Черные ласточки

Этой ночью Гермиона просыпается внезапно, как от толчка в грудь, и в первую секунду не может понять, где находится и что происходит. Сердце колотится с такой неистовой силой, что кажется, будто оно вот-вот пробьет ребра и вырвется наружу, оставив в груди зияющую пустоту. Каждый вдох дается с усилием, будто кто-то невидимый навалился сверху и давит, давит, не позволяя вздохнуть полной грудью. Рана на боку отзывается тупой, ноющей болью — как напоминание о том, что тело все еще уязвимо. Девушка рывком садится на кровати, вглядываясь в темноту спальни, и ее пальцы машинально сжимаются в кулаки. Мерное тиканье старинных напольных часов в углу нарушает абсолютную тишину особняка Малфоев. Золотистый циферблат светится в темноте мягким, призрачным светом, и Гермиона видит, что стрелки указывают на три часа ночи. Час ведьм. Грейнджер делает несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Раз-два-три-четыре... вдох. Раз-два-три-четыре... выдох. Тревога не уходит. Она сидит в груди тяжелым, холодным комом, пульсирует в висках и отдается дрожью в кончиках пальцев. Что-то должно случиться. Грызущее, изматывающее чувство надвигающейся беды сводит с ума. Гермионе хочется закурить. Эта мысль приходит так же внезапно, как и приступ тревоги, и девушка почти физически ощущает во рту горьковатый терпкий вкус табака. Черт побери, она не курила с той самой ночи в Запретном лесу. Гермиона колеблется всего секунду, а потом тянется к своей сумке, стоящей на полу у кровати. Пальцы сами находят потайной кармашек, расширяющийся под простым заклинанием, и нащупывают там помятую, почти пустую пачку маггловских сигарет, которые она купила когда-то давно, в другой жизни, и забыла выбросить. Вместе с пачкой появляется на свет и зажигалка. Девушка вынимает одну сигарету, долго смотрит на нее, вертит в пальцах, чувствуя знакомую, почти забытую текстуру фильтра и бумаги. Потом подносит к губам и щелкает зажигалкой. Язычок пламени выхватывает из темноты ее лицо с расширенными зрачками и глубокими тенями под глазами. Она затягивается — глубоко, жадно, почти отчаянно — и чувствует, как обжигающий дым наполняет легкие, разгоняя липкий ужас и заставляя сердце биться чуть спокойнее. Дым медленно поднимается к потолку, растворяясь в полумраке роскошной спальни, и девушка закрывает глаза. Глупая, вредная привычка. Но сейчас, в три часа ночи, когда мир замер в ожидании катастрофы, а в груди клокочет невыносимая тревога, это помогает. Она докуривает до фильтра, гасит окурок в пустой чашке из-под вечернего чая и медленно сползает обратно на подушку. Тишина смыкается над ней, как теплая вода. Дым еще висит в воздухе, смешиваясь с запахом лаванды и старого дерева. Гермиона закрывает глаза и проваливается в сон.

***

Под утро ее будит настойчивая, вибрирующая трель мобильного телефона. Гермиона подскакивает на кровати, мгновенно приходя в себя, хватает мобильник с тумбочки и смотрит на экран. Гарри. Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом начинает колотиться с новой, еще более бешеной силой. — Гарри? — ее голос звучит хрипло, испуганно, и она откашливается, пытаясь придать себе хоть немного уверенности. — Что случилось? — Гермиона, — голос Гарри в трубке звучит напряженно. — Прошлой ночью на болгарское хранилище напали пожиратели смерти. Как раз в то время, когда Люпин и Дора были там. Гермиона чувствует, как внутри все обрывается. В глазах темнеет, и она с трудом удерживается от того, чтобы не выронить телефон из рук. Только не это, пожалуйста, только не это. Она просто не переживет, если с Нимфадорой и Римусом что-то случится. В своих ночных кошмарах она часто видела, как их убивают пожиратели смерти во время битвы за Хогвартс. Это казалось настолько реальным, что девушка каждый раз просыпалась с криками. — Тонкс и Римус? — выдыхает она, сжимая мобильник так, что пластик угрожает треснуть. — Гарри, они в порядке? Гарри?.. — Они в порядке, — быстро отвечает Поттер, и Грейнджер накрывает почти физически ощутимое облегчение. — Почти не пострадали. Римус получил пару царапин, Тонкс отделалась синяком и вывернутым запястьем. Но... — он замолкает, и эта пауза длится целую вечность. — Артефакт пропал, и их арестовал болгарский аврорат. Местные авроры вломились сразу после нападения пожирателей и не стали особо разбираться, что произошло. — Что?! — Гермиона вскакивает с постели и начинает метаться по комнате, наматывая круги между кроватью и окном. — Но это же абсурд! Они же не сделали ничего… — Ты же знаешь, что Дора и Римус были там нелегально, — перебивает Гарри устало. — И болгарские авроры не в курсе о том, что происходит у нас. Они видят двух британских волшебников, которых поймали с поличным в хранилище, только что ограбленном пожирателями. Для них они — соучастники. Гермиона останавливается у окна и прислоняется лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в коленях. За окном серый, хмурый рассвет разгоняет ночную мглу, но солнца не видно — небо затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами. В это время суток сад Малфоев кажется почти нереальным, словно нарисованным акварелью. — Сириус уже там, — продолжает Гарри. — Я надеюсь, что у него получится вытащить ребят до того, как их упекут в какую-нибудь местную тюрьму. Ты же знаешь болгар — они упрямые как гиппогрифы, когда дело касается их законов. — Что было в том хранилище, Гарри? — тихо спрашивает Гермиона. Почему-то ей кажется, что она уже знает ответ. — Клинок Миража, — тихо выдыхает Поттер. — Собственность Долохова. Должен признать, что в этот раз пожиратели смерти подготовились к вылазке гораздо лучше. Дора сказала, что они уничтожили несколько помещений в хранилище, чтобы добраться до нужной ячейки. Было очень много шума и грязи. Пострадали два охранника и несколько местных авроров — один из них лишился правого уха. Гермиона закрывает глаза. Еще один. Еще один артефакт в руках пожирателей. Они снова опоздали, черт побери. Эта сумасшедшая гонка вообще когда-нибудь закончится? — Гарри, — говорит она, и ее голос звучит твердо, несмотря на то, что внутри все дрожит, — нам пора действовать. Сегодня я вернусь в дом Блэков, и Лестрейндж свяжется с пожирателями. Медлить больше нельзя. Каждая потерянная неделя — это еще один артефакт в их руках. Каждый день промедления приближает тот момент, когда они откроют Врата. Поттер красноречиво молчит и тяжело дышит в трубку. Гермиона знает, что он думает о том же, о чем думала она сама все это время: насколько они могут доверять Беллатрикс? Не ловушка ли это? Не приведут ли их действия к еще большей катастрофе? — Ладно, — наконец произносит он. — Делай, что должна. Но будь осторожна, Герм. Я не... Я не уверен, что смогу вынести, если еще раз увижу тебя едва живой. Я не могу потерять тебя снова. — Девушке кажется, что его голос слегка дрожит. — Не потеряешь, — обещает Гермиона. — Пожалуйста, свяжись со мной, как только появятся новости по Римусу и Доре. Гарри что-то утвердительно мычит и заканчивает разговор. Грейнджер бросает мобильник на кровать и еще долго стоит у окна, глядя, как серый, безрадостный рассвет разливается над садом Малфоев, окрашивая деревья в пепельные тона. Беллатрикс Лестрейндж — ее единственный козырь в этой смертельной игре. Какая паршивая ирония. И снова безумно хочется курить.

