Черные ласточки

Маленькая девочка стоит посреди гостиной, и ее фигурка кажется особенно хрупкой и беззащитной на фоне массивной темной мебели. На ней белое кружевное платье — жесткое, неудобное, с тугим воротником, который натирает нежную кожу шеи. Темные кудряшки стянуты в тугой хвост алой лентой — единственное яркое пятно в этом почти траурном интерьере. Ее глаза — такие же темные, как сейчас, и в них плещется страх и непонимание. Перед ней возвышается Сигнус Блэк — отец. Высокий, худой, с лицом, словно высеченным из камня, с тонкими, брезгливо поджатыми губами и глазами, в которых читается ледяное презрение. Его мантия из тяжелого черного бархата стоит столько, сколько средняя семья тратит на еду за год. — Ты опозорила семью, Беллатрикс, — голос Сигнуса звучит спокойно, почти ласково, и именно это спокойствие пугает маленькую девочку больше всего. — Ты играла с грязнокровкой. На глазах у всей улицы. Ты подаешь дурной пример своим сестрам. — Папа, она хорошая, — лепечет Белла, и слезы текут по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. — Она дала мне конфету и… Затрещина обрывает ее на полуслове. Удар такой силы, что девочка отлетает на несколько шагов и падает на пол, прижимая руку к щеке, на которой мгновенно расплывается багровое пятно. Она не плачет — она уже знает, что плакать нельзя. Это разозлит отца еще больше. Девочка только всхлипывает, зажимая рот ладошкой, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. — Ты будешь молчать, когда я говорю, — Сигнус даже не повышает голоса. Он подходит ближе и смотрит на дочь сверху вниз, как на провинившуюся собачонку. — Ты не имеешь права разговаривать с отцом в таком тоне. Ты не имеешь права вообще ни на что, пока я не разрешу. Запомни это. Из соседней комнаты появляется мать — Друэлла Блэк, красивая, холодная женщина с идеальной прической и пустыми глазами. Она смотрит на дочь, распластанную на полу, и на ее лице не отражается ни капли сочувствия. — Перестань реветь, Беллатрикс, — говорит она ровным, безжизненным тоном. — Иди в свою комнату и думай о своем поведении. Ты не выйдешь, пока не поймешь, что такое честь семьи Блэк. — Мама, я… — Я сказала — иди. Маленькая Белла поднимается с пола, пошатываясь, и, не поднимая глаз, идет к лестнице. Она знает, что спорить бесполезно. Знает, что любое слово, любой жест вызовут только новую волну наказаний. Гермиона смотрит на это со стороны, и ее сердце сжимается от боли. Она хочет подойти, обнять эту маленькую девочку, сказать ей, что она ни в чем не виновата. Но Гермиона — лишь призрак в чужом прошлом, бессильный наблюдатель, который не может ничего изменить.

***

Картинка сменяется. Гермиона оказывается в уже знакомой комнате особняка Блэков, которая принадлежит Энди. Юная Белла стоит в дверях комнаты Андромеды и смотрит на сестру с выражением, в котором смешались боль, гнев и отчаянная, почти детская беспомощность. Андромеда сидит на кровати, обхватив колени руками, и плачет — навзрыд, не скрываясь, не стесняясь. Ее лицо опухло от слез, глаза покраснели, а длинные темные волосы растрепались и прилипли к мокрым щекам. Она выглядит юной, беззащитной и совсем потерянной. — Энди, — тихо зовет Белла, делая шаг в комнату. — Что случилось? Андромеда поднимает голову, и Гермиона видит ее лицо — в нем столько отчаяния, столько безнадежности, что у самой девушки сердце сжимается, хотя она знает, что это всего лишь воспоминание, всего лишь прошлое, которое нельзя изменить. Энди смотрит на сестру, и по щекам ее снова текут слезы — горячие, соленые, неудержимые, и она шепчет дрожащими губами: — Отец нашел мне жениха, Белла. Какого-то старого вдовца из рода Яксли, — ее голос прерывается от слез, — он сказал, что как только мне исполнится восемнадцать, я должна буду… я… — девушка не выдерживает и заходится в рыданиях, ломая тонкие пальцы. Беллатрикс подходит ближе, садится на край кровати и берет сестру за руку. В этом жесте столько нежности, что у Гермионы перехватывает дыхание — она никогда не видела Лестрейндж настолько заботливой, настолько… живой. Белла гладит Андромеду по голове, проводит пальцами по ее спутанным волосам, и голос ее звучит твердо, почти жестко, но в этой твердости чувствуется не отстраненность, а сила, которую она пытается передать сестре: — Ты не выйдешь за него, Энди. Я не позволю этому случиться. Ни за что. — А что ты можешь сделать? — Андромеда смеется — горько, надрывно, и утирает слезы. — У нас нет денег, нет связей, нет ничего. Мы — собственность семьи Блэк, и нас продадут тому, кто больше заплатит. — Энди, — Белла берет ее за руку и сжимает крепко, до боли. — Послушай меня. Никто из нас не выйдет замуж, пока сам этого не захочет. — Беллатрикс наклоняется к самому уху сестры и понижает голос до едва слышимого шепота: — Я коплю деньги, Энди, и у меня уже есть кое-что. Дождемся шестнадцатилетия Цисси и сбежим, все втроем. Начнем новую жизнь и будем свободны. Всхлипывая, Андромеда поднимает голову и смотрит на нее неверящим взглядом: — Ты серьезно? — выдыхает она. — Ты правда думала об этом? — Я только об этом и думаю, — признается Белла, и в ее голосе звучит такая тоска, что у Гермионы перехватывает дыхание. — Я не выйду замуж за Лестрейнджа, Энди. Слышишь? Ни за что. Лучше сдохну. — Но отец уже заключил договор… — начинает Андромеда. — Знаю, — зло перебивает Белла. — Мать говорила со мной. Родольфус Лестрейндж, наследник древнего рода, прекрасная партия, бла-бла-бла. Я сказала ей, что подумаю, и попросила отложить свадьбу до моих двадцати лет, чтобы потянуть время. Но я не выйду за него. Никогда. — Я люблю тебя, — Энди смотрит на сестру с обожанием и благодарностью, и ее карие глаза, обрамленные длинными ресницами, темнеют еще больше. Гермиона кажется, что сейчас она расплачется снова. Андромеда прижимается к Беллатрикс, обнимает ее крепко-крепко, и они сидят так несколько минут, прежде чем Энди отстраняется. Она вытирает слезы и смотрит на сестру несколько долгих секунд, все же решаясь признаться: — Мне кое-кто нравится, Белла. — Правда? — Беллатрикс замирает. — Кто? — Я не могу сказать, — Андромеда качает головой. — Пока не могу. Но он… он хороший. Самый лучший. И если бы отец узнал… — она содрогается. — Он убил бы его. — Энди, он магглорожденный? — глаза старшей сестры расширяются от ужаса, — Мерлин… — Да, — кивает Андромеда, — теперь ты понимаешь, почему я боюсь? — Как так вышло, Энди? Как ты… — Белла не заканчивает предложение, притягивая сестру в свои объятия. Это все неважно. Они справятся. Они обязательно справятся со всем этим. Беллатрикс нежно гладит мягкие локоны сестры, пропуская их между пальцами, и внутри нее крепнет уверенность в принятом решении. — Любовь сильнее страха, — улыбается Андромеда, шмыгая носом. — Я хочу нормальную жизнь, Белла. С ним. Я хочу семью, детей — без этой чертовой позолоченной клетки, без этой ненависти, без… этого всего. — Тогда мы сбежим, Энди. Мы вместе — ты, я и Цисси. И никто больше не сможет нами помыкать. Я обещаю тебе. Обнявшись, сестры сидят на кровати. Черные глаза Беллатрикс горят решимостью, когда она сжимает плечи Андромеды. У Беллы есть план, и Белла точно знает, что нужно делать дальше. Она не позволит никому навредить Энди и Нарциссе, не позволит сделать их разменной монетой в этой чертовой игре волшебников, которые возомнили себя вершителями судеб всего мира. Гермиона наблюдает за этой сценой, и ее сердце разбивается вдребезги. Слезы снова подступают к глазам горячей волной, и скулы сводит от боли. Не сдерживаясь, девушка плачет. Она знает, что будет дальше. И знает, что этому обещанию не суждено сбыться.

