом… Грейнджер моргает несколько раз и предпринимает отчаянную попытку сменить тему — вернуться в безопасное русло: — Тебе понравилась книга, которую ты взяла почитать вчера? — Написано неплохо, — лениво произносит Беллатрикс, откидывая волосы назад. — Атмосфера выдержана, стиль аккуратный. Но любовная линия… — она делает паузу, поднимая глаза на Гермиону, — раскрыта не до конца. Я предпочитаю истории с более глубоким содержанием. По коже девушки пробегает волна мурашек, когда она слышит, с какой интонацией Беллатрикс произносит последнюю фразу. Темная ведьма хищно улыбается, наблюдая за реакцией Гермионы. — Здесь становится жарко, — замечает она и нарочито медленно развязывает пояс халата, позволяя шелковой ткани свободно соскользнуть с плеч. — Д-да… — выдыхает Гермиона, ощущая, как дыхание сбивается. Под халатом ведьмы оказывается тонкая ночная сорочка — почти прозрачная и точно слишком легкая для этого времени года. Ткань облегает тело Беллатрикс, не скрывая почти ничего, и в свете камина кажется, что кожа под ней светится. Гермиона чувствует, как в груди поднимается глухая паника: девушка понимает, что ее снова втягивают в игру, где унижение может быть частью развлечения. И все же ее тело раз за разом предает свою хозяйку. Словно издеваясь, Беллатрикс придвигается ближе — так, что их колени почти соприкасаются. Гермиона замирает, понимая, что мышеловка вот-вот захлопнется. Уходи, уходи сейчас же, идиотка! Она откидывает плед в сторону и пытается опустить ноги на пол, собираясь встать: — Знаешь, я думаю, мне пора. — Нет. Рука темной ведьмы толкает Гермиону в грудь, и та приземляется обратно на диван. Беллатрикс перекидывает ногу через бедра Грейнджер и нависает над девушкой, буквально вдавливая ее в мягкое сидение. Взгляд Гермионы невольно упирается в ее декольте, и грудь женщины начинает вздыматься быстрее. — Ты так напряжена, Гермиона, — тихо шепчет Беллатрикс, наклоняясь почти вплотную. — Позволь мне помочь тебе. Гермиона замирает и едва дышит, не решаясь поверить во все происходящее. Лестрейндж осторожно убирает волосы от ее шеи и касается нежной кожи губами. Этот поцелуй легкий, почти невинный — и от этого по позвоночнику девушки проходит дрожь. Гермиона не сдерживает тихий стон, когда ведьма повторяет движение, проходясь горячим влажным языком по коже шеи. Хищно усмехаясь, Беллатрикс перемещается к ее губам — уверенно и без спешки, словно заранее знает, что Гермиона не отстранится. А Гермиона даже не думает отстраняться — по ее телу пробегает дрожь, и она кладет руку на затылок женщины, притягивая ее ближе. Запах чужих духов сводит с ума. Все кажется таким реальным и нереальным одновременно. Лестрейндж тихо мычит от удовольствия, когда девушка проникает в ее рот своим языком. Гермиона ощущает себя такой уверенной и такой… свободной? Грейнджер чувствует, что ее сознание мутнеет от недостатка кислорода, и отрывается от Беллатрикс, чтобы сделать вдох. Этот поцелуй одновременно похож и не похож на их предыдущий поцелуй в библиотеке. Вкус Беллатрикс ощущается, как наркотик. Девушка нехотя открывает глаза и ловит на себе тяжелый, полный похоти взгляд Лестрейндж. Тонкие пальцы темной ведьмы скользят по ее груди, очерчивая ключицы, находят пуговицы на рубашке и начинают расстегивать их одну за другой — мучительно медленно. Это происходит. Это действительно происходит здесь и сейчас. — А как же «я не сплю с грязнокровками»? — спрашивает Гермиона, задыхаясь и прикусывая нижнюю губу, когда Белла расправляется со всеми пуговицами и нежно проводит пальцем рядом с изогнутым шрамом на ее боку. Беллатрикс усмехается, не прекращая покрывать ее тело поцелуями. — Ну, мои принципы очень гибкие, — мурлычет она. — И не только принципы, если ты понимаешь, о чем я. Ох. Жар от камина становится навязчивым и плотным, будто воздух в комнате густеет и оседает на коже. Гермиона чувствует его не только спиной или ладонями, но и где-то глубже — под ребрами, в груди, там, где дыхание сбивается и каждое движение Беллатрикс отзывается мягкой, тянущей волной. В отблесках пламени кожа ведьмы кажется потрясающе красивой, и на груди, чуть выше выреза сорочки, проступают мелкие бисеринки пота. Они блестят в огненном свете, собираются в тонкую линию в ложбинке между грудей, и от этой крошечной детали у Гермионы окончательно срывает крышу. Ей хочется наклониться ниже. Хочется собрать эти капли языком, почувствовать тепло и вкус соли, убедиться, что все это настоящее, что Беллатрикс — здесь, и она не исчезнет, если Гермиона позволит себе быть смелее. Грейнджер слегка приподнимается, чтобы оставить на груди ведьмы поцелуй, и в этот момент замечает что-то странное. Пламя в камине ведет себя необычно: вместо того чтобы оставаться в очерченных границах, оно рвется наружу, вытягивается длинными языками, лениво, почти ласково облизывая край решетки. Огонь не вспыхивает резко — он ползет, медленно и противоестественно, перебираясь на ковер. Беллатрикс прижимается к девушке все сильнее, и ее рука скользит по внутренней стороне обнаженного бедра Грейнджер. Ведьма стонет. Сердце пропускает удар. — Белла… нет, — Гермиона выдыхает это почти неслышно, голос тонет где-то между чужими вдохами. Она пытается отстраниться, упереться ладонями в грудь ведьмы, но пальцы скользят по влажной разгоряченной коже. — Белла, остановись. Нам надо уйти отсюда. Беллатрикс будто не слышит — или не считает нужным реагировать на слова. Она нависает над Гермионой, сильнее прижимая ее к дивану, лишая пространства для движения. Дыхание ведьмы обжигает ухо, губы почти касаются кожи, и на мгновение Гермиона ловит знакомое ощущение, от которого замирает все внутри. — Я знаю, что ты сделала, Гермиона, — шепчет Беллатрикс, и эти слова эхом отдаются в голове Грейнджер. — И все узнают. Мир сжимается до этого шепота. Гермиона дергается, пытаясь вырваться и сбросить с себя ведьму, но ее тело словно налито свинцом. Руки не слушаются, а страх расползается по позвоночнику ледяной змеей. Она открывает рот, чтобы закричать, но не может — ее горло не издает ни единого звука. Беллатрикс поднимает голову. С нарастающим ужасом Гермиона смотрит, как ведьма улыбается. Ее улыбка кажется слишком широкой и неестественной, как будто она не принадлежит человеку. В отблесках пламени черты лица Лестрейндж искажаются, тени ложатся неправильно, и прежде чем Гермиона успевает осознать это до конца, огонь добирается и до ведьмы. Он охватывает тело Беллатрикс, не причиняя той боли — наоборот, будто становится ее продолжением. Кожа вспыхивает и трескается, распадаясь на куски, и лицо ведьмы деформируется, превращаясь в горящую волчью пасть. Гермиона отчаянно кричит, а Беллатрикс — или уже не Беллатрикс — смеется. Смех, который раздается в комнате, нельзя назвать человеческим. Он хриплый, надломленный, словно проникающий под кожу. Он вызывает дикий, первобытный животный страх. Воздух пахнет дымом и запахом жженой шерсти. Вокруг девушки клубится пепел, который падает откуда-то сверху, белесоватой пылью оставаясь на коже и предметах. Гермиона ощущает боль — ослепляющую и жгучую, будто пламя выжигает не только кожу, но все чувства, оставляя после себя пустоту. Девушка делает еще одну безуспешную попытку вырваться. И огонь пожирает все.