***

— Ты уверена? — спрашивает Нарцисса, опускаясь на кровать рядом с Гермионой. — Безопаснее было бы оставить швы еще на один день. Они сидят в гостевой спальне дома Малфоев, которая теперь выглядит удивительно пустой. Собранная сумка Гермионы, куда она сложила свои немногочисленные вещи, книгу и блокнот с переводом, сиротливо расположилась у тумбочки. Беллатрикс стоит у окна, повернувшись к ведьмам спиной и разглядывая роскошный сад. Женщина нетерпеливо фыркает — видно, что ей тоже не терпится как можно скорее покинуть это место. — Нет, — качает головой Гермиона, и в ее голосе слышится твердая, непоколебимая решимость. — Спасибо, Нарцисса. Правда, спасибо за все, что вы для меня сделали. Но я больше не могу здесь оставаться. Миссис Малфой кивает, показывая, что она принимает выбор девушки. Грейнджер задирает рубашку, обнажая бок, и поворачивается к Нарциссе. Пора с этим заканчивать. — Может быть немного больно, — говорит старшая ведьма, доставая инструменты. — Во имя Мерлина, Цисси, — раздраженно тянет Лестрейндж, наблюдая за тем, как сестра осторожно снимает старую повязку. — Хватит носиться с ней, как с хрустальной вазой. Переживет и без твоего сюсюканья. Гермиона чувствует, как ее щеки заливает предательский румянец. Она опускает глаза, глядя, как длинные, изящные пальцы Нарциссы орудуют серебряными инструментами, аккуратно поддевая и вытаскивая тонкие нити швов. Иногда девушка думает о том, что тоже могла бы стать колдомедиком. Интересно, согласилась бы миссис Малфой обучать ее? — Белла, — в голосе Нарциссы ощущается лед, способный заморозить кипяток, — если ты не в состоянии сказать ничего полезного, будь добра просто помолчать. Беллатрикс снова фыркает, но замолкает, продолжая наблюдать за процессом с непроницаемым выражением лица. Гермиона ловит на себе ее взгляд — тяжелый, пристальный, изучающий — и снова отводит глаза, чувствуя, как под кожей разливается странное тепло. — Готово, — наконец произносит Нарцисса, накладывая свежую, пахнущую травами повязку и закрепляя ее легким заклинанием. — Старайся не делать резких движений пару дней. И никаких дуэлей, — она бросает выразительный взгляд на сестру, — пока рана полностью не заживет. Гермиона осторожно опускает рубашку и поднимается, чувствуя, как тело отзывается легкой, но терпимой болью. — Спасибо, Нарцисса, — говорит она, глядя женщине прямо в глаза, и в ее голосе звучит искренняя, глубокая благодарность, — я никогда этого не забуду. — Удачи, Гермиона. — тихо говорит миссис Малфой, делая шаг назад. — И... присмотри за ней, — она кивает в сторону Беллатрикс. — Я в состоянии о себе позаботиться, — тут же огрызается Беллатрикс, принимая защитную позу со скрещенными на груди руками, — спасибо за доверие, сестренка. Тяжело вздыхая, Нарцисса подходит к Лестрейндж и заключает ее в объятия. Гермиона с удивлением наблюдает, как на лице темной ведьмы появляется нечитаемое выражение, и ее рука медленно, почти неохотно опускается на спину сестры. Ухмыляясь, Грейнджер отворачивается и начинает копаться в сумке, чтобы дать женщинам пространство. В глубине души ей хочется верить, что вся эта история хотя бы косвенно поможет сестрам Блэк наладить давно утерянные семейные связи. Очевидно, что им очень не хватает друг друга. Особенно Андромеде… Чужое покашливание вырывает ее из потока мыслей. Гермиона поднимает глаза и видит, что Беллатрикс стоит рядом, протягивая ей руку. — Готова? — спрашивает темная ведьма, и в ее голосе нет привычной насмешки. Гермиона кивает, чувствуя, как магия аппарации закручивает пространство вокруг них в тугую спираль. Последнее, что она видит — лицо Нарциссы в дверном проеме. А потом мир сжимается в точку и открывается заново уже в другом месте.

***

Поместье Блэков встречает их привычным запахом старой пыли и чего-то неуловимого, въевшегося в стены за столетия. Гермиона внезапно ловит себя на мысли, что ощущает себя здесь более свободно, чем в доме Малфоев. Едва они пересекают порог гостиной, как Беллатрикс направляется к старинному секретеру в углу. Ведьма достает пергамент, перо и чернильницу, садится и начинает быстро, размашисто писать, не обращая внимания на Грейнджер. Гермиона неловко топчется посреди гостиной, не зная, куда себя деть. Вообще-то, она больше не привязана к библиотеке Блэков, и вполне может отправиться к себе домой. Однако одна мысль о том, что ей придется оставить темную ведьму, вызывает у нее странное отторжение. Она же обещала Нарциссе присмотреть за ее старшей сестрой. Да и Беллатрикс, кажется, уже не так возражает против ее присутствия. И вообще, так будет удобнее всем — не придется тратить время на перемещения, а Гермиона сможет поискать в библиотеке информацию о том, где могут находиться Врата. Оправдав в своей голове последующее пребывание в доме Блэков, Грейнджер подходит к темной ведьме. — Ты хочешь отправить Джейн письмо? Лестрейндж отрывается от пергамента и одаривает Гермиону таким взглядом, что становится очевидно: она сильно сомневается в умственных способностях стоящей перед ней девушки. — Лимит глупых вопросов на сегодня не исчерпан? На что еще это похоже, по-твоему? — А разве министерство не перехватывает письма беглых заключенных? — удивленно спрашивает Гермиона, приподнимая бровь. — Хотела бы я посмотреть на тех, кто рискнет перехватить мою почту, — хищно улыбается Беллатрикс, прокручивая перо между тонкими пальцами, — в прошлый раз их пришлось сметать в помойное ведро с помощью метлы. Девушка решает благоразумно воздержаться от дальнейших вопросов. Она наблюдает, как Лестрейндж накладывает на пергамент чары и завершает заклинание, добавляя каплю собственной крови. Затем Беллатрикс прячет письмо в конверт, запечатывает черной восковой печатью с гербом Блэков и подходит к окну. Она открывает створку, и холодный сырой воздух врывается в комнату, заставляя Гермиону поежиться. Резким свистом Лестрейндж подзывает ворона — крупную, умную птицу с блестящими черными глазами, которая, кажется, ждала этого момента долгое время. — Лети, Мунин, — шепчет Беллатрикс, привязывая письмо к лапке ворона. — К Джейн. Быстро и незаметно, как ты умеешь. Мунин? Интересный выбор имени для птицы. Гермиона бы никогда не подумала, что Лестрейндж знает что-то о скандинавской мифологии. Хотя, с другой стороны, как еще могли бы звать птицу темной ведьмы? Ворон каркает, взмахивает крыльями и исчезает, почти сразу же растворяясь в сером, низком небе. Беллатрикс закрывает окно и оборачивается к Гермионе. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, и в этой тишине Грейнджер вдруг становится очень неуютно. — И что теперь? — спрашивает девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ждать, — пожимает плечами Беллатрикс, направляясь к дивану и тяжело опускаясь на подушки. — Джейн должна ответить сегодня или завтра. Если она не идиотка, то свяжется со мной немедленно. Гермионе становится интересно, что такого Лестрейндж могла написать в письме. Шантаж, просьба бывшей возлюбленной или нечто другое? Девушка застывает в задумчивости, рассматривая каменную лестницу, ведущую на второй этаж. Наверное, ей стоит подняться в свою спальню, оставив Беллатрикс заниматься своими делами. Или лучше пойти в библиотеку? А может… — Мерлин, как же много шума! Ты невыносимо громко думаешь, — рычит Лестрейндж, закатывая глаза. — Садись уже сюда, — ведьма кивает на место рядом с собой. Немного поколебавшись, Грейнджер все же опускается на самый краешек дивана, но благоразумно сохраняет дистанцию. — Будешь огневиски? — Беллатрикс достает откуда-то из-под дивана початую бутылку огненного виски и два граненых стакана, которые ставит на низкий столик. — Вижу, что тебе не помешает. От этого бесконечного трепа в твоей голове хочется повеситься. — Сейчас день, — машинально отвечает Гермиона, но ее рука сама тянется к стакану. — Хотя... знаешь, наверное, я все же выпью. Разливая янтарную жидкость по стаканам, Беллатрикс ухмыляется. Резкий, терпкий запах алкоголя заполняет пространство между ними. Гермиона делает маленький глоток и чувствует, как огненная волна прокатывается по горлу, заставляя глаза слезиться. Но следом приходит тепло — обволакивающее, расслабляющее, и ее напряженные мышцы постепенно расслабляются, а тело словно становится легче. Она смотрит на Лестрейндж , которая пьет огневиски большими глотками. Внезапно, без всякой связи с текущим моментом, девушку посещает странная, почти абсурдная мысль. Как вообще так сложилась жизнь, что сейчас она, Гермиона Грейнджер, сидит в гостиной дома Блэков и пьет огневиски с Беллатрикс Лестрейндж? С женщиной, которая ненавидела магглорожденных и была правой рукой Волан-Де-Морта. С женщиной, которая оставила ей тот шрам на руке. С женщиной, которая поцеловала ее, а потом спасла от своего мужа и притащила в дом к своей сестре, чтобы вылечить. Как такое возможно? И главное — почему ей не страшно? Почему вместо ужаса и отвращения она чувствует... что-то другое? — Опять слишком громко думаешь, Грейнджер, — не поворачивая головы, говорит Беллатрикс, и в ее голосе слышится легкое раздражение. — Если ты собираешься сидеть тут и заниматься этим своим... мозготраханьем, лучше выбери другое место. Подальше от меня. Гермиона вздрагивает, словно ее застали за чем-то постыдным. Иногда она забывает, как легко ведьма может читать чужие мысли. — Извини, — тихо говорит она и отворачивается, делая еще один глоток огневиски. Ведьмы снова молчат. Тишину нарушает только потрескивание огня в камине, который Беллатрикс зажгла небрежным взмахом палочки, и редкие глотки из стаканов. В голове девушки крутится слишком много мыслей, вопросов, невысказанных опасений. Иногда ей хочется просто отключить это, как радио, как фоновый шум, и остаться в полной тишине. Она закрывает глаза и откидывается на спину дивана, пытаясь расслабиться. Бокал с огневиски приятно холодит ладонь, а тепло от зажженного камина постепенно начинает растекаться по телу. — Кем ты хотела быть в детстве? — внезапно спрашивает Грейнджер, и сама удивляется своему вопросу. Похоже, крепкий алкоголь в очередной раз разблокировал в ней любопытство и активировал тягу к безрассудным поступкам. Поворачивая голову, Беллатрикс смотрит на нее с выражением глубочайшего изумления. Ее губы трогает подобие кривой улыбки. Гермиона замечает, что щеки женщины слегка покраснели от выпитого алкоголя. — Убийцей грязнокровок, конечно же, — отвечает она с ядовитой усмешкой. — Моей любимой игрушкой в пять лет был маленький ножичек, которым я училась вспарывать животы котятам. Что за дурацкие вопросы, Грейнджер? Гермиона игнорирует колкость. Она уже научилась отличать, когда Беллатрикс говорит правду, а когда прячется за своей броней, изображая высокомерную суку. Судя по нервно подрагивающим желвакам и тяжело вздымающейся груди темной ведьмы, сейчас был явно второй вариант. Гермиона понимает, что вряд ли Лестрейндж будет делиться с ней чем-то настолько личным, но с другой стороны... Почему бы и не попробовать? — А если серьезно? — тихо спрашивает Грейнджер. Беллатрикс долго и пронзительно молчит. Она делает несколько больших глотков огневиски, глядя в огонь, и в ее профиле, освещенном пляшущими языками пламени, вдруг проступает что-то такое, от чего у Гермионы щемит сердце. Что-то уязвимое, почти неуместное для темной ведьмы. — Мои желания никогда не имели значения, — наконец говорит она, и в ее голосе слышится странная, горькая усталость. — Если ты родилась девочкой в семье чистокровных волшебников, твой путь предопределен с самого начала. Послушная дочь, покорная жена, мать чьих-то там наследников, — лицо ведьмы искажается. — Чертов Сигнус всегда мечтал о сыне, но вместо этого у него родилось сразу три девочки — какое разочарование для великого дома Блэков! Залпом допивая напиток из своего стакана, темная ведьма заново наполняет его огневиски. Девушка замечает, что ее руки едва заметно дрожат — то ли от ярости, то ли от волнения. Гермиона молчит, давая женщине возможность высказаться — она понимает, что вряд ли Лестрейндж часто делилась с кем-то своими мыслями, и боится спугнуть этот внезапный порыв откровенности. Делая еще пару глотков, Беллатрикс продолжает: — Мать так и не смогла родить ему наследника, а мы с сестрами стали товаром, который нужно выгоднее продать. Папаша не отказывал себе в удовольствии — на каждом торжественном приеме нас выставляли на всеобщее обозрение. Потенциальные женихи разглядывали нас, как скот. Оценивали зубы, фигуру, прикидывали, сколько детей сможем произвести на свет. А мы должны были стоять и улыбаться, делать реверансы и благодарить за оказанную честь, когда какой-нибудь старый пердун изволил заметить, что «старшая Блэк подает надежды». Надежды на что, хотела бы я знать? На то, что не сдохну при первых же родах? Делая еще пару глотков, Беллатрикс продолжает, и теперь ее голос звучит тише, почти задумчиво: — Я помню, что всегда хотела... свободы. Чтобы меня не заставляли, не указывали и не решали за меня. — Лестрейндж останавливается, замолкая на секунду. — Почему ты так смотришь? Что, слишком глупое и наивное желание для такой, как я? — Нет, — качает головой Гермиона, не отводя взгляда. — Не глупое. Я тоже хотела свободы. Но… другим путем. Девушка делает паузу, собираясь с мыслями, и продолжает, глядя в пляшущее пламя. — Я хотела стать министром магии. Менять законы, делать жизнь волшебников и магических существ легче, справедливее. У меня были целые папки с реформами, планы на двадцать лет вперед. Я верила, что мир можно исправить, если просто принять правильные законы, — она криво улыбается, словно насмехаясь над самой собой. — Что случилось с этой мечтой? — спрашивает Беллатрикс, и в ее голосе нет привычной язвительности. — Случилась война, — тихо отвечает Гермиона. — А затем мир перестал делиться на черное и белое. Раньше все казалось таким… однозначным. Были плохие — пожиратели, Волан-Де-Морт. И были хорошие — мы, Орден, все, кто сражался на нашей стороне. А потом оказалось, что не все так просто. И те, кто должен был нас защищать — не сделали ничего или использовали ситуацию в своих интересах. А тот, кого все считали плохим и презирали... оказался героем. Она замолкает, потому что горло