***

Следующее воспоминание накрывает ее волной болезненного, отчаянного холода, который пробирает до самых костей. Она стоит в заснеженном лесу, вдыхая ледяной обжигающий воздух, слушая завывание ветра и хруст снега под ногами. Гермиона видит две фигуры, замершие друг напротив друга в свете тусклой, пробивающейся сквозь тучи луны. Вьюга бушует с какой-то первобытной, разрушительной силой, бросая в лица колючие снежинки, заметая следы, словно сама природа пытается стереть эту сцену из памяти мира, сделать так, чтобы никто и никогда не узнал о том, что произошло здесь этой ночью. Взгляд Грейнджер сразу же цепляется за фигуру Беллатрикс — юная ведьма одета слишком легко для такой погоды. Белла выбежала из дома без пальто, в одной тонкой рубашке, и теперь она стоит по колено в сугробе. Снег тает на ее плечах, стекая ледяными ручьями по спине, но она не замечает холода, не чувствует его, потому что внутри нее горит такой огонь боли и гнева, который согревает лучше любого пламени. Она смотрит на свою сестру, и в ее глазах — отчаяние, мольба, ярость, все вместе. Ее голос срывается, когда она кричит, пытаясь перекрыть вой ветра: — Энди! Энди, ты не можешь вот так уйти! Андромеда останавливается шагах в десяти от нее. Гермиона видит, как дрожит ее фигура под дорожным плащом, как трясутся руки, сжимающие саквояж, и слезы замерзают на щеках, превращаясь в ледяные дорожки. Она поворачивается к сестре, и в ее лице — такая боль и отчаяние, что, кажется, сейчас разорвется сердце. Энди кричит в ответ, и голос ее прерывается, разбиваясь о вой ветра: — Я не могу остаться, Белла. Если отец узнает, он убьет его, убьет меня, убьет ребенка… Он убьет всех, и я не могу, я не могу этого допустить… — ее голос срывается на плач. — Прости меня, прости, пожалуйста, прости… — Ребенка? — Беллатрикс делает шаг вперед, и снег скрипит под ее ногами. — Ты беременна, Энди? Ты ждешь ребенка от этого… от этого грязнокровки? — Не смей его так называть! — Андромеда вскидывается, и в ее глазах вспыхивает ярость, такая сильная, что, кажется, даже ветер на мгновение стихает. Она кричит, захлебываясь слезами и гневом: — Ты ничего о нем не знаешь. Тед добрый, любящий, он… Ты понятия не имеешь, что он для меня сделал… — Мы с Цисси твоя семья! — Беллатрикс делает еще шаг, и теперь они стоят так близко, что могут коснуться друг друга, но между ними — пропасть. — А ты выбираешь какого-то чужого человека вместо нас, вместо своей крови? — Я выбираю жизнь, — тихо говорит Андромеда, и в этом шепоте слышится такая безнадежность, что Беллатрикс на мгновение замирает. — Я выбираю любовь, Белла. И будущее для своего ребенка, а не ту смерть, которая ждет его здесь. И если ты не можешь этого понять, если ты не можешь меня простить, то… то пусть будет так. — У нас был план! — отчаянно кричит Беллатрикс, и в ее голосе слышатся слезы, злые, отчаянные, бессильные слезы. — Мы должны были дождаться шестнадцатилетия Нарциссы и сбежать все вместе! А ты все разрушила, Энди, своим эгоизмом, своей трусостью, своей… — Трусостью? — Андромеда смеется — надрывно, горько и страшно. В этом смехе слышится что-то безумное, от чего у Беллатрикс по спине пробегают мурашки. — Ты называешь трусостью то, что я пытаюсь спасти своего ребенка, своего любимого, себя? Я не хочу ждать, пока отец убьет того, кого я люблю, Белла. Вы можете сбежать вдвоем... — Нет! — Беллатрикс взмахивает палочкой, и с ее кончика срывается красная искра, разрезающая тьму, как бритва. — Ты трусиха и сраная эгоистка, Энди, потому что бросаешь нас здесь гнить в этом аду! Бросаешь меня, бросаешь Цисси… — Пусть так. — Андромеда тоже вскидывает палочку, и теперь они стоят друг напротив друга — две сестры, готовые сражаться за свою правду. В свете вспышек заклинаний их лица кажутся масками — прекрасными и страшными одновременно. — Да, я чертова трусиха и эгоистка. Но не смей осуждать меня за любовь, Белла. — Это просто глупое увлечение, всего лишь идиотская подростковая влюбленность, Энди! Ради этого ты хочешь лишить нас будущего? — Беллатрикс посылает в сестру заклинание, и Энди едва успевает поставить щит. Искры разлетаются в стороны, освещая снег и деревья призрачным светом. — Ты можешь остаться дома, и мы все исправим. Просто вернись со мной домой, Энди. А потом мы сбежим втроем, как и хотели! — Мы с Тедом любим друг друга! — Андромеда отвечает своим заклинанием, и теперь они сражаются по-настоящему, обмениваясь ударами, уклоняясь и парируя. Их дыхание вырывается облачками пара, смешиваясь со снежной крупой, и ветер завывает, словно стая диких волков. Вся эта сцена противостояния между сестрами кажется Гермионе просто нереальной, кошмарной, почти невозможной. — Я не могу остаться, Белла, как ты не понимаешь! Я не смогу каждый день врать отцу, я просто... Я не такая сильная, как ты. Они сражаются несколько минут — минут, которые кажутся настоящей вечностью, — пока Андромеда вдруг не опускает палочку и не замирает посреди леса, вся в снегу, с разбитой губой и заплаканными глазами. Она смотрит на сестру с такой болью и любовью, что Беллатрикс застывает на месте, не в силах пошевелиться. — Убей меня, — тихо говорит Андромеда, и в ее голосе нет страха, только усталость и какая-то странная, пугающая решимость. — Если ты так сильно меня ненавидишь за то, что я пытаюсь быть счастливой, если твои принципы для тебя дороже моей жизни, и ты действительно считаешь, что я заслуживаю смерти за свою любовь, — убей. Я не буду защищаться. Беллатрикс замирает. Палочка в ее руке вибрирует, и ее кончик светится опасным красным светом, направленным прямо в грудь сестры. Одно движение — и все будет кончено. Ее рука дрожит, дрожит так сильно, что она едва может удержать палочку, и по щекам текут слезы, замерзающие на морозе. Белла шепчет, и ее голос срывается, почти тонет в диком вое ветра: — Ты… ты знаешь, что я не могу. Ты знаешь, что я никогда не смогу. — Тогда отпусти меня, — шепчет Андромеда в ответ, и в этом шепоте Гермионе слышится последняя надежда. — Отпусти, Белла, пожалуйста, просто отпусти. Дай мне быть счастливой. — Этот чертов грязнокровка, — цедит Беллатрикс, и эти слова падают в снег, тяжелые, как камни. Горячие слезы текут по ее лицу, смешиваясь с кровью на разбитом подбородке. — Он не стоит того, чтобы предавать своих родных сестер. — Мне так жаль, Белла, — Андромеда качает головой, и снег падает на ее ресницы, тает, превращается в слезы. — Когда-нибудь… когда-нибудь ты встретишь человека, который заставит твое сердце биться иначе, который заставит тебя делать безумные поступки и станет для тебя важнее всего на свете… И тогда ты поймешь. Ты поймешь, почему я это делаю. И, может быть, простишь меня. — Заткнись, — кричит Беллатрикс, и в ее голосе уже нет гнева, только боль, одна лишь разрывающая душу боль. — Заткнись и проваливай. Проваливай, Энди. Пока я не передумала и не сделала то, о чем буду жалеть всю жизнь. Андромеда смотрит на нее долгим, пронзительным взглядом, в котором читается вся любовь, боль и горечь этого момента. С губ средней сестры Блэк срывается последнее «прости». Она поднимает с земли свой саквояж, поправляет плащ, кутается в него плотнее, потому что ее тоже трясет — от холода, слез и пережитого ужаса. Энди делает шаг вперед и смотрит в темноту леса. Андромеду ждет полная неизвестность и новая жизнь. — Прощай, Белла, — оглядываясь, говорит она, и ветер уносит ее слова, разбивает их о деревья, засыпая снегом. — Я бесконечно люблю тебя. Ты навсегда останешься моей сестрой. Энди разворачивается и уходит, быстро, почти бегом, пока Беллатрикс не передумала. Ей нужно уйти, пока боль не пересилила любовь, и пока у нее есть силы двигаться дальше. Снег заметает ее следы, стирает их, будто Андромеды никогда и не было, будто она — лишь видение, сон, воспоминание о том, что могло бы быть, но не случилось. Беллатрикс остается одна в зимнем лесу, посреди воющей вьюги, в тонкой рубашке, и смотрит вслед исчезающей фигуре, пока та не растворяется в темноте. Последний отблеск ее плаща исчезает за деревьями, и не остается ничего, кроме снега, ветра и этой раздирающей, невыносимой боли в груди. А потом Белла падает на колени в сугроб и кричит. Кричит так, что, кажется, деревья вокруг содрогаются, а небо разрывается на части. Мир перестает существовать, и остается только этот крик — крик отчаяния, потери и бесконечного одиночества. Она хочет, чтобы Энди вернулась. Она должна вернуться к ним. Она должна, должна… Снег заглушает крик Беллы, ветер уносит слова в темноту, а лес равнодушно молчит. Андромеда не возвращается. Гермиона знает, что она не вернется. Белла долго стоит на коленях в сугробе, и снег падает на ее волосы, плечи, руки, замерзает на ресницах. Блэк не чувствует холода, не чувствует ничего, кроме этой ледяной, вымораживающей пустоты внутри. Гермиона стоит рядом, и слезы текут по ее лицу. Теперь она знает, что эта боль не пройдет. Она останется с Беллатрикс навсегда, въестся в каждую клеточку тела, отравит каждую мысль, каждое чувство, каждое движение души. Эта ночь станет поворотным моментом, после которого Беллатрикс начнет свой путь во тьму. Свет, который мог бы ее спасти, только что растворился в снежной мгле вместе с ее сестрой.