***

Гермиона с криком просыпается и садится на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотится, словно бешеное, по спине течет пот, а руки дрожат так, что она едва может убрать волосы с лица. Поднимая глаза, девушка замечает Нарциссу, молчаливым изваянием застывшую в дверях ее спальни. Миссис Малфой одета в шелковый зеленый халат, а ее обычно собранные волосы свободно распущены по плечам. Грейнджер испытывает неловкость, которая волной прокатывается по всему телу. Похоже, она разбудила женщину своим криком. Нарцисса проходит в спальню и опускается на край кровати, пристально разглядывая Гермиону: — Тебя беспокоит рана? От ведьмы пахнет полынью, мускатным орехом и табаком. В этом запахе нет кричащей сладости или показной роскоши — он странным образом успокаивает, несмотря на присутствие самой Нарциссы. Гермиона невольно задумывается о том, насколько непохожи парфюмерные вкусы трех сестер Блэк. — Нет, — честно отвечает девушка, краснея под взглядом проницательных черных глаз, — просто… плохой сон. Нарцисса понимающе кивает, не задавая лишних вопросов. Она знает, о чем говорит Гермиона. После войны у многих были такие сны, а кто-то навсегда так и остался узником собственных кошмаров. — У меня есть зелье для сна без сновидений, — говорит Малфой, — если тебе нужно, я могла бы… — Спасибо, миссис… Нарцисса. Я думаю, что я справлюсь, — Гермиона пытается добавить в свой голос нотку уверенности, неловко ерзая на кровати, — простите, что разбудила вас. — Все в порядке, — отзывается ведьма, и в ее голосе звучит легкая усталость. — Я все равно собиралась заглянуть к тебе и проверить повязку. Мы можем сделать это сейчас. Девушка кивает и послушно поднимает рубашку, позволяя Малфой еще раз осмотреть поврежденный бок. — Жар, озноб — что-нибудь было? — спрашивает женщина, наклоняясь ближе. Гермиона отрицательно качает головой, морщась, когда ведьма снимает старую повязку. — Заживает хорошо, — произносит Нарцисса после короткой паузы, — еще день-два, и швы можно будет снять. Немногие выживают и сохраняют ясный рассудок после яда белладонны. Ты везучая ведьма, Грейнджер. Если, конечно, все это можно назвать везением. — Мне уже говорили, — Гермиона выдавливает слабую улыбку, чувствуя, как щеки снова предательски теплеют. Она почти физически ощущает свою неуклюжесть рядом с этой женщиной. Ее раздражают собственные нервные жесты, слишком быстрые вдохи, желание что-то сказать и одновременно промолчать. Рядом с Нарциссой Малфой Гермионе всегда кажется, что ее мысли лежат на поверхности, разложенные аккуратными стопками, и стоит ведьме захотеть — она без труда прочтет их, как раскрытую книгу. Книга. Гермиона возвращается мыслями к старому изданию, лежащему у нее в сумке. Пока Нарцисса разбирается с пузырьками, девушка достает книгу, с сожалением замечая на старой обложке отпечатки своих окровавленных пальцев. Потемневшая кожа переплета впитала кровь удивительно легко — похоже, ей не впервой хранить следы чужих ошибок. Грейнджер поднимает глаза на ведьму: — В вашей библиотеке есть что-нибудь, что поможет мне справиться с переводом? Я не очень хорошо знаю латынь. Взгляд Нарциссы внимательно пробегается по обложке. Она не прикасается к книге, но в темных глазах мелькает тень узнавания. — Это архаическая латынь, и она немного отличается от классической. Я думаю, тебе стоит попросить помощи у Беллы. Она занималась изучением древних языков в университете. — Ого, — Гермиона не может сдержать удивленного вздоха, — никогда бы не подумала. Почему-то ей сложно представить Лестрейндж студенткой какого-то университета. Она ловит себя на том, что в ее голове Беллатрикс всегда существовала исключительно как вихрь безумия, ярости и разрушения, но уж точно не как студентка, корпящая над древними текстами. Нарцисса усмехается, и ее ногти слегка царапают кожу на животе Гермионы, заставляя девушку вздрогнуть от неожиданного прикосновения: — Ну, Беллатрикс не всегда была такой, какой ее знаешь ты. Щеки девушки наливаются краской, когда она понимает, как прозвучала ее фраза. Гермиона судорожно втягивает воздух, пытаясь оправдаться: — Простите, я не это имела в виду… — быстро произносит Гермиона, ощущая, как слова путаются в голове, а перед глазами вдруг всплывает совершенно неуместный образ из сна — маленькие бисеринки пота на груди Беллатрикс, блеск кожи в свете огня и ощущение жара, от которого невозможно укрыться. — Моя сестра не очень-то любит делиться подробностями своей личной жизни, — продолжает Нарцисса, не обращая никакого внимания на смущение Грейнджер, — но да, даже в Хогвартсе она действительно была самой способной из нас троих. У нее был редкий талант к языкам, внимание к деталям и память, которая удерживала целые пласты знаний. В этом вы с ней чем-то похожи, — женщина ухмыляется, продолжая наносить мазь, — если только мой сын не преувеличил твою любовь к учебе. Драко рассказывал о ней своей матери? Гермиона с удивлением втягивает носом воздух. Она бы заплатила, чтобы послушать, что именно говорил младший Малфой. Тем временем женщина заканчивает перевязку и осторожно забирает пустые пузырьки из-под зелий. — Эльфы скоро принесут завтрак — постарайся поесть хотя бы немного. Я попрошу Беллатрикс помочь тебе с переводом, как только она проснется, — говорит Нарцисса, поднимаясь на ноги. — Боюсь, придется подождать. Белла не ранняя пташка. — Спасибо, — Грейнджер подавляет в себе желание опустить колкий комментарий по поводу режима дня Беллатрикс. Она прекрасно знает, что темная ведьма просто ненавидит ранние подъемы — особенно после хорошей порции огненного виски накануне. Нарцисса кивает головой и застывает в раздумьях, словно решаясь, стоит ли задавать вопрос. — Гермиона? — Да? — Могу я спросить, что тебе снилось? — приподнимая тонкую бровь, спрашивает женщина. — Война, — легко лжет Гермиона. — Мне снилась война.