перехватывает. — Ты говоришь о Снейпе? — спрашивает Лестрейндж. — Да, — кивает Гермиона. — Мы ненавидели его шесть лет. Считали подлым, мерзким, несправедливым человеком. А он... он отдал жизнь за Гарри. За всех нас. Просто потому, что всегда любил его мать. Не потому, что это было правильно или выгодно. Потому что… любил. В комнате повисает тишина. Такая глубокая, такая полная, что кажется, даже огонь в камине перестает трещать, вслушиваясь в их разговор. — И после этого, — продолжает девушка, — я перестала понимать, где добро, а где зло. Перестала верить в простые ответы и поняла, что не гожусь в министры. Потому что министр должен быть уверен в своей правоте. А я больше никогда не буду ни в чем уверена. — Это называется взросление, Грейнджер, — тихо говорит Беллатрикс. — Процесс дерьмовый, но неизбежный. Гермиона усмехается и делает еще глоток виски. Алкоголь приятно туманит сознание, развязывает язык, заставляет барьеры, которые она выстраивала годами, становиться чуть тоньше. — А какой у тебя патронус? — внезапно спрашивает девушка. Вопрос вылетает раньше, чем она успевает подумать, уместно ли это спрашивать у темной ведьмы, которая, возможно, очень давно не использовала это заклинание. Беллатрикс замирает. Ее рука со стаканом останавливается на полпути к губам. Она медленно поворачивает голову и смотрит на Гермиону взглядом, в котором смешались удивление, раздражение и что-то еще, что Грейнджер не может идентифицировать. Девушка разочарованно закусывает щеки — похоже, она зря решила поднять эту тему. — Зачем тебе это? — голос темной ведьмы звучит резко, почти агрессивно. — Какая разница, какой у меня патронус? — Просто интересно, — пожимает плечами Гермиона. — Патронус показывает самую суть человека. То, что его защищает, его самый светлый, самый сильный аспект. Мне интересно, что там, под всей этой... броней. — Засунь свое любопытство себе в задницу, Грейнджер, — огрызается Беллатрикс. — Я не помню, какой у меня патронус. И не хочу об этом говорить. — Не помнишь или не хочешь вспоминать? — мягко настаивает Гермиона. — Какая, к дракклу, разница?! — Беллатрикс вскакивает с дивана, расплескивая виски, и начинает метаться по комнате, как зверь в клетке. — Что ты ко мне привязалась со своим патронусом? Думаешь, если я связана с тобой дурацким обетом, мы станем лучшими подружками и начнем делиться сокровенным? Хочешь увидеть мой патронус? Полюбуйся! — ведьма зло взмахивает палочкой, и из ее кончика вырывается слабая, едва различимая струйка серебристого тумана, которая тут же тает, не успев сформироваться во что-то определенное. — Видишь? Ничего! Она тяжело дышит, стоя посреди комнаты, и Грейнджер видит, как дрожат ее плечи, и как побелели костяшки пальцев, сжимающих палочку. — Ты просто не можешь сосредоточиться, — мягко говорит Гермиона, поднимаясь с дивана. — Давай еще раз, — предлагает девушка, делая еще один шаг вперед, теперь почти вплотную к ведьме. — Сосредоточься на самом светлом воспоминании. На том, что заставляло тебя чувствовать себя... в безопасности. Счастливой. — У меня особенно не было светлых воспоминаний, если ты еще не догадалась, — голос Лестрейндж звучит глухо и резко. — И счастливой жизни тоже не было. — Тогда представь что-то, что ты хочешь защитить, — шепчет Гермиона. — Себя. Свою свободу. Свою... будущую жизнь. Что угодно. Девушка поднимает свою палочку и тихо произносит: — Экспекто Патронум! Серебристая выдра вырывается из кончика ее палочки и начинает кружить по комнате, оставляя за собой светящийся след. Она подплывает к Беллатрикс и игриво касается ее руки своим прозрачным носом. В этом жесте столько нежности, что у Гермионы перехватывает дыхание. — Давай, Беллатрикс, — шепчет она. — Просто попробуй. Лестрейндж стоит неподвижно, глядя на патронуса Гермионы, и в ее глазах, обычно таких темных и непроницаемых, вдруг проступает что-то живое. Она поднимает палочку и тихо произносит: — Экспекто Патронум! Сначала ничего не происходит. Только слабые серебристые искры срываются с кончика палочки и гаснут, не долетев до пола. Беллатрикс сжимает зубы, пробует снова. И снова. И снова. С каждым разом ее лицо становится все более напряженным, все более отчаянным, и Гермиона видит, как глаза ведьмы темнеют от ярости и бессилия. — Не получается, — выдыхает Беллатрикс, и в ее голосе столько боли, что у Гермионы сердце разрывается. — Ты этого и добивалась, да? Хотела показать, что у меня ничерта не получится, и выставить меня идиоткой. — Получится, — твердо говорит Грейнджер, кладя руку ей на плечо и чувствуя, как ведьма вздрагивает под ее пальцами. Она поворачивает Беллатрикс к себе лицом и смотрит прямо в эти черные, бездонные глаза. Девушка не даст ей перевести все в ссору. — Давай попробуем еще раз. Вместе. Они поднимают палочки одновременно. Гермиона чувствует, как магия Беллатрикс — темная, тяжелая — переплетается с ее собственной. Словно пытаясь передать ей часть своей силы, она сжимает пальцы на плече женщины. — Экспекто Патронум, — произносят они в унисон. И мир взрывается светом. Из кончика палочки Беллатрикс вырывается поток серебристого сияния — такой яркий, такой мощный, что Гермиона на мгновение зажмуривается. А когда открывает глаза, видит, как по комнате кружит маленькая, изящная ласточка. Она стремительная, свободная, неуловимая — и такая прекрасная, что у Грейнджер захватывает дух. Патронус Гермионы — выдра — с радостным писком бросается вдогонку за ласточкой. Они начинают кружить по гостиной, гоняясь друг за другом, переплетаясь в серебристом танце, освещая темные углы гостиной Блэков светом, которого они не видели десятилетиями. — Получилось, — выдыхает Беллатрикс, и в ее голосе слышится искреннее изумление. — Мерлин, у меня получилось… Гермиона смотрит на ведьму — на ее лицо, освещенное серебряным сиянием, на котором больше нет маски презрения и агрессии, только чистое, почти детское удивление, и чувствует, как внутри поднимается теплая волна радости. — Ласточка, — с удивлением выдыхает девушка, — это потрясающе! Гермиону накрывает волной — внезапной, горячей, слишком сильной для ее привычной сдержанности. Радость, облегчение, гордость. Будто она только что стала свидетелем рождения чего-то невероятно хрупкого и невероятно настоящего. Девушка смотрит на Беллатрикс и не может сдержать порыва. Она бросается на ведьму, стискивает ее обеими руками, чувствуя под пальцами напряженные мышцы чужой спины. Запах огневиски смешивается с запахом духов темной ведьмы, и голова идет кругом. Вот только Беллатрикс стоит неподвижно и напряженно, словно статуя. Лестрейндж ненавидит объятия. Черт. Девушка резко отшатывается, словно ее облили ледяной водой. — Прости, — выпаливает Гермиона, делая еще один шаг назад и чуть не спотыкаясь о край ковра. — Я не хотела... То есть я просто… Я... Она замолкает, понимая, что мелет чушь, и чувствует себя полной дурой. Беллатрикс смотрит на нее долгим, непроницаемым взглядом. Ее лицо снова застыло неподвижной маской. — Знаешь что, Грейнджер, — голос Беллатрикс звучит ровно, но в нем проскальзывают знакомые ядовитые нотки, — я, конечно, ценю