***

Гермиона не успевает перевести дыхание, как следующее воспоминание захлестывает ее с головой, и она оказывается в спальне Беллатрикс. Белла спит, или пытается спать, измотанная пережитым, замерзшая и совершенно раздавленная. Внезапно дверь ее спальни распахивается с такой силой, что ударяется о стену, оставляя вмятину. В комнату врывается Сигнус Блэк — разъяренный, страшный, с безумными глазами и палочкой в руке. Он хватает дочь за волосы и вытаскивает из кровати с такой силой, что она вскрикивает от боли и неожиданности. Беллатрикс пытается сопротивляться, но хватка Сигнуса слишком жесткая, и он застал ведьму врасплох. Задыхаясь, она падает на пол, ударяясь коленями о паркет, и смотрит на отца снизу вверх. В ее глазах — ужас, боль и странное, отчаянное облегчение от того, что самое страшное уже случилось. Он узнал. Конечно же, он узнал. Он всегда узнает. — Где она? — шипит Сигнус, поднимая ведьму за волосы и заставляя смотреть в его перекошенное от ярости лицо. — Где твоя сестра-предательница, эта шлюха, эта грязная тварь, которая опозорила нашу семью? — Я… я не знаю, — отвечает Белла, кривясь от боли, и это чистая правда. Она действительно не знает, куда сбежала Андромеда. — Отец, пожалуйста, я правда не знаю, что случилось, и я… — Врешь! — Сигнус бьет ее по лицу, и голова Беллатрикс дергается в сторону. Во рту появляется металлический привкус крови, и мир на мгновение меркнет. Беллатрикс не позволяет себе потерять сознание. Она держится и смотрит на отца с вызовом, с той самой гордостью, которую так и не смогли в ней убить. — Ты знала, ты покрывала ее, ты помогала этой мерзкой шлюхе! Это твоя вина, твоя, слышишь, и ты за это ответишь! Ты найдешь Андромеду и убьешь ее и ее выродка. — Это не моя вина, — тихо, но твердо говорит Белла, и в ее голосе слышится что-то новое — сопротивление, неповиновение, отчетливый протест против происходящего. — Я не виновата в том, что Энди ушла. Я не виновата в том, что вы сделали ее жизнь невыносимой. Сигнус замирает. Он отпускает дочь и смотрит на нее так, будто видит ее впервые, будто перед ним не его кровь и плоть, а какое-то чужое, враждебное существо, посмевшее перечить. А потом его губы растягиваются в страшной улыбке, от которой у Гермионы кровь стынет в жилах. — Что ты сказала? — тихо, очень тихо спрашивает он. В этом шепоте слышится гораздо больше угрозы, чем в любом крике. — Повтори, что ты сказала. — Я сказала, — Белла сглатывает, собирая свою смелость и отчаянную, безумную храбрость, которая появилась в ней после ухода сестры, — что это не моя вина. И я не буду убивать ее. Ни за что. — Не будешь? — Сигнус смеется, и в этом смехе слышится презрение и полная уверенность в своей правоте. Белла на мгновение сжимается, но не отступает, не опуская глаза. — Ты не будешь делать то, что тебе приказывает отец? Ты отказываешься защищать честь семьи Блэк? Мстить за поруганную кровь? — Я не буду убивать свою сестру, — повторяет Белла, и каждое слово дается ей с трудом, вырывается из груди вместе с клокочущим дыханием. — Я лучше умру, чем сделаю это. — Смерть — это привилегия, — лениво тянет Сигнус, брезгливо рассматривая старшую дочь, словно решая, что делать с ней дальше. — Я сделаю так, что ты будешь молить о смерти. Ты будешь мучиться так, как даже не можешь себе представить, Беллатрикс. Потому что ты это заслужила. И потому что ты принадлежишь мне. Он поднимает палочку, и Белла видит в его глазах то, что заставляет ее сердце остановиться — не гнев, или желание наказать, а что-то гораздо более страшное. Она видит абсолютную убежденность в том, что он имеет на это право, что он — бог и царь в этом маленьком мире, а его слово — закон. — Круцио. Чудовищная боль обрушивается на Беллатрикс, словно цунами, обвал, конец света. Она кричит — она не может не кричать, потому что это за пределами человеческих возможностей — терпеть такое молча. Тело выгибается дугой, мышцы сводит судорогой, каждая клетка кричит, вопит, молит о пощаде. Но пощады не будет, и просить о ней бесполезно. Она катается по полу, захлебываясь криком, словно умирая заживо. — Это за твою сестру, — девушка слышит сквозь красную, пульсирующую пелену голос отца — такой далекий, чужой и безжалостный. — За то, что покрывала ее. За то, что не остановила от побега. Когда все заканчивается, Беллатрикс едва дышит. Ведьму трясет, словно по ее телу только что пропустили разряд тока, изо рта течет кровь вперемешку со слюной — похоже, она прокусила себе язык. Белла закрывает глаза. Она знает, что отец с ней еще не закончил. Три проклятия. Всегда ровно три. Он точно знает, сколько может выдержать ее тело и разум, прежде чем рассыпаться в прах. — А это за твое неповиновение. За то, что посмела перечить отцу. За то, что забыла свое место. Круцио. Вторая волна боли накрывает ее, еще сильнее, еще страшнее, и Белла уже не кричит. Она хрипит, задыхается, молит о смерти, о забвении, о том, чтобы просто перестать