***

Свет в библиотеке Малфой-мэнора мягкий, рассеянный, он льется через высокие окна и ложится на темное дерево стеллажей и выцветшие корешки книг, чьи названия давно стерлись от времени и прикосновений чужих пальцев. Гермиона сидит за массивным письменным столом у окна, подперев щеку ладонью, и медленно отпивает кофе из тонкой фарфоровой чашки с едва заметным серебристым орнаментом по краю. Она до сих пор чувствует легкое, почти детское изумление от того, что в доме Малфоев вообще есть кофе. Когда Нарцисса без всяких комментариев велела эльфам подать «тот крепкий маггловский напиток, который предпочитает мисс Грейнджер», Гермиона не сразу поняла, что речь идет о кофе. Только когда по комнате разлился насыщенный горьковатый аромат, она чуть не рассмеялась от неожиданности. Сам факт того, что Нарцисса, чистокровная ведьма до мозга костей, знает о существовании кофе, почему-то искренне забавляет Гермиону. Девушка ставит чашку на блюдце и возвращается к книге. Издание лежит раскрытым на середине, страницы его желтоватые, испещренные неровным, угловатым почерком, и чернила местами выцвели до бурого. Сейчас она понимает, что эта книга все же несколько отличается от того испорченного министерского образца, который ей удалось достать. Текст действительно написан не на классической латыни, к которой она привыкла со времен школьных курсов по древним заклинаниям, а на архаичной — с оборотами, вышедшими из употребления несколько столетий назад. Каждая строка требует усилия, почти насилия над привычной логикой языка, и Гермиона скрипит пером по пергаменту, делая пометки, вписывая варианты перевода, ставя вопросительные знаки там, где смысл расползается. В голове время от времени всплывают обрывки сна — огонь, камин, дыхание у ее уха и голос, который звучит слишком близко. Грейнджер ловит себя на том, что уже в третий раз перечитывает одно и то же предложение и не может сосредоточиться, потому что в глубине сознания шевелится тревожная мысль: могла ли Беллатрикс видеть ее сон? Могла ли темная ведьма каким-то невероятным образом почувствовать те же вспышки жара и желания? Гермиона делает резкий вдох и качает головой. — Глупость, — шепчет она себе под нос, но ее голос звучит недостаточно уверенно. Дверь в библиотеку распахивается с такой силой, что металлическая ручка глухо ударяется о стену. Гермиона вздрагивает. Беллатрикс появляется на пороге, и первое, что бросается в глаза — это хаос ее волос. Черные кудри растрепаны, словно она поднялась с постели буквально минуту назад. Женщина протяжно зевает, не прикрывая рот, и щурится от света. — Нарцисса разбудила меня ни свет ни заря, — произносит она хрипловато, проходя внутрь комнаты. — И заявила, что я обязана помочь тебе с этим. Гермиона пристально смотрит на часы. — Вообще-то, сейчас полдвенадцатого, Белла. Беллатрикс останавливается, переводит взгляд на настенный маятник, затем обратно на нее. — Именно. О чем я и говорю. Ты хотя бы понимаешь, что для нормальных людей это бесчеловечная рань? — Полдень — это не рань. — Для тебя, возможно, — лениво отвечает Беллатрикс, закрывая за собой дверь носком ботинка. — Ты же из тех, кто встает с рассветом, чтобы заняться зубрежкой. Она подходит ближе, останавливается у стола и наклоняется, скользя взглядом по раскрытой книге. Гермиона остро ощущает запах ее духов, тепло чужого тела и едва уловимый шлейф магии. Слишком близко. Почти как во сне. — Ты могла бы просто отказаться, — сухо говорит Грейнджер. — Могла бы, — соглашается женщина, выпрямляясь. — Но Цисси была… довольно убедительной. В ее голосе звучит легкая ирония. Гермиона не уточняет, как именно миссис Малфой заставила свою сестру помочь ей. Вздыхая, Беллатрикс садится на стул рядом с девушкой и переводит внимание на кофейную чашку. — Это твоя маггловская дрянь? — Кофе. — Отвратительная привычка, — морщится она. — У тебя есть еще? — Ты хочешь кофе? — Гермиона удивленно вскидывает бровь, не решаясь поверить в услышанное. — Я хочу перестать чувствовать себя так, будто мне в голову забили гвоздь, — раздраженно отвечает Беллатрикс. Гермиона проглатывает едкий комментарий, что для этого достаточно просто меньше пить огневиски, и зовет домовика. Через минуту на столе появляется вторая чашка. Женщина смотрит на напиток подозрительно, как на зелье сомнительного происхождения. Она отпивает, и ее лицо снова искажается от отвращения. — Мерлиновы яйца… — выдыхает Лестрейндж. — Все еще на вкус как ослиная моча, которую процедили через старый носок. — Это у тебя вкусовые рецепторы атрофировались от постоянного употребления огненного виски, — парирует Гермиона, пряча улыбку в уголках губ. Ее очень забавляет реакция темной ведьмы на вполне обычный напиток для маггловского мира. — Хватит болтать. Давай сюда книгу, — Лестрейндж бесцеремонно выхватывает у нее блокнот и пододвигает к себе старое издание, сосредотачиваясь на буквах. Несколько минут Беллатрикс молча изучает текст, и Гермиона невольно наблюдает за ней. Черты лица ведьмы становятся сосредоточенными, взгляд темнеет, будто она проваливается в глубину строк. Когда Беллатрикс наконец говорит, ее голос звучит совсем иначе — без насмешки и привычной язвительности. — Это не просто архаическая латынь, Грейнджер. Здесь смешан ранний диалект доримских культов и элементы этрусской магической терминологии. Вас в Хогвартсе вообще чему-нибудь учили, кроме превращения черепах в гребаные чайники? Девушка открывает рот, чтобы огрызнуться, но решает не вступать в очередную перепалку. Вместо этого она сосредотачивается на работе, наблюдая, как Беллатрикс безжалостно расправляется с ее записями. — Здесь ошибка в идентификации падежа, — темная ведьма обводит слово, и стучит по блокноту пальцем, — это не родительный, это винительный, он здесь маркируется