твой... энтузиазм. Но в следующий раз, когда тебе вздумается полапать меня, я сломаю тебе руку. Прекрасный момент разбивается. В комнате снова становится темнее — патронусы исчезают, словно их никогда и не было. Гермиона стоит посреди гостиной, чувствуя себя идиоткой. Еще минуту назад здесь, между ними, было что-то настоящее. Что-то теплое и важное. Момент, когда границы между ними исчезли и остались только две женщины, разделившие что-то сокровенное. В глазах девушки закипают злые слезы. — Почему? — выдыхает Гермиона. — Почему ты все время отталкиваешь меня, Белла? Почему делаешь вид, что тебе плевать, хотя я вижу, что это не так? Почему ты не можешь просто признать, что ты что-то чувствуешь? — Ты понятия не имеешь, что я чувствую, — в глазах Лестрейндж мелькает ярость. — И если ты думаешь, что что-то изменилось, ты сильно ошибаешься, Грейнджер. Для меня ты всего лишь грязнокровка, которую со мной связал дурацкий обет. И ничего больше. Чем раньше ты это поймешь, тем проще тебе будет жить. Грязнокровка. Грейнджер отшатывается. В этот раз оскорбление бьет особенно больно. Не потому, что Гермиона не слышала его раньше, а потому, что сейчас оно звучит как намеренный удар, как сознательная попытка вернуть их в прежние позиции, где все было проще. Девушка чувствует, как внутри нее оседает горечь — тяжелая, вязкая, почти физическая. Она медленно выпрямляется, заставляя себя не смотреть слишком долго в эти темные глаза. — Понятно, — тихо говорит девушка. Беллатрикс права — Гермиона сама придумала что-то в своей голове и сама же и поверила в свою выдумку. Ей нужно уйти отсюда. Сейчас же. Она разворачивается и идет к лестнице. Медленно, стараясь не бежать и не показывать, как дрожат колени. Каждый шаг дается с таким усилием, словно она идет не по паркету, а по битому стеклу. Почему это оказалось так тяжело? Гермиона не оборачивается, до боли закусывая щеки и отсчитывая каждый шаг. Только когда за ней закрывается дверь спальни, Грейнджер позволяет себе сползти на пол и разрыдаться. Горячие слезы безжалостно жгут глаза, и Гермиона даже не пытается их сдержать. Девушка сидит на холодном деревянном полу, прижимаясь лбом к коленям, и пытается разобраться в том, что сейчас произошло. В том, что вообще происходит между ними все эти дни. Она не должна чувствовать ничего к этой женщине. Ничего, кроме ненависти, презрения, может быть, раздражения из-за вынужденного сотрудничества. Беллатрикс Лестрейндж — символ чистокровного высокомерия, жестокости, фанатизма. Живое воплощение того, что Гермиона всегда считала абсолютным злом. И тем не менее Грейнджер понимает, почему Беллатрикс такая, какая есть. Рядом с ней никогда не было человека, который бы ее защитил. Ведьму все время использовали — сначала семья, потом муж, потом Волан-Де-Морт, потом Грейвс... и даже сама Гермиона. Она тоже хотела использовать Беллатрикс. Изначально ей не было никакого дела до ведьмы. Девушка всхлипывает. Она знает, что Лестрейндж сломлена. Грейнджер бы так хотела ей помочь, исправить прошлое, забрать боль… Кому ты хочешь помочь, Гермиона? У тебя не хватило сил сделать что-то для родителей, для друзей, для… Черт побери, ты же даже не знаешь, как помочь самой себе. Сердце девушки сжимается, и она снова и снова кусает губы, пытаясь успокоиться. Спина затекает от неудобного положения, а рана на боку начинает неприятно тянуть. Всхлипывая и стирая слезы со щек, Гермиона поднимается на затекшие ноги и идет к кровати. Нельзя допустить, чтобы филигранная работа Нарциссы пропала зря. Девушка падает на кровать, не раздеваясь, и закрывает глаза. Внутри Гермионы — выжженная пустота, будто кто-то прошелся по ней огнем и оставил только пепел.

***

Из глубокого сна Гермиону вырывает какой-то странный, незнакомый звук — не то вой, не то рык, который эхом отражается от стен спальни. Девушка с трудом разлепляет глаза — веки словно налиты свинцом, а голова гудит. Сколько времени? Сколько, драккл раздери, она спала? Гермиона смотрит на часы, стоящие в углу комнаты. Десять утра. Черт, она проспала больше двенадцати часов. Организм просто взял и отключился, решив, что с него хватит — переживаний, эмоций, огневиски, бессонных ночей и попыток достучаться до женщины, которая при каждом удобном случае захлопывает дверь перед ее носом. Назойливый звук повторяется, и Грейнджер поднимает голову, наконец заметив в углу комнаты серебристый силуэт. Большой, мощный волк с умными глазами и знакомым, чуть насмешливым выражением морды. — Гермиона, — говорит патронус голосом Тонкс, — мы вернулись, детка! Ждем тебя в доме на Гриммо. Приходи, когда сможешь. И да, — волк скалится в серебристой усмешке, — твою подружку Беллатрикс лучше оставить дома. Сириус пообещал перегрызть ей глотку, если она снова что-нибудь ляпнет. А она точно ляпнет — я готова поставить на это сотню галеонов и любимый галстук Римуса. Патронус исчезает, растворяясь в воздухе, а Гермиона еще несколько секунд сидит неподвижно, переваривая услышанное. Слава Мерлину, Люпин и Тонкс в порядке. Но... подружка? Тонкс назвала Беллатрикс ее подружкой. Если бы Дора знала, что произошло вчера вечером, она бы так не шутила. С трудом заставляя себя подняться с кровати, девушка идет в ванную. Она осторожно защищает рану на боку с помощью заклинания, и стоит под душем, пока вода не начинает остывать. В чистой одежде — джинсы, простая белая футболка и свитер — Гермиона чувствует себя почти человеком. Почти. Только легкая тошнота подкатывает к горлу, напоминая о том, что организм все еще не простил ей вчерашнего огневиски на фоне недосыпа и переживаний. Грейнджер осторожно спускается по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Она надеется, что не встретит Беллатрикс внизу — меньше всего сейчас ей хочется говорить о вчерашнем. К ее облегчению, в гостиной оказывается пусто. На столике — пустая бутылка из-под огневиски и два стакана, один из которых так и остался недопитым. Гермиона отворачивается, чтобы не видеть этого напоминания о вчерашнем вечере, и быстро выходит из дома. Холодный лондонский воздух бьет в лицо, прогоняя остатки сонливости. Она аппарирует с тихим хлопком и через мгновение уже стоит перед мрачным фасадом дома номер двенадцать по площади Гриммо. Дверь открывается не сразу. Сначала слышится шорох, потом щелчок замка, потом еще один, и на пороге появляется Сириус — взлохмаченный, в старой футболке и потертых джинсах, с чашкой чая в руке и хитрым прищуром серых глаз. — Грейнджер, — вместо приветствия говорит он, — пароль. — Что? — Гермиона моргает, не ожидая подвоха. — Пароль, — терпеливо повторяет Блэк, отхлебывая из чашки. — Секретное слово. Доказательство, что ты — это ты, а не кто-то под оборотным зельем. — Сириус, я — это я. Какой, к черту, пароль? — Гермиона закатывает глаза. — Мы знакомы больше десяти лет. — Вот именно, — он ухмыляется. — И за десять лет ты должна была выучить, что я люблю на завтрак. — На завтрак ты любишь выпить и пожаловаться на жизнь, — фыркает Гермиона. — А еще ты терпеть не можешь, когда кто-то берет твой мотоцикл без спроса, и до сих пор хранишь фотографию мародеров