существовать, лишь бы это прекратилось, лишь бы эта боль ушла, лишь бы… Она почти не ощущает новую передышку. Белла всего в шаге от того, чтобы провалиться в спасительную темноту, но отец не доставит ей такой милости. Ни за что. Никогда. — Круцио. Третий раз. Самый страшный. Самый долгий. Самый разрушительный. Белла чувствует, как ее душа разрывается на части, как что-то важное, основополагающее умирает внутри, растворяется в этой боли, превращается в пепел, который развеет ветер. Гермиона стоит в углу комнаты, и ее трясет. Она зажимает рот рукой, чтобы не закричать, хотя ее никто не видит и не слышит. Она смотрит, как Беллатрикс корчится на полу, и по ее лицу текут слезы, смешиваясь со слюной. Тело ведьмы выгибается в ужасных конвульсиях. Грейнджер чувствует такую нечеловеческую ненависть к этому человеку, к этому чудовищу в образе отца, что ее едва не разрывает на части. Если бы она только могла вмешаться... Сигнус опускает палочку, и Белла затихает. Она не двигается и почти не дышит. Гермиона подбегает к ней, падает на колени рядом и видит, что ведьма все еще жива — грудь едва заметно вздымается, по лицу текут слезы, смешанные с кровью из прокушенной губы, и в глазах — тьма. У Беллы больше ничего осталось — ни боли, ни страха, ни надежды. — Ты будешь делать то, что я скажу, — голос Сигнуса доносится откуда-то издалека, как сквозь вату, из другого мира. — Я буду ломать тебя, пока от тебя ничего не останется, пока ты не станешь пустой оболочкой, которая будет делать только то, что я прикажу. Он уходит, и дверь захлопывается за ним, оставляя Беллатрикс одну в луже собственных слез и крови на холодном полу. Наконец силы покидают девушку, и ее сознание выключается, погружая их с Гермионой в благословенную темноту. Беллатрикс приходит в себя утром. Солнечный свет, пробивающийся сквозь тяжелые шторы, кажется насмешкой и издевательством — яркий, безжалостный, абсолютно равнодушный к тому, что случилось ночью. Каждая часть ее тела болит, и движение дается с чудовищным трудом. Когда она пытается подняться с пола, комната плывет перед глазами. Беллу тошнит, и она падает обратно на пол, ударяясь головой о ножку кровати. Над ней склоняется мать — красивая и холодная, с идеальной прической и пустыми глазами. Как и прежде, в них нет ни капли сочувствия, ни тени материнской любви, только легкое, едва заметное раздражение тем, что дочь доставляет столько хлопот. — Очнулась, — констатирует Друэлла, и в ее голосе слышится не облегчение, а досада. — Хорошо. У тебя сегодня важный день. — Что? — шепчет Белла разбитыми губами, и язык едва ворочается во рту. Каждое слово отдается болью в разбитой челюсти. — Твоя свадьба, — мать поправляет кружевной воротник своего платья и смотрит на дочь сверху вниз с тем же выражением, с каким смотрят на испорченную, ни на что не годную вещь. — С Родольфусом Лестрейнджем. Отец решил, что не будет рисковать — еще одна дочь может сбежать и опозорить семью. Ты выйдешь замуж сегодня. Через три часа. Так что вставай, приводи себя в порядок. Ты должна быть готова к церемонии. Белла смотрит на мать, и в ее глазах — пустота. Та самая пустота, которую Гермиона так хорошо знает по будущей Беллатрикс, та самая, которая появилась прошлой ночью, когда три Круциатуса подряд выжгли из ее души последние остатки чего-то живого. Абсолютная, вымороженная, мертвая пустота, в которой нет ни страха, ни желания жить. — Я не хочу, — шепчет Белла. Она знает, что это просто слова, звук, констатация факта, который никого не волнует. — Твоего мнения никто не спрашивает, — мать даже не смотрит на Беллатрикс, в отвращении скривив тонкие губы. — Приведи себя в порядок. Ты должна выглядеть достойно. И запомни: если опозоришь семью сегодня, отец убьет тебя. И я не буду его останавливать. В конце концов, у нас осталась еще одна дочь. Друэлла уходит, и дверь закрывается. Белла остается одна. Она лежит на полу, глядя в потолок, и не плачет. Слез больше нет. Есть только эта звенящая, ледяная пустота внутри, которая будет расти, шириться, заполнять собой все, пока от Беллатрикс Блэк не останется оболочка, внутри которой будет только боль. Дверь снова открывается, и Гермиона видит юную Нарциссу. Лицо младшей ведьмы опухло от слез, и она едва может сдержать крик, увидев свою сестру в таком состоянии. — Белла… — Цисси бросается к лежащей на полу девушке и гладит ее по голове, — Во имя Мерлина, что он с тобой сделал? — ее голос срывается на плач, — О, Белла... Беллатрикс с трудом поворачивает голову и приподнимается на локтях, оглядывая Нарциссу. Младшая Блэк наверняка стояла за дверью и все слышала. Она знает, что произошло. Знает, что Андромеда сбежала, и что им придется дорого за это заплатить. Ее маленькая, храбрая Нарцисса. Самая ранимая, самая нежная из них троих. — Я не позволю этому случиться с тобой, Цисси, — шепчет она, держась за руку сестры, — слышишь меня? Ни за что на свете. А теперь помоги мне встать.