диакритическим знаком над «а», видишь? В классической латыни он почти исчез, но в ритуальной сохранился. И это слово — не «жертва» в смысле «человек, которого приносят в жертву». Это «жертвоприношение» как процесс, корень другой, читай как «священнодействие». А это вообще не латынь, — она тыкает пальцем в чью-то приписку на полях, — это древнегреческий, ионический диалект, вставка шестнадцатого века, какой-то комментатор объяснял термин. Здесь написано «химера», но в переносном смысле — «иллюзия», «обманчивая видимость». Девушка наблюдает за ведьмой, затаив дыхание. Беллатрикс открывается для Гермионы с новой, неожиданной стороны. И эта сторона нравится ей куда больше, чем то, что она уже видела до этого. Постепенно текст начинает складываться в единое целое. Ведьмы раз за разом переписывают отдельные фрагменты перевода, спорят о значении терминов, иногда почти шипят друг на друга, но все же продвигаются вперед. И по мере того как смысл текста становится яснее, по спине Гермионы пробегает холодок. — Здесь все, — произносит она тихо, перечитывая абзац. — Теперь мы точно знаем все десять артефактов. — Арканум с кристаллом памяти, — начинает перечислять Беллатрикс, загибая пальцы. — Часы Лимба — кристалл времени. Сердце титана — кристалл силы. Кандалы Эйдолона — кристалл пространства. Венец молчаливых — кристалл эфира. Кубок смертных — кристалл смерти. — Клинок Миража — кристалл реальности. Зеркало безумца — кристалл разума. Ключ сновидца — кристалл провидения. Колыбель эха — кристалл эмоций, — подхватывает Грейнджер. Беллатрикс откидывается на спинку стула, и на ее губах появляется странная, напряженная улыбка. — Полный набор. Память, время, сила, пространство, эфир, смерть, реальность, разум, провидение, эмоции… Почти божественная конструкция. Гермиона сглатывает. — В ночь Кровавой луны их нужно уничтожить одновременно. В особом месте, где смерть соприкасается с жизнью. — Что бы это ни значило, — мрачно добавляет Беллатрикс. Она замолкает, и в этом молчании вдруг становится слышно, как тикают старинные напольные часы в углу библиотеки, отмеряя секунды, которые неумолимо приближают их к чему-то огромному и неотвратимому. — Уничтожить артефакты, — медленно повторяет Гермиона, чувствуя, как в груди разрастается холодный, липкий ком. — Чтобы открыть Врата в «изнанку» — в это пространство между мирами. Беллатрикс молчит. Ее лицо непроницаемо, но пальцы, лежащие на столе, чуть заметно дрожат. — Беллатрикс... — голос Гермионы звучит требовательно, почти жестко. — Ты знаешь, что находится в «изнанке»? Что хотят найти пожиратели смерти? — Ты правда настолько глупа, — выдыхает Лестрейндж, закатывая глаза, — или просто отказываешься видеть очевидное, Грейнджер? Для самой умной ведьмы своего поколения ты иногда задаешь поразительно тупые вопросы. Ведьма делает паузу, и когда начинает говорить снова, ее голос звучит глухо: — Они хотят вернуть Волан-Де-Морта. Изнанка, как ты ее называешь, или междумирье — это такой большой коридор с кучей дверей, которые ведут в разные миры. Пожиратели хотят проложить мост туда, где сейчас находится он, — Беллатрикс кривит губы, словно имя вызывает у нее физическую боль, — и вытащить его обратно. Из той дыры, куда он провалился, когда его собственное проклятие рикошетом сожрало последний клочок его души. Гермиона чувствует, как мир вокруг нее дает трещину, и внезапно становится слишком тяжело дышать. Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Только не снова. Только не он. Она прошла через слишком многое, потеряла слишком многих, чтобы снова стоять на пороге этого кошмара. Девушку начинает трясти мелкой, неконтролируемой дрожью, и она сжимает руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя на коже белые, быстро краснеющие полумесяцы. — Этого нельзя допустить, — выдыхает она, и ее голос звучит чужим, стальным, незнакомым даже для нее самой. — Мы должны действовать на опережение. Найти те артефакты, которые еще не у них. Спрятать или уничтожить самим, если потребуется. Все что угодно… Она осекается и переводит взгляд на Беллатрикс. Девушка смотрит ей прямо в глаза — в темные, бездонные колодцы, в которых плещется сейчас что-то сложное и нечитаемое. Гермиона знает, что она должна спросить. Должна задать тот самый вопрос, который ощущается на языке, словно самый горький яд. — Скажи мне, — голос девушки звучит ровно, но внутри все дрожит от напряжения. — Ты хочешь, чтобы он вернулся? Ты хочешь снова склониться перед ним, называть его своим Повелителем? Беллатрикс молчит. Секунда. Две. Три. Гермиона видит, как дергается жилка у нее на виске, как она сжимает челюсть, как ее пальцы непроизвольно скручивают край рубашки в тугой узел. — Нет, — наконец произносит ведьма. Это слово дается ей с таким трудом, будто она вырывает его из себя раскаленными щипцами. — Больше нет. Не хочу. — Я не верю тебе, — выдыхает Гермиона, и в ее голосе звучит не обвинение, а голая, неприкрытая боль. — Я не могу поверить. Почему? — Потому что он обманул меня. Нарушил нашу сделку, использовал меня и выбросил, как какой-то мусор, — голос Лестрейндж звенит от гнева, и Гермиона видит в ее глазах разочарование — глубокое, выжженное, как пустыня. — Величайший темный волшебник оказался таким же дерьмом, как и все остальные. С меня довольно хозяев, тюремщиков, отцов, мужей и повелителей. Я хочу, чтобы моя жизнь отныне принадлежала только мне. Гермиона молчит. Она смотрит на свои дрожащие руки, на исписанные листы, на книгу, которая раскрыла им столько, что обратного пути уже нет. Потом переводит взгляд на Беллатрикс, на ее напряженные плечи, плотно сжатые губы и фальшивую, бравадную маску, под которой скрывается смертельно уставшая женщина. — Что ж, — тихо произносит Грейнджер. — Тогда, я полагаю, нам нужен план.