в бумажнике, хотя у тебя есть магический альбом. Расплываясь в довольной улыбке, Блэк отступает в сторону, пропуская ее внутрь. — Проходи, Грейнджер. Рад, что твой котелок все еще варит после того, как ты столько времени провела в обществе моей долбанутой кузины. — Сириус, — предупреждающе начинает Гермиона, но он уже тащит ее в гостиную, где сидят Римус и Тонкс. Дора вскакивает первой и бросается к ней с такой скоростью, что Гермиона едва успевает подставить руки для объятий. Она замечает, что Тонкс выглядит уставшей — под глазами темные круги, волосы, обычно меняющие цвет каждые пять минут, сейчас тускло-каштановые и торчат в разные стороны, будто она только что встала с постели и даже не причесалась. Но улыбка на ее лице — самая настоящая, теплая и искренняя. — Гермиона! — выдыхает Нимф, сжимая ее в объятиях так крепко, что ребра угрожают треснуть. — Мерлин, как я рада тебя видеть! Когда ты лежала там без сознания в особняке Малфоев, бледная, словно восковая кукла, я едва не… Черт подери, это было просто ужасно. — Ты же знаешь, какая я живучая, сестренка, — усмехается Гермиона, отвечая на объятия. — Как вы? Я так переживала, когда Гарри рассказал… — Как видишь, мы тоже оказались весьма живучими, — Римус поднимается с дивана и подходит к ним. Его лицо, исчерченное шрамами, освещает усталая, но добрая улыбка. Он обнимает Грейнджер очень бережно, словно боится причинить боль. — Царапины, синяки, пара ушибленных амбиций — но в целом мы в порядке. Спасибо Сириусу, вытащил нас из этой передряги. — Не без труда, — добавляет Блэк, появляясь в дверях с бутылкой вина в руках. — Пришлось пообещать болгарскому министру магии личное турне по лучшим лондонским пабам и неограниченный доступ к нашему архиву. Мелочи, в общем. Гермиона смеется, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Они располагаются в гостиной — Тонкс и Римус на диване, тесно прижавшись друг к другу, Сириус в кресле с бокалом вина, Гермиона — напротив них на другом кресле. Откашлявшись, Тонкс принимается рассказывать: — Короче, приятель Римуса, старый контрабандист, каких поискать, смог провести нас в хранилище Долохова ночью. Мы думали, что у нас есть пара часов, чтобы спокойно все осмотреть, найти зацепки, может быть, даже сам артефакт, если повезет. Но не успели мы войти, как началось… — Они ворвались через главный вход, — подхватывает Римус, и в его голосе слышится почти профессиональное уважение к противнику. — Пятеро, в масках. Мы даже не успели среагировать — они сразу пошли в атаку. Я успел ранить одного, кажется, в плечо, но... — Но тут приперлись болгарские авроры, — недовольно морщится Тонкс. — И вместо того чтобы ловить настоящих преступников, зачем-то заперли нас. Мы просидели до утра в какой-то сраной каморке, пытаясь выбраться, но ни я, ни Римус ничерта не понимаем в их рунной магии. — Нимфадора закатывает глаза. — А потом нас потащили на допрос, и это длилось целую вечность. Одни и те же вопросы, раз за разом. Я едва могла ворочать языком к концу третьего часа. — Болгары, — философски замечает Сириус. — У них менталитет специфический. Если они решили, что вы преступники, вы преступники, хоть сам Мерлин спустится с небес и скажет им обратное. С интересом переводя взгляд с Доры на Сириуса, Гермиона делает себе мысленную пометку написать Краму. Последний раз они виделись еще на свадьбе Билла и Флер, и ей действительно интересно, как сейчас обстоят дела у болгарина. — Мне удалось отправить патронуса Гарри, и он попросил Сириуса вмешаться, — продолжает Тонкс, — наш несравненный мистер Блэк... ну, скажем так, проявил чудеса дипломатии. За что мы ему безмерно благодарны. Сидя в кресле, Сириус делает вид, что снимает воображаемую шляпу, отвешивает поклоны и раздает автографы. Гермиона едва может удержаться от смеха, наблюдая за этой картиной. Иногда ей кажется, что из Блэка бы получился неплохой актер для какого-нибудь маггловского театра или кино. Похоже, невероятная харизма присуща всем членам этого семейства. — Правда, теперь весь болгарский аврорат в курсе, что Британия зачем-то лазит по их хранилищам, и назревает очередной международный скандал. Кингсли будет в бешенстве, — заканчивает Люпин, притягивая к себе Дору и нежно целуя ее в макушку. — Не впервой, — усмехается Грейнджер. — После всего, что мы пережили, дипломатические скандалы кажутся такой мелочью. Главное, что вы в порядке, а с остальным мы разберемся. В гостиной воцаряется уютная, теплая тишина. Обводя взглядом друзей, Грейнджер задумывается, не стоит ли ей и правда на время перебраться сюда, в дом на Гриммо. Она не уверена, что хочет и дальше находиться под одной крышей с Беллатрикс. Наверное, так будет лучше и безопаснее для всех. Если она не перестанет злить темную ведьму, весь их план может оказаться под угрозой. Девушка поднимает глаза и перехватывает обеспокоенный взгляд Тонкс. Похоже, ее мысли слишком явно отражаются на лице. — Ладно, — Нимфадора нарушает тишину, зевая и потягиваясь. — Римус, Сириус, вы говорили что-то о том, что хотели заняться обедом. А нам с Гермионой как раз нужно поболтать наедине. Обо всяких там девчачьих штучках. — Ведьма хитро улыбается, глядя на Грейнджер. Люпин и Блэк переглядываются, но послушно поднимаются и исчезают на кухне, оставив девушек одних. Продолжая скалиться, Тонкс указывает подруге на место на диване рядом с собой и накладывает на комнату заглушающие чары. Тяжело вздыхая, Гермиона поднимается с кресла и перемещается на диван. Грейнджер знает, что сейчас будет, и она бы предпочла вообще никогда не начинать этот разговор. Однако у судьбы в лице улыбающейся во все зубы Нимф совсем другие планы. Дора пододвигается к девушке почти вплотную, заглядывая ей в глаза с выражением заговорщицы. — Ну, — говорит она, понижая голос до шепота, — Гарри мне рассказал, что вы с моей тетушкой неплохо спелись. Я полагаю, что это все романтичная обстановка мрачного особняка Блэков, которая так способствует интиму? Девушка возмущенно фыркает, закатывая глаза. Поттер — чертова сплетница! В этом плане проживание с Джинни явно не пошло ему на пользу. Гермиона мысленно обещает убить Гарри при первой же возможности. — Мы... сотрудничаем, — отвечает Грейнджер, осторожно подбирая слова. — У нас есть некоторое взаимопонимание. Но не более того. — Взаимопонима-а-а-ние, — издевательски тянет Тонкс, растягивая губы в широкой ухмылке. — Взаимопонимание. Это теперь так называется? Дора наклоняется к Гермионе и больно щиплет ее за щеку. — Ай! — взвизгивает девушка, пытаясь отстраниться от Тонкс. Она чувствует, как ее лицо заливает жаром. — Нимф, это было больно! — Не ври мне, Грейнджер, — ласково угрожает Нимфадора, сжимая ведьму в объятиях, — я знаю тебя, как облупленную, и прекрасно знаю твой типаж женщин. Темноволосая слизеринская язва с характером сатаны. Беллатрикс — это стопроцентное попадание. — Понятия не имею, чего там тебе наплел Поттер, но это все полная ерунда, — Гермиона не оставляет попыток освободиться от Доры, но та применяет запрещенный прием. Грейнджер взвизгивает, корчась от щекотки. — Дора, перестань! — Признавайся, ты