***

Гермиона оказывается в старинном готическом соборе, и холод пробирает ее до костей. Она оглядывает высокие, уходящие в бесконечность своды, витражи, сквозь которые льется холодный свет, окрашивающий каменный пол в мертвенно-зеленые тона. Беллатрикс стоит у алтаря в белом платье — пышном, тяжелом, расшитом жемчугом и серебряными нитями, с длинным шлейфом, который стелется по каменному полу, и фатой. Сквозь эту фату Гермиона видит ее лицо — бледное, почти прозрачное, с темными кругами под глазами. На скуле виднеется едва заметный синяк, который не смогли замаскировать, а разбитые губы закусаны до крови, чтобы не выдать дрожи. Беллатрикс выглядит так, будто ее вот-вот стошнит. Рядом с ней стоит жених — Родольфус Лестрейндж, красивый той хищной, опасной красотой, которая притягивает и пугает одновременно. На его лице застыло надменное и самодовольное выражение человека, который только что получил в свое распоряжение дорогую вещь и теперь изучает ее, прикидывая, как лучше использовать. Он смотрит на невесту, как на лакомый кусок, и в его глазах светится такое откровенное, неприкрытое вожделение, что Гермиону передергивает от отвращения. Вокруг, на скамьях, расставленных полукругом, — вся семья. Нарцисса изо всех сил кусает губы, чтобы не разрыдаться в голос, и смотрит на сестру с такой жалостью и ужасом, что у Гермионы сердце сжимается еще сильнее. Сигнус — довольный, гордый, с сияющим лицом человека, который только что провернул выгодную сделку и теперь наслаждается результатом. Друэлла — бесстрастная, как всегда, с пустыми глазами и идеальной прической. Для нее свадьба дочери — лишь очередной ритуал, еще одно мероприятие в бесконечной череде таких же бессмысленных, пустых событий. Родственники со стороны Лестрейнджа — важные, чопорные волшебники и волшебницы, осматривают Беллатрикс с ног до головы, прикидывая, насколько качественный товар достался их наследнику. Священник начинает церемонию. Его голос гудит под высокими сводами, и слова эхом отражаются от стен, множась и превращаясь в бессмысленный гул, который давит на уши. — Согласен ли ты, Родольфус Лестрейндж, взять в жены Беллатрикс Блэк, быть с ней в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? — Согласен, — голос Родольфуса звучит громко и уверенно. В его словах Гермионе отчетливо слышится не обещание любви и верности, а утверждение права собственности, объявление о том, что отныне эта женщина принадлежит ему, и он будет делать с ней все, что захочет. — Согласна ли ты, Беллатрикс Блэк, взять в мужья Родольфуса Лестрейнджа, быть с ним в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? Тишина. Все замирают — гости, родственники, даже статуи святых, кажется, задерживают дыхание. Беллатрикс смотрит на священника пустыми и мертвыми глазами. Ее губы шевелятся, пытаясь произнести слово, но звука нет, только беззвучное, отчаянное движение. Ее последняя, уже проигранная битва с неизбежным. — Беллатрикс? — переспрашивает священник, и в его голосе слышится легкое нетерпение. Церемония затягивается, а у него, наверное, запланированы другие дела. — Да, — наконец выдыхает она, и это короткое слово падает в тишину собора. Кто-то из гостей выдыхает с облегчением. Родольфус надевает на ее палец тяжелое кольцо с фамильным гербом Лестрейнджей, который будет жечь ей руку каждый раз, когда она будет смотреть на него. Священник объявляет их мужем и женой, и его голос эхом разносится под сводами, закрепляя этот союз перед лицом магии, закона и общества. Церемония заканчивается. Гости аплодируют, поздравляют молодоженов, улыбаются фальшивыми, натянутыми улыбками. Беллатрикс принимает поздравления, как автомат — кивает, улыбается краешками губ, пожимает протянутые руки, но никого не видит и ничего не чувствует. Она — пустая оболочка, внутри которой нет ничего.

***

Следующее воспоминание переносит Гермиону в спальню, которую она не узнает. Беллатрикс лежит на огромной кровати — голая, с растрепанными, влажными волосами, разметавшимися по подушке, с широко раскрытыми глазами, устремленными в потолок. Вокруг — разбросанная одежда, пустая бутылка из-под огневиски на полу, смятые, сбившиеся простыни. Из ванной доносится шум воды. По щеке Беллы медленно ползет одинокая слеза. Гермиона видит, как дрожат ее губы, как напряжены мышцы и побелели костяшки пальцев, сжимающих край простыни. Грейнджер понимает, что Беллатрикс приняла решение. Белла вытирает слезу резким, злым движением, словно отбрасывая свои чувства. Садится на кровати, не обращая внимания на свою наготу, и ее лицо меняется — пустота уходит, сменяясь холодной, расчетливой яростью, той самой, которую Гермиона так хорошо знает. Она хватает палочку с тумбочки и замирает, превращаясь в сжатую пружину, готовую к броску. Шум воды стихает. Дверь ванной открывается, и в спальню выходит Родольфус — мокрый, с полотенцем на бедрах, с самодовольной и сытой улыбкой на хищном лице. Он подходит к кровати, уже протягивая руку, чтобы коснуться Беллатрикс, и тянет, растягивая слова: — Ну что, женушка, как тебе первая брачная ночь? Надеюсь, понравилось? Хочешь еще? У нас впереди целая жизнь, чтобы… — Заткнись, — голос Беллы звучит низко, угрожающе, и в нем нет ни капли страха — только холодная, стальная решимость. Она направляет палочку прямо ему в грудь, и кончик ее светится опасным пульсирующим светом. — Еще один шаг — и ты труп. Родольфус замирает. Его улыбка сползает с лица, сменяясь сначала удивлением, а потом опасной злостью собственника, которому посмели перечить. — Ты с ума сошла? — шипит он, и в его голосе слышится угроза. — Убери палочку, Белла. Ты моя жена, по законам магии, по законам этого дома, и ты обязана… — Законам? — перебивает Белла, и в ее голосе звучит такое презрение, что Родольфус на мгновение теряется. — Ты считаешь, что это сраное кольцо дает тебе право на мое тело и мою жизнь? — Это супружеский долг, — зло огрызается Родольфус, но в его глазах появляется неуверенность. До него наконец доходит, что ведьма настроена серьезно. — А если ты… — Закрой рот, — обрывает Белла, и в ее голосе чувствуется вибрирующая ярость. Родольфус замолкает на полуслове. — Слушай меня внимательно, потому что я не буду повторять. Если ты еще раз посмеешь хотя бы пальцем прикоснуться ко мне, я тебя убью. А перед этим отрежу твой член и засуну тебе же в задницу. И никто не посмеет мне перечить, потому что я — Беллатрикс Блэк, дочь древнейшего рода, и мое слово весит больше, чем твое жалкое существование. Родольфус бледнеет. Он видит, что она не шутит, что в ее глазах — та самая пустота и ярость, которая делает человека способным на все. Ведьма действительно готова убить его прямо сейчас, не моргнув глазом, и он знает, что у него не хватит силы остановить ее. — Наш брак, — продолжает Белла, и в ее голосе слышится ледяное спокойствие, — будет фикцией. Мы будем жить раздельно. Ты не будешь приближаться ко мне ближе, чем на десять футов. У тебя будет своя жизнь, у меня — своя. Ты понял? — Понял, — выдавливает Родольфус, и в его голосе слышится что-то похожее на уважение — к ее силе, к ее решимости, к этой безумной, пугающей смелости. — Вот и умница, — Белла откидывается на кровати, не опуская палочки, и смотрит на него снизу вверх. — А теперь проваливай. И запомни: если расскажешь кому-то о нашем разговоре, если попытаешься пожаловаться отцу или своим родственникам, я приду за тобой. А потом и за всей твоей жалкой семьей. Родольфус уходит быстро — почти бегом, даже не одевшись. Он забирает свои вещи в охапку, и дверь за ним захлопывается с глухим стуком. Белла остается одна. Она лежит, глядя в потолок, и на ее лице — только бесконечная, выматывающая усталость человека, который только что выиграл битву. Беллатрикс понимает, что ее война только начинается. И в этой войне не будет победителей — будут только выжившие.