***

Гермиона сидит в гостиной особняка Малфоев одна, разложив перед собой на низком резном столике плоды их утреннего труда. Исписанные листы из блокнота, схемы, наброски, несколько книг, раскрытых на нужных страницах. Ее пальцы машинально потирают бок поверх тонкой ткани рубашки, там, где под повязкой еще пульсирует тупая, ноющая боль. Не рана — рана заживает быстрее благодаря искусству Нарциссы и ее зельям. Это нервы. Это напряжение, которое не находит выхода и материализуется в физическом страдании. Девушка снова и снова прокручивает в голове предстоящий разговор. Грейнджер не представляет, как будет говорить всем этим людям, что им предстоит готовиться к новой войне. Спокойные годы закончились, едва успев начаться. Гермиона чувствует волну накатывающей паники, и сжимает кулаки с такой силой, что костяшки белеют. Она не готова. Она, черт побери, вообще не готова к этому. Звук открывающейся двери вырывает ее из оцепенения. — Привет, милая. Как ты себя чувствуешь? — в гостиную заходит Андромеда, и за ней следует улыбающийся Тед в своем привычном твидовом костюме. Вскакивая с дивана, Гермиона чувствует, как к горлу подкатывает горячий ком. Энди и Тед в этот момент так сильно напоминают ей ее собственных родителей, что она едва сдерживает слезы. Сердце болезненно стучит в груди, когда она приближается к паре. — Я… — Грейнджер хочет что-то сказать, но горло душит болезненный спазм, и слова замирают внутри. — Гермиона, — Андромеда пересекает разделяющее их расстояние в два шага и сжимает ее в крепких объятиях. От нее пахнет лавандой, домашним теплом и чем-то очень родным. — Девочка моя. Мы приехали так быстро, как только могли. — Простите, — шепчет Гермиона, уткнувшись носом в ее плечо, и чувствует, как в глазах предательски щиплет. — Простите, что втянула вас в это. Простите, что… — Все в порядке, дорогая, — Тед кладет свою широкую, теплую ладонь ей на спину, и его голос звучит мягко, но твердо. — Ты ни в чем не виновата. И ты всегда, слышишь, всегда можешь на нас рассчитывать. Андромеда отстраняется, берет лицо Гермионы в ладони и внимательно, пристально вглядывается в ее глаза: — Белла тебя не обижает? — Нет, — Гермиона улыбается и мотает головой, растворяясь в янтарных глазах Энди. — Она… Беллатрикс очень помогла мне с переводом. Ну и вообще была настолько милой, насколько это возможно для нее. — Никогда не слышал, чтобы кто-то использовал слова «Беллатрикс» и «милая» в одном предложении, не будучи при этом под Империусом, — хмыкает Тед, располагаясь в кресле поближе к камину. Андромеда награждает мужа шутливым тычком и опускается на диван, увлекая за собой Гермиону. Некоторое время они сидят в тишине, и девушка мысленно благодарит чету Тонкс за то, что они дали ей время перевести дух и прийти в себя. Грейнджер отпивает несколько глотков уже остывшего кофе и недовольно морщится. Вот теперь напиток действительно похож на ослиную мочу, как сказала бы Беллатрикс. Тем временем гостиная дома Малфоев постепенно наполняется людьми. Нарцисса появляется первой — бесшумно, как призрак, в струящемся серебристо-сером платье, и в ее приветствии Андромеде видится та особая, сдержанная нежность, которая бывает только между людьми, прошедшими через общую боль и не разучившимися прощать. Она не обнимает сестру — это было бы слишком в присутствии чужих для нее людей — но ее пальцы на секунду задерживаются на запястье Андромеды. Этого короткого касания достаточно, чтобы в комнате стало чуть теплее. Миссис Малфой вежливо приветствует Теда и располагается в другом кресле, разглаживая невидимые складки на своем платье. А потом дверь распахивается снова, и Гермиона видит Гарри. Поттер врывается в комнату, как всегда, — стремительно, не обращая внимания на приличия. Он одет в мантию и синюю рабочую форму аврора с блестящими пуговицами. Его растрепанные черные волосы как всегда торчат в разные стороны. Круглые очки сидят немного криво, а за стеклами — глаза, зеленые, как молодые листья, и полные такого отчаянного и невыносимого облегчения, что у Грейнджер снова перехватывает горло. — Гермиона, — выдыхает Гарри, бросаясь к ней, и она вскакивает, чтобы поймать его в объятия. — Как же ты меня напугала, Мерлин… — Прости, — шепчет она, зарываясь пальцами в его вечно взлохмаченные волосы и чувствуя знакомый аромат одеколона. — Прости меня, Гарри. Сейчас я почти в порядке. Правда. — Мы поговорим об этом позже, — Поттер слегка шмыгает носом и отстраняется, чтобы поприветствовать остальных. Все начинают переговариваться, что-то обсуждая, и гостиная постепенно наполняется гулом голосов. Сириус появляется в дверях почти незаметно, в отличие от Гарри. Он двигается с той особой, хищной грацией, что не исчезает с годами. В его серых глазах плещется холодная, настороженная готовность. Он вежливо, с достоинством кивает Андромеде, пожимает руку Теду и сдержанно приветствует Нарциссу. Потом Блэк подходит к Гермионе и молча, без лишних слов, притягивает ее к себе. — Сириус, — выдыхает она в его плечо. — Я должен был защитить тебя, — его голос звучит хрипловато. — Мне жаль, что меня не было рядом, Гермиона. Девушка молча кивает и выпускает его из своих объятий. Сириус замирает недалеко от дверного проема, разглядывая настенные часы на стене гостиной. Гермиона возвращается на диван к Энди и прочищает горло, оглядывая разношерстную компанию людей в комнате. Похоже, все на месте, кроме… Ах да, конечно же. Словно предвосхищая ее мысли, Беллатрикс с хлопком материализуется в дверном проеме, как огромный вихрь черного дыма. Энди фыркает и закатывает глаза — она знает, что ее старшая сестра не может обойтись без эффектного появления, как и всегда. Надо отдать ей должное — у женщины получается привлечь всеобщее внимание. Гермиона невольно замечает, что ведьма переоделась. Теперь на ней серая рубашка с длинными рукавами и узкие брюки, заправленные в высокие ботинки, а волосы собраны в небрежный пучок. Лестрейндж выглядит она так, будто собралась на охоту. Ее взгляд лениво скользит по комнате, цепляясь за каждого присутствующего. — От кого это воняет псиной? — осведомляется она тоном светской львицы, обнаружившей на своем паркетном полу дохлую мышь. Сириус медленно оборачивается, и на его лице расцветает кривая ухмылка. — Привет, Белла. — Его голос сочится сарказмом, как мед из перевернутого кувшина. — Такая же язва, как двадцать лет назад? Приятно видеть, что кое-что в этой жизни не меняется. — Иди нахрен, Сириус, — нелюбезно отвечает Беллатрикс, проходя в центр комнаты и намеренно задевая его бедром. — Ты остался таким же идиотом, каким был двадцать лет назад. Только морщин прибавилось и седины. — Темная ведьма элегантно падает на диван к Гермионе и Андромеде, толкая девушку