положила глаз на тетушку Беллу? Да или нет? — Нимф продолжает наседать, не выпуская девушку. — Я не… Ай! — кричит Гермиона, пытаясь выкрутиться из железной хватки Тонкс. — Тут нечего обсуждать, Дора! Неважно, что я чувствую. Это не имеет значения, потому что она меня ненавидит. Эти слова вылетают быстрее, чем она успевает их обдумать. От удивления Нимфадора разжимает руки, позволяя Грейнджер вырваться. Почти высказанное признание зависает в воздухе между ними. Гермиона отворачивается, стараясь не столкнуться взглядом с Тонкс. Кто там говорил, что будет легче, если поделиться своими чувствами с кем-то? Брехня, полная брехня. Грейнджер тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях. — С чего ты взяла, что Беллатрикс тебя ненавидит? — в голосе Доры слышится искреннее изумление. — О, она сама мне это сказала, — горько усмехается Гермиона. — Вчера я помогла Беллатрикс вызвать патронуса, впервые за много лет. Это было так красиво, так... по-настоящему. Я обняла ее, потому что была искренне рада. А она... она сказала, что в следующий раз сломает мне руку. Что я всего лишь грязнокровка, которую с ней связывает только непреложный обет. Тонкс слушает, и ее лицо меняется — становится серьезным и задумчивым, а волосы и глаза темнеют все больше и больше, становясь почти черными. Гермиона понимает, что вряд ли Дора делает это случайно. — И после этого ты решила, что она тебя ненавидит? — А что еще я должна решить? — в голосе Грейнджер звучит боль, которую она уже не в силах скрыть. — Она постоянно то подпускает меня, то отталкивает. Я не понимаю, чего она хочет. Что ей от меня нужно… или не нужно. И черт побери, я так устала от этого, Нимф. Мне уже не шестнадцать, чтобы кататься на этих дурацких эмоциональных качелях. На несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим звоном посуды и приглушенными мужскими голосами на кухне. Вдруг Тонкс расплывается в странной, загадочной улыбке и хлопает девушку по плечу. — Знаешь, Герм, — говорит она, понижая голос до таинственного шепота, — пока ты валялась в отключке в особняке Малфоев, мы с Гарри и Римусом пару раз приходили тебя навестить. И знаешь, кого мы заставали спящим в кресле рядом с твоей кроватью? Даю подсказку: это была не мама и даже не Нарцисса. Гермиона замирает. Сердце пропускает удар, потом еще один. — Не может быть, — шепчет она. — Поверь мне, — смеется Тонкс, — даже после того, как мама в первый день пообещала лично оттащить ее за волосы обратно в Азкабан, если она приблизится к тебе. Представляешь? Мы приходили к тебе три раза, и все три раза Беллатрикс была там. — Ты серьезно? — девушка поворачивается к Нимфадоре, все еще не решаясь поверить в ее слова. Беллатрикс, мать ее, Лестрейндж, сидела у ее кровати, пока она была в отключке? Это что, шутка? — Я думаю, сейчас она просто проверяет тебя на прочность, — пожимает плечами Тонкс. — Проверяет, уйдешь ли ты, когда она тебя оттолкнет. Останешься ли, несмотря ни на что. В жизни Беллатрикс все сложилось довольно... паршиво, и у нее огромные проблемы с доверием и привязанностью к людям. Но вообще я думаю, что если кто-то и сможет до нее достучаться, так это будешь ты. Потому что ты упрямая, как сто гиппогрифов. — Черт, — выдыхает Грейнджер. — Черт, черт, черт. — Именно, — довольно кивает Тонкс. А потом ее лицо снова приобретает хитрющее выражение, и она пододвигается к Гермионе почти вплотную, касаясь губами ее уха. — Ты мне как сестра, Гермиона. Поэтому если ты планируешь трахать мою сумасшедшую тетку — я бы хотела об этом знать. Чтобы подготовиться морально. И, возможно, купить попкорн. — Дора! — Гермиона хватает подушку с дивана и запускает ею в Тонкс. Та ловко уворачивается и заходится смехом. — Но вообще, — продолжает Нимф, когда приступ смеха немного стихает, — я бы заплатила, чтобы на это посмотреть. Серьезно. Гермиона Грейнджер и Беллатрикс Лестрейндж. Девочка из Золотого трио и правая рука Темного Лорда. Это же готовый сюжет для романа! Представляешь обложку: «Любовь и ненависть: история одной запретной страсти»? — Заткнись, Нимфадора, заткнись, — стонет Гермиона, закрывая лицо руками, — если ты кому-нибудь расскажешь об этом, мне придется тебя убить. Тонкс награждает ее легким тычком в плечо. Нимф ненавидит, когда ее называют полным именем, но Грейнджер искренне уверена, что сейчас она это заслужила. — Знаешь, а вообще я немного обижена, что ты не запала на меня. Мы столько лет прожили в одной комнате, так близко друг к другу… — Нимфадора надувает губы. — Дора, ты предпочитаешь мужчин. И ты помолвлена! — Грейнджер толкает Тонкс в ответ. — О, детка, для тебя я бы сделала исключение, — кокетливо подмигивает Нимф, поднимаясь с дивана и посылая ей воздушный поцелуй, — а теперь пошли на кухню. Я уверена, Сириус и Римус уже извелись, пытаясь подслушать наш разговор.

***

Через несколько часов Гермиона возвращается в особняк Блэков, пообещав друзьям связаться с ними сразу, как только появится новая информация. Дом встречает ее страной тишиной. Ни звука, ни движения, ни даже привычного для старого здания потрескивания. Настроение Грейнджер, приподнятое после разговора с друзьями, слегка оседает. Больше всего сейчас девушка хочет поговорить с Беллатрикс. Сказать ей, что она готова ждать столько, сколько потребуется, чтобы ведьма наконец-то начала ей доверять. — Беллатрикс? — неуверенно зовет Грейнджер, проходя в гостиную. Никого. Однако вчерашние стаканы исчезли со столика. — Белла! Тишина. Гермиона проходит в столовую — дверь приоткрыта, но внутри снова никого не оказывается. — Может быть, она в дуэльном зале, — бормочет Грейнджер себе под нос, направляясь в нужную сторону. Она бы совсем не удивилась, увидев, что Беллатрикс тоже выпускает гнев на одном из тренировочных манекенов. Но и дуэльный зал встречает ее только полумраком и запахом старого камня. Здесь пусто. Беллатрикс здесь нет. Странное беспокойство начинает закрадываться в душу, но Гермиона его отгоняет. Мало ли куда могла отлучиться Беллатрикс? Может быть, ведьма просто захотела побыть одна. После вчерашнего это было бы вполне объяснимо. — Пинки! — зовет Гермиона, возвращаясь в гостиную. Домовик появляется с тихим хлопком и смотрит на Гермиону с привычным выражением смеси преданности и легкого подозрения. — Мисс Гермиона звала Пинки? — спрашивает он тоненьким голоском. — Пинки, ты не знаешь, где Беллатрикс? — Гермиона старается, чтобы голос звучал спокойно, но предательская нотка тревоги все же проскальзывает. — Пинки не знает, — эльф качает головой, и его большие глаза становятся еще больше. — Миссис Лестрейндж ушла. — Она не просила мне ничего передать? — с надеждой спрашивает девушка. — Может быть, записку или сообщение? — Нет, мисс. Пинки ничего не передавали. Грейнджер раздраженно вздыхает. Конечно, не передавали. После вчерашнего Беллатрикс вряд ли горела желанием с ней общаться. Но все же... — Пинки, — девушка делает паузу, тщательно подбирая слова, — миссис Лестрейндж получала сегодня какие-нибудь письма? Может быть, сова или ворон приносили что-то? Домовик задумывается, морщит лоб, а потом его лицо