***

Гермиона едва успевает осознать эту сцену, как следующее воспоминание захлестывает ее с головой, перенося в совершенно иное место — университетскую библиотеку с высокими сводчатыми потолками и бесконечными рядами книжных шкафов, уходящих в перспективу. За окнами — серый хмурый лондонский день, дождь барабанит по стеклу, создавая уютную атмосферу. Она разительно контрастирует с напряжением, которое чувствуется в фигуре молодой Беллатрикс, сидящей за столом в углу. Ей чуть больше двадцати, и она выглядит иначе, чем в предыдущих воспоминаниях — взрослее, увереннее. Она одета в строгое черное платье с высоким воротником, волосы собраны в аккуратный пучок, на лице — выражение глубокой задумчивости, которое бывает у людей, по-настоящему увлеченных наукой. Перед ней раскрыт древний фолиант, испещренный сложными, витиеватыми буквами, и она водит пальцем по строкам, шевеля губами. Рядом с ней появляется мужчина. Гермиона узнает его сразу, и сердце ее сжимается от страха и отвращения. Том Реддл. Молодой, красивый, чертовски обаятельный, с глубокими глазами и аристократическими, плавными манерами, с той особой харизмой, которая заставляет людей оборачиваться ему вслед. Он одет с иголочки, и в каждом его жесте чувствуется уверенность человека, который знает себе цену и умеет добиваться своего. — Миссис Лестрейндж, — произносит он с легкой, обезоруживающей улыбкой, и его голос звучит очень мягко и настойчиво. — Я слышал о ваших успехах в изучении древних языков. Профессора только и говорят, что о вашем феноменальном таланте к переводу архаичных текстов. Вы произвели на них огромное впечатление. Белла поднимает глаза, и в них читается настороженность, смешанная с любопытством, и легкое раздражение от того, что ее отвлекли от работы. — Кто вы? — спрашивает она коротко и без лишних любезностей. В ее голосе слышится та самая резкость, которую Гермиона так хорошо знает. — Том Реддл, — он протягивает руку, и Белла автоматически ее пожимает. В этом прикосновении нет ничего особенного, но Гермиона видит, как что-то мелькает в глазах Беллатрикс. — Можно сказать, коллега. Я тоже интересуюсь древними текстами. Особенно теми, — он понижает голос, наклоняясь ближе, — что касаются глубин магии, тех ее аспектов, о которых не принято говорить в приличном обществе. — Каких именно глубин? — Белла прищуривается, и в ее глазах загорается опасный огонек. — Тех, о которых не пишут в учебниках, — улыбается Том. — Тех, что скрыты от посторонних глаз веками, потому что обычные волшебники не готовы к такой мощи, не способны ее понять и принять. Скажите, миссис Лестрейндж, вам никогда не казалось, что мир устроен несправедливо? Что чистокровные волшебники, потомки древнейших родов, носители великой магии, вынуждены прозябать в тени магглов, которые размножаются, как кролики, и захламляют все вокруг своей убогой цивилизацией, своими дурацкими изобретениями, своей жалкой, никчемной культурой? Белла смотрит на него долгим, внимательным взглядом. Гермиона видит, как в ее глазах загорается что-то — интерес, словно она встретила человека, который говорит на том же языке, что и она, который понимает ее. — Вы говорите опасные вещи, мистер Реддл, — произносит она, но в ее голосе нет осуждения, только констатация факта. — Я говорю правду, — возражает он, садясь напротив без приглашения, и в этом жесте явно считывается его уверенность в своей правоте. — И я вижу, что вы — одна из тех, кто способен эту правду услышать, принять и использовать. Вы умны, талантливы и образованы. Разве вы не хотите свободы? Настоящей свободы, которая даст вам власть над собственной жизнью, над своей судьбой, над миром? — Свободы? — горько усмехается Белла, и в этом смехе слышится отголосок всей боли, которую она пережила. — Я уже давно не верю в свободу. Свобода — это иллюзия, которую придумали, чтобы было легче жить. В реальности есть только сила и слабость, власть и подчинение, хозяева и рабы. — Напрасно, — мягко, почти ласково говорит Том, не сводя с нее взгляда. — Свобода существует. Просто ее нужно взять. Силой, умом, магией, всем, что у вас есть. Я могу дать вам эту свободу. Могу дать силу, которая позволит вам никогда больше не быть жертвой, не подчиняться и не бояться. Только скажите. Белла молчит долго, очень долго. Она смотрит на Тома, и в ее глазах — борьба, последняя, отчаянная битва между недоверием и надеждой, между страхом и отчаянием, между тем, что она знает, и тем, во что хочет верить. Гермиона видит, как дрожат ее руки, как напряжены плечи, как она сжимает край стола, словно ища опору в реальности. — Что я должна делать? — наконец спрашивает ведьма. — Помогать мне, — улыбается Том, и в его улыбке — торжество, которое он даже не пытается скрыть. — Переводить древние тексты. Изучать ритуалы, о которых забыли даже самые древние семьи. Вместе мы откроем тайны, о которых другие даже не догадываются. И когда у нас будет достаточно силы… мы изменим этот мир. Сделаем его таким, каким он должен быть. «Не соглашайся, Белла. Пожалуйста, не соглашайся, это вранье. Он врет тебе». — отчаянно шепчет Гермиона. Она знает, что Беллатрикс никогда ее не услышит. — Когда я могу начать? — спрашивает Беллатрикс, и сердце Грейнджер обрывается.

***

Беллатрикс и Реддл сидят в кабинете Тома, разбирая очередной манускрипт. За окном темно, в камине потрескивает огонь, отбрасывая на стены теплые, живые тени На столе стоит бутылка вина и два бокала, наполовину пустые. Том читает вслух отрывок из древнего текста, а Белла слушает, откинувшись в кресле, и смотрит на него с таким выражением, от которого у Гермионы перехватывает дыхание. Такой взгляд может быть только у влюбленного человека... Она заставляет себя не додумывать эту мысль. — Ты понимаешь, что это значит? — Том поднимает глаза от манускрипта, и его лицо освещено огнем и вдохновением. — Это же рецепт бессмертия, Белла. Настоящего, абсолютного бессмертия. Не просто продление жизни, не жалкие попытки отсрочить неизбежное, а конец самой смерти, уничтожение ее власти над нами. — Я понимаю, — кивает Беллатрикс, и в ее голосе слышится благоговение перед открывшейся тайной. — Но цена… Ты видел, что там написано? Разрыв души, убийство, создание… — Цена не важна, — перебивает Том, и в его голосе проскальзывают нотки холодной, безжалостной решимости. — Важен результат. Представь, Белла, — он наклоняется ближе, — вечная жизнь. Вечная власть. Никто не сможет тебя тронуть, никто не сможет тебе приказывать, никто не сможет тебя использовать. Ты станешь хозяйкой самой судьбы, жизни и смерти. Разве не этого ты всегда хотела? — Это… — Белла запинается, и Гермиона видит, как в ее глазах мелькает тень сомнения, быстро задавленная желанием поверить. — Это звучит как мечта. Как та самая свобода, о которой я мечтала всю жизнь. — Это не мечта, — Том берет ее за руку, и Беллатрикс краснеет. Гермиона видит это предательское движение крови по щекам, видит, как дрожат ее ресницы и расширяются зрачки. — Это реальность, до которой нужно только дотянуться. И мы сделаем это вместе. Ты и я. Гермиона смотрит, как Беллатрикс подается вперед, и как между ними возникает та самая искра, которая заставляет мир вокруг перестать существовать. От этого знания внутри разливается ледяной холод, потому что она знает, чем это кончится. Том Реддл станет Волан-Де-Мортом. Он безжалостно использует Беллатрикс, как использовал всех остальных. А это чувство превратится в проклятие, которое будет преследовать ее всю жизнь.