коленом. Нарцисса возмущенно шипит, бросая на сестру недовольный взгляд. Похоже, ведьму совсем не радует, что Лестрейндж выражается прямо в ее гостиной. — Я тоже рад видеть тебя, кузина. — Сириус отвешивает шутовской поклон. — Приятно знать, что даже Азкабан не смог выбить из тебя эту неподражаемую, чарующую манеру общения. Беллатрикс скалится в ответ, показывая Блэку средний палец. Гарри, все это время нервно расхаживающий вдоль камина, останавливается и оглядывает собравшихся. Гермиона видит, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки и как напрягаются плечи. Он внимательно смотрит на Лестрейндж, сидящую рядом с его лучшей подругой. Беллатрикс обводит комнату выразительным взглядом, задерживаясь на каждом лице с демонстративной, почти театральной брезгливостью. — Вашу мать, — констатирует она без тени удивления, — здесь что, собрался весь сраный Орден Феникса? А где моя раздражающая племянница с цветными волосами и декоративная собачка, которую она зовет своим бойфрендом? — Белла! — Нарцисса бросает на сестру уничтожающий взгляд. — Веди себя прилично, Мерлин бы тебя побрал. Беллатрикс фыркает, но не спорит. Она откидывается на спинку дивана, скрещивает руки на груди и принимает вид оскорбленной невинности, который ей категорически не идет. Гермиона с удивлением замечает, что Андромеда сдерживает смешок, наблюдая за сестрами. — Римус и Нимфадора сейчас в Болгарии, — отвечает Гарри. — Пытаются получить доступ к тому, что лежит в хранилище Долохова. А теперь, если обмен семейными любезностями закончился и все собрались, мы можем начать. Гермиона?.. Грейнджер делает глубокий вдох, собирая разрозненные листы, вырванные из своего блокнота, в аккуратную стопку. Ее пальцы больше не дрожат. Странно, но присутствие всех этих людей — таких разных, таких сложных, таких несовместимых — придает ей сил. Она больше не одна. — Нам удалось узнать, что именно замышляют пожиратели, — начинает девушка, и ее голос звучит твердо, почти как на заседаниях министерства, когда она защищала свои исследовательские проекты. — И это хуже, чем я изначально предполагала. Грейнджер рассказывает подробно, подкрепляя свои слова демонстрацией перевода и рисунков. Все присутствующие узнают об артефактах, о десяти кристаллах, о ритуале в ночь Кровавой Луны, об «изнанке» и о том, что именно хотят сделать пожиратели смерти. Имя Волан-Де-Морта повисает в комнате, словно дамоклов меч. Она видит, как Гарри замирает рядом с окном, и Сириус сжимает подлокотники кресла с такой силой, что дерево угрожает треснуть. Андромеда переглядывается с Тедом, и в ее взгляде — весь ужас войны, который они пережили и который снова стоит на пороге. Когда Гермиона заканчивает, в комнате повисает тишина — тяжелая, гнетущая, почти осязаемая. Говорить что-то кажется глупым — ситуация очевидна и страшна просто до абсурда. Ограниченное время, силы и ресурсы. Артефакты, спрятанные и разбросанные по всей Англии. И куча пожирателей смерти, которая тоже их ищет. — У меня есть план, — произносит Гермиона, прочищая горло, и все взгляды обращаются к ней. Она чувствует, как напряжение в комнате достигает точки кипения, а воздух становится плотным. Девушка почти кожей ощущает взгляд Беллатрикс — тяжелый, пристальный, оценивающий — и взгляд Гарри — полный тревоги и надежды одновременно. — Мы знаем, что у них уже есть шесть артефактов, — говорит она медленно, тщательно подбирая слова. — Долoxовское хранилище — зацепка для поиска седьмого, но этого недостаточно. Нам нужно узнать их планы. Где они находятся сейчас, и что будут делать дальше. Она переводит взгляд на Беллатрикс, и та, почувствовав это, поворачивает голову. Их глаза встречаются. — Беллатрикс отправится в дом к сестре Виктора, — спокойно произносит Гермиона. — Притворится, что жаждет вернуть Темного Лорда, хочет восстановить свое положение. Она станет… нашим двойным агентом. Выяснит, что им уже удалось найти, и потом мы отправимся искать оставшиеся артефакты, чтобы не терять время, гоняясь за… — Нет, — резко перебивает Гарри, и его голос звучит неожиданно грубо. — Гермиона, ты сошла с ума? Ты предлагаешь доверить жизнь — жизни всех нас — этой… — он осекается, подбирая слово, которое не переступит грань. — Психопатке, — услужливо подсказывает Беллатрикс, откидывая волосы с лица. — Маньячке. Сумасшедшей суке. Смелее, Поттер, не стесняйся в выражениях. — Ты не понимаешь! — Гарри не обращает на нее внимания, он смотрит только на Гермиону, и в его глазах читается отчаяние. — Ей нельзя доверять! Она предаст нас при первой же возможности! Она… — Она связана Непреложным обетом, — напоминает Гермиона, придавая своему голосу необходимую твердость. — Она не может причинить вред никому из нас. Это не вопрос доверия, Гарри. Это вопрос магического контракта, который убьет ее в ту же секунду, как она попытается его нарушить. — Да, — Гарри горько усмехается. — Но это не значит, что до нас не смогут добраться ее приятели, которые рано или поздно обо всем узнают. Поверь мне, уж она об этом наверняка позаботится. Темная ведьма рычит и раздраженно закатывает глаза, ударяя себя рукой по лбу: — Мальчик, который выжил, пришел, чтобы всех заеба… — Белла! — рявкает Нарцисса, и в ее голосе вибрирует такая концентрированная ярость, что даже Беллатрикс на секунду замолкает. — Следи за своим чертовым языком! Я не позволю тебе превращать мой дом в рыночную площадь! Гермиона тихо стонет и закрывает лицо руками. Она должна была предвидеть, что эта встреча превратится в ужасную сцену с разборками. И правда, как на рынке. Осталось только, чтобы кто-нибудь подрался, но судя по выражению лиц Блэка и Лестрейндж — это скоро произойдет. Андромеда приобнимает Грейнджер за плечи и осторожно гладит по спине, пытаясь приободрить. — Мы не можем ей доверять, — упрямо начинает Сириус, сжимая кулаки и кивая в сторону темной ведьмы. — Беллатрикс не способна на верность никому, кроме себя и своей безумной идеологии. Это ловушка. Гермиона знает. Она слышала разные вариации этой фразы примерно сотню раз. — Гермиона, — говорит Андромеда, обращаясь к девушке, и в ее голосе звучит боль. — Я не хочу, чтобы ты снова рисковала собой ради общего блага. Ты едва не погибла. Тяжело вздыхая, Грейнджер отворачивается к окну. Она знала, что рано или поздно кто-нибудь из присутствующих разыграет эту карту, но совсем не ожидала, что это будет Энди. В комнате воцаряется тяжелая, неловкая тишина. Беллатрикс раздраженно цокает, разглядывая свои ногти, а потом переводит взгляд на часы и демонстративно вздыхает. Ей явно наскучило это импровизированное собрание. — Это все слишком опасно, — наконец произносит Тед, и его обычно мягкий голос звучит жестко. — Даже если Лестр… Беллатрикс искренне хочет