проясняется. — Да, мисс! Утром прилетал ворон с письмом. А потом миссис Лестрейндж ушла. Сердце Гермионы пропускает удар, потом начинает биться быстрее. Черт побери, Джейн все же прислала ответ. — Когда это было, Пинки? — выдыхает она. — Сколько времени прошло? — Пинки думает... — эльф загибает пальцы, подсчитывая, — полтора часа, мисс. Может быть, чуть больше. Гермиона бросает взгляд на часы, стоящие на каминной полке. Четыре часа дня. Полтора часа назад Беллатрикс получила письмо и ушла, не дождавшись ее возвращения. Мысль обжигает обидой, но Грейнджер тут же ее прогоняет. После вчерашнего Беллатрикс имела полное право не желать с ней разговаривать. И потом, она же не обязана отчитываться о каждом своем шаге. Они просто напарницы, связанные обетом, и ничего больше. Лестрейндж вольна приходить и уходить, когда ей вздумается. И все-таки… Нет, так не пойдет. Не время поддаваться тревожным мыслям. Она будет спокойно ждать. Столько, сколько потребуется. Решая скоротать время за чтением, девушка поднимается в библиотеку. Книги всегда помогали ей отвлечься, успокоиться и привести мысли в порядок. Может быть, и сейчас получится. Она садится за стол, раскрывает фолиант по древней магии, который изучала последние дни, но строчки плывут перед глазами, не желая складываться в слова. Мысли то и дело возвращаются к Беллатрикс. Где она? Что с ней? Все ли в порядке? Гермиона читает один абзац пять раз, прежде чем до нее доходит, что она не поняла ни единого слова. Она захлопывает книгу, трет переносицу и смотрит в окно. За стеклом серый, хмурый лондонский день медленно клонится к вечеру. Тучи сгущаются, обещая дождь. Черт бы побрал эту осень. Она кажется бесконечной. В попытках отвлечься девушка пытается заняться раной — снимает повязку, обрабатывает заживающий шрам специальной мазью, которую оставила ей Нарцисса. Кожа вокруг розовая, но выглядит здоровой, без признаков воспаления. Гермиона накладывает новую повязку и заставляет себя спуститься в столовую, чтобы поесть. Эльф накрывает ужин — простой, но сытный: суп, жаркое, свежий хлеб. Гермиона ковыряется в тарелке, почти не чувствуя вкуса. Она смотрит на пустой стул напротив и снова думает о Беллатрикс. После семи вечера, когда за окном уже давно стемнело, ее тревога достигает своего пика. Гермиона мечется по гостиной, не в силах усидеть на месте. Она ходит от окна к двери, от двери к камину, сжимая и разжимая кулаки. Пять часов. Беллатрикс нет уже почти пять часов. Это слишком долго для простой встречи. Слишком долго даже для того, чтобы задержаться и… провести время с Джейн. Что, если их план раскрыли? Что, если пожиратели смерти поняли, что Беллатрикс работает на них? Что, если ее пытают прямо сейчас, пока Гермиона просиживает задницу на диване? А что, если Лестрейндж просто... ушла? Сдала их всех и ушла к пожирателям, несмотря на обет? Нет, это невозможно — обет убил бы ее при первой же попытке предательства. Но что, если она нашла способ обойти обет? Что, если... — Хватит, — вслух приказывает себе Гермиона, обрывая тревожные мысли. Она останавливается посреди комнаты и принимает решение. Нужно проверить комнату Беллатрикс. Может быть, там осталась какая-то зацепка — письмо от Джейн, записка, хоть что-то, что поможет ей принять решение. Гермиона поднимается на второй этаж и толкает дверь спальни Лестрейндж, в которой ей уже довелось побывать когда-то. Комната Беллатрикс — это отражение ее самой, выполненное в камне и дереве. Темные, тяжелые шторы из плотного бархата почти не пропускают свет с улицы, и полумрак разгоняют только магические светильники. Стены окрашены в глубокий, насыщенный цвет воронова крыла, и на этом фоне особенно выделяются гербы Блэков, вышитые серебряной и золотой нитью. Старинная кровать, застеленная черным шелковым бельем, занимает центральное место. Рядом — массивное трюмо с потемневшим от времени зеркалом, на котором в беспорядке разложены серебряные щетки, гребни, флаконы с духами и баночки с кремами. В углу — небольшой письменный стол с аккуратной стопкой пергамента, чернильницей и перьями. Над ним — полка с книгами. Гермиона с удивлением замечает среди них несколько по древним языкам, по истории темной магии, по родовым ритуалам чистокровных семей. Беллатрикс не просто коллекционировала знания — она их впитывала, изучала, делала частью себя. Гермиона проводит рукой по стене, касаясь прохладной поверхности, и подходит к гардеробной. Двустворчатая дверь из темного дерева открывается с легким скрипом, и она замирает на пороге, рассматривая содержимое. Внутри — целая коллекция платьев, и все они — в стиле Беллатрикс. Черные, темно-синие, глубокого винного цвета. Корсетные, с высокой талией, с кружевами, с глубокими декольте. Ткани — тяжелый шелк, бархат, парча. Гермиона проводит пальцами по рукаву одного из платьев — его гладкая поверхность скользит под подушечками, вызывая странные, щемящие ощущения. Она представляет, как Беллатрикс надевает это платье, как затягивает корсет, как поправляет кружева перед зеркалом. Как она красива в нем — своей опасной, темной, притягательной красотой. Гермиона трясет головой, отгоняя неуместные мысли, и продолжает осмотр. В гардеробной есть полки с обувью — высокие сапоги на шнуровке, туфли на каблуках, тяжелые ботинки. Ящики с бельем — шелковым, кружевным, таким же темным и изысканным, как и все остальное. Грейнджер уже собирается закрыть дверцы, когда ее взгляд замечает что-то странное на задней стенке шкафа. Едва заметный выступ, который почти теряется среди резных узоров дерева. Ручка. Маленькая, изящная ручка, которую можно принять за часть декора, если не знать, куда смотреть. Гермиона замирает, и ее сердце начинает биться быстрее. Она знает, что вообще не должна здесь находится и что-то трогать. Знает, что это личное, что Беллатрикс убьет ее, если догадается. Но любопытство, это вечное, проклятое гриффиндорское любопытство, перевешивает все доводы разума. Она нажимает на ручку. С тихим щелчком задняя стенка шкафа отъезжает в сторону, открывая небольшое, тщательно скрытое отделение. И там, в полумраке, на маленьком столике, стоит он. Омут памяти. Небольшая каменная чаша с высеченными по краю рунами, которые тускло мерцают в темноте. Внутри медленно вращается серебристая субстанция — жидкая, переливчатая, полная чьих-то воспоминаний. Не в силах отвести взгляд, Грейнджер завороженно смотрит на него. Она знает, что это. И знает, чьи это воспоминания. Гермиона борется с собой несколько долгих минут. Стоит посреди гардеробной, сжимая и разжимая кулаки, и смотрит на омут, как кролик на удава. Любопытство перевешивает. Оно всегда перевешивало. Она делает шаг вперед, подходит к столику и опускает кончик палочки в серебристую субстанцию. Жидкость кажется почти живой — она обволакивает дерево, тянется к нему, словно приглашая. — Покажи мне, — шепчет Гермиона. — Покажи мне все. Мир вокруг нее расплывается, темнеет, а потом взрывается калейдоскопом образов, звуков, запахов. Гермиона падает в воспоминания Беллатрикс Лестрейндж, как в бездонный колодец, и у нее нет сил сопротивляться течению.