***

Новое воспоминание затягивает Гермиону в воронку событий. Повзрослевшая Беллатрикс стоит в зале собраний пожирателей смерти, и на ее лице — смесь страха, недоумения и отчаянной попытки сохранить веру в того, кого она любила. Она смотрит на человека, которому когда-то отдала свое сердце, и не узнает его. — Мы должны очистить мир, — кричит Волан-Де-Морт, и его голос эхом разносится под сводами зала, заставляя пожирателей смерти вздрагивать и кланяться. — Уничтожить этого чертового ребенка, который угрожает моему могуществу. — Младенца? — Беллатрикс делает шаг вперед, и в ее голосе слышится дрожь, которую она не в силах скрыть. — Именно, — Волан-Де-Морт поворачивается к ней, и его красные глаза впиваются в ее лицо, прожигая насквозь, заставляя кровь стынуть в жилах. — Ты что-то имеешь против, Беллатрикс? Какие-то сомнения в правильности моего плана? — Я… — она запинается, и Гермиона видит, как дрожат ее руки. Ведьма сжимает палочку, словно ища опору. — Я не могу это принять, Повелитель. Это же просто ребенок. Это… неправильно. В зале повисает тишина — такая густая, что, кажется, ее можно резать ножом. Остальные пожиратели смотрят на Беллатрикс с удивлением и предвкушением — наблюдая за тем, как на их глазах разворачивается драма. Волан-Де-Морт медленно приближается, и каждый его шаг отдается в груди Беллатрикс ударом сердца. — Неправильно? — переспрашивает он, и в его голосе слышится презрение и уверенность в своем превосходстве. От этой черной энергии у Гермионы невольно подкашиваются колени. — Ты говоришь мне о том, что правильно, а что нет? Ты, которая клялась мне в верности, которая обещала служить, которая получила от меня силу и знания? — Повелитель, я просто… — Белла пятится, но он продолжает наступать, и стена уже близко, а отступать некуда. — Я думала, мы боремся за права чистокровных волшебников, за мир, в котором магам не придется скрывать свою истинную сущность от… — Ты отвратительно наивна, — шипит Волан-Де-Морт, и в этом шипении слышится презрение ко всему, что она говорит. — Мы боремся за власть. За силу. За бессмертие. А для этого нужно устранять препятствия, не задумываясь о жалких человеческих слабостях. Дети вырастут и станут врагами. Если мы не убьем их сейчас, они убьют нас потом. Это логика войны, Беллатрикс. Если ты не готова к войне — убирайся. Ты мне не нужна. — Я… мне нужно подумать, — шепчет Белла, и в ее голосе Гермионе слышится крушение всего, во что она верила. — Думай, — усмехается Волан-Де-Морт. В его усмешке читается уверенность в том, что она никуда не денется, что она уже не сможет уйти, даже если захочет. — Только быстро. Время не ждет.

***

Беллатрикс мечется по комнате, и Гермиона видит, как она собирает вещи. Ее руки дрожат. Ведьма хочет сбежать, она хочет уйти от этого кошмара, от человека, которого любила и который превратился в монстра. Она готовится аппарировать и уже поднимает палочку, когда дверь распахивается. На пороге появляется Алекто Кэрроу — одна из самых преданных, самых жестоких последовательниц Волан-Де-Морта. Ее лицо перекошено злорадной торжествующей ухмылкой. — Куда-то собралась, Беллатрикс? — тянет она, и в ее голосе слышится предвкушение чужой боли. — А как же твоя сестра? — Что? — Белла замирает, и кровь отливает от ее лица, оставляя его белым, как мел. — Что ты сказала? Какая сестра? — Твоя сестрица, Андромеда, — Кэрроу облизывается, словно пробуя на вкус каждое слово. — Сбежала с грязнокровкой, родила от него ребенка, живет где-то в Лондоне. Повелитель знает. И он не в восторге от того, что в семье его верной слуги такая… нечистокровная ветвь. Он обещал разобраться с этим лично. — Нет, — выдыхает Белла, и палочка выпадает из ее ослабевших пальцев, падает на пол с глухим стуком. — Нет… Бежать. Быстрее. Она бежит к Волан-Де-Морту, врывается без стука и застывает перед ним, едва переводя дыхание. Беллатрикс смотрит прямо в змеиные глаза — без страха и сожаления. Ведьма знает, что ее ждет, и она принимает свою судьбу. Так и только так она сможет спасти Андромеду. — Том, — лицо Волан-Де-Морта кривится от отвращения, когда он слышит это имя, — Я прошу тебя не трогать Энди и ее семью. Я останусь здесь, с тобой. Я сделаю все, что угодно, только оставь их в покое. Волан-Де-Морт смотрит на нее снизу вверх, и в его красных глазах — холодное, безжалостное веселье, наслаждение чужой болью. — Ты готова на все? — переспрашивает он, растягивая слова, наслаждаясь моментом. — Это прекрасно, моя Белла. Потому что у меня как раз кое-что есть для тебя. Он поднимает палочку, и проклятие срывается с ее кончика — не Круциатус, не Авада Кедавра, нечто другое, древнее и страшное, о чем Гермиона читала только в запретных книгах. То самое проклятие. Оно впивается в грудь Беллатрикс, проникает в самую душу, в самую сердцевину ее существа, сковывая волю, подчиняя разум, оставляя только пустоту и покорность. Белла падает на пол, и ее сотрясает приступ. — Теперь ты моя, — шепчет Волан-Де-Морт, наклоняясь к ней, и в его голосе — торжество, удовлетворение, наслаждение. — Навсегда. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь моей верной слугой до самой своей смерти. А если ослушаешься или попытаешься избавиться от проклятия, если только подумаешь о том, чтобы меня предать… твоя сестра и ее выродок умрут. Медленно. В страшных муках. И ты будешь знать, что это твоя вина, что ты могла спасти их, но не захотела.