помочь, слишком много факторов, которые мы не можем контролировать. Пожиратели что-то заподозрят. И если они догадаются… — Я знаю риски, — раздраженно рявкает Беллатрикс. — Я знаю их лучше вас всех, потому что я двадцать лет была частью этого дерьма. И если вы думаете, что я горю желанием снова нырять в этот гадюшник, вы ошибаетесь. Но я уже сказала Грейнджер: у меня нет выбора. Либо я помогаю вам, либо мы все сдохнем, когда Лорд вернется. Третьего не дано. — Она делает паузу и кривит губы. — Так что решайте быстрее. У меня нет желания торчать здесь и слушать, как вы все по очереди излагаете причины, по которым считаете меня чудовищем. Я сваливаю отсюда. Она резко поднимается с дивана и направляется к двери. Никто не делает попыток ее остановить. Гермиона знает, что если ведьма уйдет сейчас, все рухнет. Весь хрупкий, выстраданный баланс. Все надежды на то, что у них вообще есть шанс противостоять тому, что происходит. — Белла, стой, — девушка вскакивает настолько быстро, насколько ей позволяет заживающая рана, и перехватывает ведьму за запястье у самой двери. Пальцы смыкаются вокруг чужой руки, чувствуя бешеный пульс под горячей кожей. — Ты никуда не уйдешь. Никто не уйдет, пока мы обо всем не договоримся. Беллатрикс замирает, но не оборачивается. Гермиона видит, как напряжены ее плечи, как вздернут подбородок. Грейнджер слышит, как сзади продолжаются споры и перепалки — звук чужих голосов нарастает, сливаясь в почти монотонный гул. Она оборачивается и ловит на себе удивленные взгляды. Черные глаза Нарциссы задерживаются на ее руке, сжимающей запястье Беллатрикс. Похоже, кое-кто очень удивился ее панибратскому обращению к Лестрейндж. Но девушка прогоняет эти мысли. Самое главное сейчас — остановить очередной виток бесполезной перебранки между волшебниками. — Хватит! — Голос Гермионы взлетает до крика, разрезая повисшее в комнате напряжение, как нож. В ее глазах — холодная, расчетливая ярость, которую никто из присутствующих никогда ранее не видел. — Гарри, Сириус! Вы со своим отрядом авроров уже больше месяца пытаетесь выследить пожирателей, и где результаты? Сколько артефактов вы нашли? Сколько их лидеров вы арестовали? — Она не ждет ответа, потому что ответа нет. — Ноль! Вы топчетесь на месте, потому что боитесь рисковать и делать то, что действительно нужно! Она переводит взгляд на Андромеду, и ее голос становится чуть мягче, но не теряет стальной основы. — Энди, Тед. Я понимаю, что вы заботитесь обо мне. И я бесконечно благодарна вам за все, что вы для меня сделали. Но я не маленькая девочка, которую нужно защищать от жестокого мира. Я провела целый год, охотясь за крестражами и убегая от пожирателей смерти, когда была еще ребенком. Я справлюсь и с этим. Ясно? Девушка переводит дыхание, чувствуя, как горят легкие, как колотится сердце, как рана в боку отзывается острой, пронзительной болью. Больше всего сейчас ей хочется вернуться в свою кровать и забыть об этом дне, словно его никогда не было. — Мерлин, — выдыхает она, и в ее голосе слышится смертельная усталость, — я готова приложить всех вас Обливиэйтом, если вы будете мешать. В гостиной воцаряется тишина. Абсолютная, гробовая тишина, в которой слышно только потрескивание дров в камине и прерывистое дыхание Гермионы. Все смотрят на нее. Гарри — с удивлением, смешанным с чем-то, похожим на гордость. Сириус и Нарцисса — с новым, оценивающим уважением. Андромеда — с болью и пониманием. Тед — с мягкой, грустной улыбкой. Тишину нарушают редкие хлопки ладоней за ее спиной. Вот же сука. — Прекрасная речь, детка, — язвительно говорит Беллатрикс, заканчивая аплодисменты. — В тебе умер великий министр магии. Или, по крайней мере, первоклассный политик, учитывая твое умение чесать языком. — Поцелуй меня в задницу, Белла, — огрызается Гермиона, разворачиваясь к ней, и в ее голосе звенит все накопившееся за эти дни раздражение. — Если бы не твой дерьмовый характер и полное неумение строить отношения с людьми, все было бы намного проще. Нарцисса закусывает щеки, чтобы сдержать улыбку. Тед тихо усмехается в кулак, а Сириус благоразумно отворачивается. Его плечи трясутся от беззвучного смеха. Беллатрикс смотрит на девушку долгим, непроницаемым взглядом. А потом — медленно, очень медленно — уголки ее губ ползут вверх. Гарри переводит взгляд с одной на другую, и на его лице отражается сложная гамма чувств. Потом он глубоко вздыхает и проводит рукой по лицу, снимая очки и протирая запотевшие стекла краем мантии. — Ладно, — говорит он устало. — Ты права — мы действительно сильно облажались и оказались в полной заднице. И если этот безумный план — единственное, что у нас есть… Я не говорю, что я доверяю ей, — он бросает на Беллатрикс тяжелый взгляд, — но я доверяю тебе. И если ты считаешь, что это сработает, я с тобой, черт возьми. Нарцисса неодобрительно цокает языком, но не делает Поттеру замечания. Сириус молчит долгую минуту, сверля Беллатрикс взглядом, полным старой, незаживающей ненависти. Потом волшебник тяжело выдыхает и отходит к камину. — Я буду следить за каждым твоим движением, — цедит он сквозь зубы. — Одно неверное слово — и я лично прослежу, чтобы ты вернулась в ту камеру, из которой тебя вытащила эта безумная авантюра. — Мечтай, блохастый, — лениво отвечает Беллатрикс, но в ее голосе нет привычной агрессии. Андромеда подходит к Гермионе и берет ее за руку. — Ты уверена? — тихо спрашивает она. — Что нет другого пути? — Прости, Энди, — так же тихо отвечает Гермиона. — Я бы не рисковала, если бы был другой путь. Андромеда кивает. В ее глазах стоят слезы, но она не позволяет им пролиться. Женщина возвращается к супругу и что-то шепчет ему на ухо, поглаживая по спине. Грейнджер, наконец, выдыхает, и позволяет себе расслабиться, привалившись к дверному косяку. Рана нещадно пульсирует, и ей кажется, что без опоры она вот-вот свалится на пол. Кажется, Гарри замечает ее состояние. Поттер осторожно подхватывает девушку под локоть и прочищает горло, привлекая всеобщее внимание: — Если мы все решили, я бы хотел поговорить с Гермионой наедине. Миссис Малфой, спасибо, что позволили организовать это все, — он обводит рукой собравшихся, — в вашем доме. И спасибо всем, что смогли прийти. Беллатрикс фыркает, почти сразу же исчезая в дверном проеме. Перед тем как выйти, она оборачивается и бросает на Гермиону короткий, быстрый взгляд, в котором смешано столько всего, что невозможно разобрать. Нарцисса поднимается и жестом приглашает Теда, Андромеду и Сириуса следовать за ней. — Я предлагаю нам всем переместиться в столовую и выпить чаю, — говорит она своим обычным тоном, но в нем слышится непривычная мягкость. — Уверена, эльфы как раз недавно пополнили запасы сладостей из Сладкого королевства. Прошу.

***

Гостиная пустеет. Гарри и Гермиона остаются одни, и девушка наконец позволяет себе расслабиться, откидываясь на диванные подушки. Она ощущает себя смертельно уставшей и больше всего на свете хочет вернуться в свою постель. — Вау, — выдыхает Гарри, когда дверь за Сириусом закрывается. — Гермиона, я… никогда не видел тебя такой. — Какой? — устало спрашивает она, растирая ноющий бок. — Могущественной, — Поттер садится рядом, и его голос звучит мягко, почти благоговейно. — Ты стояла там и кричала на нас всех, на Сириуса, на меня, на Энди, и твой голос даже не дрогнул. Это было… Это была великолепная речь. Правда. Даже Беллатрикс не нашлась, что возразить, а она еще та заноза в заднице. Гермиона вымученно улыбается, прикрывая глаза. — Это стоило мне почти всех сил, которые у меня были, — признается она. — И я этим не горжусь. Прости, если прозвучало слишком резко. Особенно в твой адрес. Я не хотела… Ты не заслужил этого, Гарри. Ты делаешь все, что можешь. Просто я очень, очень устала от всего этого. От интриг, от пожирателей, которые должны были сдохнуть еще восемь гребаных лет назад, и от необходимости постоянно быть сильной. — Ты не должна всегда быть сильной, Герм, — тихо говорит Гарри. — Не передо мной. Он берет ее руку в свои, и это прикосновение, такое знакомое, такое родное, заставляет ее глаза защипать. — Я тоже виноват, — продолжает Поттер. — Я отдалился от тебя последнее время. Я думал… мне казалось, что не стоит вываливать на тебя еще и мои переживания. Мне не хотелось быть вечным напоминанием о том, через что мы прошли. Я боялся, что буду тянуть тебя назад, в тот кошмар. — Он сглатывает. — И я ошибался. Прости меня. — Гарри, — шепчет она, сжимая его пальцы. — Ты мой лучший друг. Нет, не так. Ты… ты — моя семья. Ты всегда ею был. Я бы не могла мечтать о лучшем брате. Они сидят в тишине, слушая, как потрескивают дрова в камине, как ветер воет за окном, и как где-то в глубине дома тихо переговариваются чужие голоса. — Знаешь, — вдруг произносит Гарри, и в его голосе появляется странная, трепетная нотка, которую Гермиона не может идентифицировать, — у меня есть для тебя новость. Я хотел сказать, когда мы останемся одни. Он замолкает, и в этом молчании вдруг становится очень тихо. Даже огонь в камине, кажется, перестает трещать, замирая в ожидании. Гермиона переводит внимательный взгляд на друга и кивает, мягко подталкивая его к разговору. — Вчера, — выдыхает Гарри, и его лицо озаряется улыбкой, такой чистой и трепетной, какой Гермиона не видела уже много лет, — вчера я стал отцом. Утром, в пять часов семнадцать минут, родился Джеймс Северус Поттер. Три килограмма двести граммов, пятьдесят два сантиметра, и ужасно лохматый, представляешь? Весь в меня. Мир вокруг Гермионы словно замирает. Она слышит эти слова, и они падают в глубину ее сознания, как камни в тихое озеро, оставляя круги на гладкой поверхности. Джеймс. Северус. Поттер. — О, Гарри, это… это прекрасно, — выдыхает она, и голос ее срывается, превращаясь в шепот. Слезы наворачиваются на глаза внезапно — обжигающе и неудержимо. Гермиона не плакала так давно. Она не позволяла себе, не давала слабину, копила все внутри, запечатывая эмоции в свинцовые контейнеры, чтобы не сойти с ума окончательно. Но сейчас плотина рушится, слезы текут по щекам, и она даже не пытается их вытирать. Северус. Если бы он только знал. Если бы он мог видеть — тот самый мальчик, которому он отдал все, которого защищал ценой собственной жизни, имени и посмертной памяти, назвал своего первенца в его честь. Если бы он мог знать, что его жертва не была напрасной, что его простили, что его помнят не как предателя и убийцу, а как героя, как человека, чье имя теперь носит следующее поколение Поттеров. Эта мысль пронзает ее такой острой, такой мучительной нежностью, что она едва может дышать. — Гарри, — выдыхает девушка, сжимая его в объятиях, прижимая к себе так крепко, будто пытаясь передать ему всю ту любовь, что переполняет ее сердце. — Поздравляю. Поздравляю тебя и Джинни. Это невероятное чудо. — Спасибо, — Поттер крепко обнимает ее в ответ, и его голос звучит приглушенно, срываясь от переполняющих эмоций. — Знаешь, когда я впервые взял его на руки… Это было самое странное и самое прекрасное чувство в моей жизни. Он такой крошечный, такой хрупкий. И когда он посмотрел на меня своими зелеными, еще ничего не понимающими глазами, я вдруг осознал, что готов умереть за него. Прямо здесь и сейчас. Без раздумий. Без сожалений. Он замолкает, и Гермиона чувствует, как его плечи вздрагивают. — Я всегда знал, что мои родители любили меня, — продолжает Гарри тихо. — Ну… теоретически знал. Мне рассказывали, я читал письма, видел фотографии. Но только сейчас, когда я держал Джеймса на руках, я понял это по-настоящему. Я понял, что они чувствовали, когда прятали меня, когда заслоняли своими телами, когда мама умоляла Волан-Де-Морта пощадить меня. Это не просто инстинкт или долг. Это… это все. Это весь ты, без остатка, отданный другому человеку. И ты не жалеешь об этом ни секунды. Гермиона молчит, потому что слова здесь бессильны. Она просто обнимает своего друга и позволяет ему выпустить то, что копилось годами. — Мы не допустим повторения истории, — наконец произносит Грейнджер, и ее голос звучит хрипло, но твердо. — Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы маленький Джеймс Северус Поттер рос в мире, где ему не придется прятаться от чудовищ, и где ему не придется становиться героем раньше, чем он научится завязывать шнурки. — Я знаю, — Гарри отстраняется, вытирает глаза тыльной стороной ладони и пытается улыбнуться. — Я знаю, Гермиона. Потому что ты будешь рядом. Ты всегда была рядом. Он берет ее за руку и смотрит на нее с той безграничной, безоговорочной верой, которую девушка так часто видела в его глазах в школьные годы — когда она говорила ему, что он сможет вызвать патронуса, что он выживет в Турнире Трех Волшебников, что он сможет победить Волан-Де-Морта. — Ты обязательно должна навестить Джинни и малыша, — говорит Гарри. — Как только поправишься. Джинни уже все уши мне прожужжала, что крестная обязана явиться с первым визитом не позднее чем через месяц после родов, иначе ее лишат звания почетной тетушки и превратят в жабу. И она не шутит, ты же знаешь Джинни. Гермиона смеется сквозь слезы, вытирая мокрые щеки. Мерлин, как же сильно она любит Джинни и Гарри. И как же сильно она любит маленького Джеймса, которого еще даже не видела. — Обязательно, — обещает она. — Я приду. И принесу с собой самую нелепую, самую громкую игрушку, которую только смогу найти. И Джинни будет меня проклинать, и ты будешь закатывать глаза, а малыш Джеймс будет визжать от восторга и называть меня самой лучшей тетей, когда подрастет. — Я на это очень рассчитываю, — улыбается Гарри. Они сидят в тишине, слушая, как за окном начинается дождь. И в этой тишине, под убаюкивающий стук капель, Гермиона позволяет себе на несколько минут забыть о ритуалах, артефактах, пожирателях и надвигающейся Кровавой Луне. Она просто сидит рядом с другом, который только что стал отцом, и позволяет себе немного побыть счастливой. Пусть всего на несколько минут. Пусть под одной крышей с женщиной, которую она должна бы ненавидеть, но почему-то не может. Пусть в мире, который снова стоит на грани катастрофы. Но сейчас, здесь, с Гарри, в этом маленьком островке тепла и света, она чувствует: все будет хорошо. Потому что они есть друг у друга. Потому что у них есть цель. И потому что где-то там, далеко, в уютной детской, освещенной мягким светом ночника, спит малыш Джеймс, которому они обязаны подарить будущее. И они это сделают.