***

Последнее воспоминание обрушивается на Гермиону, как удар под дых. Она узнает это место сразу, с первого взгляда — это подвал особняка Малфоев. Воздух здесь тяжелый, спертый, пропитанный страхом и болью. Каждый вдох дается с трудом, словно легкие отказываются принимать эту отраву. Она видит себя — связанную, лежащую на холодном каменном полу в грязной, разорванной одежде. Рядом — Гарри и Рон, тоже связанные и едва живые. Над ними, как стая хищников, кружат пожиратели смерти. Гермиона видит Фенрира Сивого — огромного, страшного, с желтыми глазами и оскаленной пастью, и невольно отшатывается, хватая ртом воздух. Это воспоминание, всего лишь чужое воспоминание. Он не причинит тебе вреда. Грейнджер из настоящего трясет головой, обнимая себя за плечи. Прошло уже столько лет, а она все еще не может смотреть на него. Рядом с оборотнем стоит Антонин Долохов, с лицом, перекошенным жестокой, предвкушающей улыбкой, и еще несколько, чьих лиц Гермиона не видит, но чувствует исходящую от них угрозу. — Какая сладкая девочка, — тянет Сивый, облизываясь длинным, серым языком, и в его голосе слышится такое откровенное, животное вожделение, что у Гермионы, наблюдающей со стороны, по спине пробегают мурашки. — Может, повеселимся, пока хозяин не пришел? Давно у меня не было такой молоденькой, свеженькой грязнокровки. — Я первый, — Долохов шагает вперед, и в его глазах горит такой же голодный, хищный огонь. — Давно хотел опробовать эту девчонку. Говорят, она мозг этого сброда, который зовут Золотым Трио. Будет интересно посмотреть, как скоро она закричит. Гермиона видит ужас на своем лице. Связанная Грейнджер из прошлого пытается отползти, вжимаясь в стену. Ее губы дрожат и она зажмуривается, готовясь к самому страшному, но не плачет — не хочет плакать перед ними. И хотя Гермиона из настоящего знает, что будет дальше, ее сердце снова сжимается от боли и страха. — Стоять. Голос Беллатрикс разрезает воздух, как удар хлыста, и все замирают на месте. Она появляется из темноты — похоже, все это время ведьма наблюдала за разворачивающейся сценой. На ее лице — та самая маска, которую Гермиона так хорошо знает, которую она так боялась и так ненавидела все эти годы. Холодная, жестокая, непроницаемая маска, за которой невозможно разглядеть ни чувств, ни мыслей, ни души. Но теперь, после всего, что она видела, Гермиона замечает в ведьме то, чего не могла увидеть в тот момент — напряжение в плечах, дрожь в пальцах, сжимающих палочку, странный, лихорадочный блеск в глазах, который не имеет ничего общего с жестокостью. — Эта девчонка моя, — произносит Беллатрикс ровно, не глядя ни на кого. — Я забираю ее. — С чего это? — Долохов щурится, и в его голосе слышится недовольство. — Мы первые ее поймали, мы имеем право… — Мне плевать, — обрывает Беллатрикс, и в ее голосе появляются металлические нотки. — Я сказала — она моя. У нее есть информация, которая нужна Повелителю. Ценная информация, которую вы можете испортить своими... развлечениями. Я сама ее допрошу. В ее голосе звучит такая сила, что даже Сивый отступает, пряча глаза. Пожиратели переглядываются, нерешительно топчутся на месте, но спорить не решаются. Они слишком хорошо они знают, на что способна Беллатрикс, и слишком дорожат своими жизнями, чтобы рисковать. — Ладно, — бурчит Долохов, отступая. — Твоя взяла. Но мы хотим слышать, как она кричит… Да, Сивый? — Антонин кивает головой в сторону Фенрира, который плотоядно облизывается, обнажая желтые зубы. — Мы хотим вдоволь насладиться звуками ее страдания, пока... — Заткнись, — бросает Беллатрикс, даже не поворачивая головы, и подходит к Гермионе. Темная ведьма наклоняется, хватает ее за волосы и поднимает с пола, заставляя смотреть себе в глаза. Гермиона помнит этот момент. Помнит боль, страх, ненависть, которые захлестывали ее тогда. Но сейчас, глядя на эту сцену со стороны, она видит другое. Видит, как дрожат руки Беллатрикс. Видит, как она закусывает губу до крови, чтобы не выдать себя. Видит в ее глазах то, чего не замечала тогда — отчаяние. Боль. Безысходность. Она... она правда не хочет этого делать? — Не дергайся, грязнокровка, — шипит Беллатрикс. Она уводит Гермиону в боковую комнату и захлопывает дверь, отрезая их от остальных. В комнате Беллатрикс разворачивает ее лицом к стене, и несколько секунд они стоят так. Гермиона из настоящего видит, как колеблется Лестрейндж, как дрожат ее губы, и как она пытается успокоиться. Гермиона из прошлого смотрит в стену и все-таки срывается на плач, до боли закусывая щеки. Она не знает, что будет дальше. — Прости, — шепчет темная ведьма одними губами, беззвучно. Гермиона из настоящего, наблюдающая со стороны, читает это слово. Девушка видит, как оно срывается с губ, падает в тишину и повисает в воздухе между ними, и это потрясает ее до глубины души. — Прости меня. Гермиона из прошлого съеживается, задерживая дыхание. Она не видит, не может видеть, что происходит за ее спиной. Гермиона из настоящего закрывает глаза, чтобы не переживать это снова. — Круцио. Боль обрушивается на ту Гермиону, и она кричит. Грейнджер из настоящего понимает, что это заклинание слабее, чем могло бы быть. Гораздо слабее. В сотню раз слабее тех, что достались Белле от ее собственного отца за неповиновение. До девушки доходит, что Беллатрикс сдерживается, делает ровно столько, чтобы ее крик был убедительным для остальных пожирателей. Чтобы они знали, что девчонка действительно страдает. — Еще раз, — шипит Беллатрикс, и в ее глазах стоят отчаянные, злые слезы, которые она уже не скрывает. — Круцио! Еще один крик. Еще одна волна боли, прокатившаяся по телу девушки. Гермиона из прошлого падает на пол и дергается, заходясь в истошном вопле. Лестрейндж прижимает ее к каменному полу, оказываясь сверху. — Смотри на меня, грязнокровка, — Беллатрикс заносит над ней нож, и рука ее дрожит так сильно, что она едва может удержать лезвие. Гермиона из прошлого закрывает глаза и кричит от ужаса. Гермиона из настоящего смотрит, как темная ведьма закусывает губу до крови, чтобы не сорваться и довести этот кошмар до конца. Нож опускается, и на руке Гермионы появляется буква «М». Она помнит эту боль — резкую, обжигающую, но не смертельную. Беллатрикс знает, что она должна написать слово «Мudblood» полностью, но она не может. Ее мутит. Она отдергивает кинжал и поднимается, оставляя Гермиону лежать на холодном каменном полу. Ведьма выходит из комнаты, закрывая за собой дверь, и сгибается пополам, держась за живот. Ее рвет желчью. Потом она поднимается, поправляет платье и вытирает рот быстрым, незаметным движением. Маска снова водворяется на место — холодная, жестокая, непроницаемая. Беллатрикс оглядывается, чтобы убедиться — никто не видел ее слабости — а потом застывает рядом с дверью, за которой безмолвно плачет и корчится Грейнджер.

***

Гермиона выныривает из омута памяти с криком, раздирающим горло. Она падает на пол гардеробной, прижимая руки к лицу и сотрясаясь всем телом. Теперь она знает слишком много. Знает, почему Лестрейндж такая, какая есть. Какую цену Беллатрикс заплатила за свое выживание, за свою силу, за свою свободу. И знает, что несмотря ни на что, в ней осталось что-то светлое, что заставило ее вызвать патронуса. Гермиона понимает, что она готова побороться за это. Теперь она не уйдет, даже если Беллатрикс снова оттолкнет ее. Девушка поднимается на ватные ноги, вытирает слезы и возвращает омут памяти обратно в тайник. Она делает несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь вернуть себе ясность мыслей и концентрацию. Сейчас ей нужно найти что-то, что подтвердит ее догадки о том, где сейчас находится Беллатрикс. Грейнджер начинает методично обшаривать прикроватную тумбочку и стол Лестрейндж в поисках зацепок. Удача улыбается девушке достаточно быстро — едва она отодвигает ящик стола, как ее глаза сразу же цепляются за пожелтевший листок пергамента. Письмо. Гермиона быстро пробегается по строчкам текста — в записке указано только время и уже известное ей место — особняк Джейн. Никаких тайных посланий, подсказок — ничего. Грейнджер тяжело вздыхает, возвращая письмо на место. Беллатрикс убьет ее, когда узнает, что она рылась в ее вещах, смотрела ее самые потаенные, самые болезненные воспоминания. Если узнает. Но имеет ли это значение сейчас, когда весь их план может оказаться под угрозой срыва? Гермиона выходит из чужой спальни, плотно закрывая за собой дверь.