Черные ласточки

Пить в одиночестве на своей кухне — плохая идея. Очень плохая. Но Гермиона совсем ничего не может с собой поделать — ей нужно как-то смыть осадок от разговора с Гарри. Она аппарировала прямо с крыльца дома на Гриммо 12, даже не попрощавшись с Энди и Сириусом, и теперь испытывает легкий укол вины за это. Гермиона понятия не имеет, сколько она выпила — бутылка на столе уже наполовину пуста, а в голове стоит тот знакомый туманный шум, который сопровождает опьянение. Но это все еще ощущается недостаточно, потому что боль никуда не уходит. Она сидит за кухонным столом, уронив голову на руки, и чувствует, как алкоголь медленно разливается по телу теплой, тяжелой волной. Запах жженого дерева и корицы достигает ее ноздрей, и Гермиона вдыхает его с такой силой, словно хочет им задохнуться. Она почти не вздрагивает, когда за спиной захлопывается дверь и раздается знакомый язвительный голос. Ей не нужно оборачиваться, чтобы знать, кого она там увидит. — Не знала, что у Поттера все-таки есть яйца. Неприятный сюрприз, не находишь? Черт побери, ее хоть когда-нибудь оставят в покое? Может ли она побыть наедине с собой хотя бы несколько часов? Гермиона раздраженно рычит, закатывая глаза. Она даже не поворачивается к источнику звука. — Я хочу побыть одна, Беллатрикс, — цедит она сквозь зубы. — Объясняю, на случай, если ты растеряла все свои социальные навыки: когда человек уходит, ни с кем не попрощавшись, это значит, что ему не нужна компания. — Да? — искренне удивляется Беллатрикс. Она бесцеремонно отодвигает стул и садится рядом, забирая у девушки бокал с огневиски, и делает большой глоток. — В таком случае, как же хорошо, что мне плевать. — Психопатка, — бормочет Гермиона, растирая лоб ладонью и чувствуя, как под пальцами пульсирует начинающаяся головная боль. — Никогда не говори психопату, что он психопат, — Лестрейндж обиженно надувает губы, — это может его расстроить. — Можешь поплакать вечером в подушку, — огрызается Гермиона, выхватывая у ведьмы свой бокал и чувствуя, как алкоголь плещется через край, обжигая пальцы. Девушка уже даже не пытается контролировать свое раздражение и быть вежливой. К черту, после всего, что случилось, она имеет право на истерику. — Серьезно, Белла, хватит. Ты знаешь, где дверь. — Гриффиндорская принцесса не в настроении? — с восторгом ухмыляется Лестрейндж. — Что-то не припоминаю, чтобы ты кричала «хватит» вчера, пока я тебя трахала. Сука. Сука. Сука. Грейнджер тихо стонет, роняя голову на руки. В конце концов, чего она ждала от Лестрейндж? Сочувствия? Утешительных объятий, молчаливого принятия? Она прекрасно знает, что ведьма не способна ни на что из этого. Поэтому глупо злиться на Беллатрикс за то, что она просто… была Беллатрикс. Гермиона тяжело вздыхает, переводя мутный взгляд на Беллу, и устало спрашивает: — Что тебе нужно? — Мне? Ничего, — ведьма щелкает пальцами, подзывая к себе второй бокал и наполняя его огненным виски. — Обожаю смотреть, как гриффиндорские львята грызутся между собой. Гермионе нечего сказать на это. Она молчит, перекатывая в пальцах бокал с огневиски, и делает еще один глоток. Горечь алкоголя уже почти не ощущается, ее зрение немного расплывается, когда она пытается сфокусировать взгляд на Беллатрикс. И как только темной ведьме удается всегда выглядеть настолько великолепно? Мысли девушки, подогретые алкоголем и общей усталостью, уносят ее в совершенно другое место. Ее глаза начинают медленно, почти незаметно для нее самой, блуждать по изгибам чужого тела, по тонкой талии, по выступающим ключицам, по ложбинке между грудей, которая открывается взгляду из-за глубокого выреза платья. Из этого опасного транса ее выводит голос Лестрейндж: — Что планируешь делать дальше? — Дальше? — Гермиона с трудом отрывает взгляд от декольте Беллатрикс, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ничего. — Ничего? — Мне запрещено вмешиваться, — она рассеянно пожимает плечами. — А ты такая послушная девочка, и всегда делаешь то, что тебе говорят другие? — бровь Беллатрикс подскакивает вверх, и в ее голосе слышится явная насмешка. — Гарри ясно дал понять, что поисками займутся авроры. Неужели ты думаешь, что его отдел с этим не справится? — пьяный рассудок Гермионы не совсем понимает, чего от нее хочет Белла. Поттер вполне доходчиво объяснил, что ее изыскания на этом закончены. — Конечно же, нет! — раздраженно фыркает Беллатрикс, закатывая глаза. — Я бы не доверила твоему очкастому приятелю выносить свой ночной горшок, уже не говоря о чем-то большем. — Я не буду действовать за спиной у Гарри. Он… он и так мне не доверяет, после того, что увидел в особняке Джейн. — Погоди, так Поттер все-таки догадался, что это ты отправила Грейвса во фритюр? — Беллатрикс подается вперед, и в ее глазах загорается живой интерес. —Да, — раздраженно отвечает Гермиона, отталкивая от себя пустой стакан. — Вау, малыш Поттер оказался умнее, чем кажется, — восхищенно цокает языком Беллатрикс. Грейнджер хочет уйти. Ей осточертел этот разговор, осточертело сидеть здесь и обсуждать то, что она пытается забыть, осточертело чувствовать на себе этот пронзительный, раздевающий взгляд. Она собирается подняться к себе в спальню. Девушка встает и направляется к выходу из кухни, но Беллатрикс бросается ей наперерез с грацией дикой кошки, загораживая собой дверь. Она вцепляется в предплечье Грейнджер, и в ее глазах загорается восторг. — Твои друзья-авроры были не в курсе, что ты балуешься с непростительными заклятиями в свободное время? В чем дело, крошка? Ты настолько сильно боишься, что они узнают тебя настоящую, что готова прятаться под маской жалкой неудачницы всю оставшуюся жизнь? Слова темной ведьмы больно уязвляют Гермиону. Внутри поднимается горячая волна гнева, и она жалеет, что была такой искренней с Беллатрикс в ту ночь и все-таки позволила ей залезть в свою голову. Грейнджер вырывает свое запястье и пытается оттолкнуть Лестрейндж от двери. — Не твое дело! Дай пройти. — Нет, — палочка Беллатрикс материализуется в ее руке и упирается Гермионе в живот, — ты никуда не идешь. — Чего ты добиваешься, Белла? — Гермиона смотрит прямо в ониксово-черные глаза, и ее руки дрожат от напряжения. — Признай, что тебя заводят темные искусства, — голос Беллатрикс звучит низко и вкрадчиво, как шипение змеи. — Использование этой магии позволяет тебе быть собой. — Ты сошла с ума, — без тени улыбки говорит Грейнджер, делая шаг назад, — ты извращаешь факты так, как удобно тебе. — Уверена? — усмехается Беллатрикс, не убирая палочку. — Из всех женщин, с которыми можно покувыркаться, ты выбрала меня. Не какую-нибудь смазливую девчонку своего возраста с белоснежной моралью, а пожирательницу смерти, которая почти вдвое старше тебя. Ты рассказала мне то, что не рассказывала никому. Почему, Грейнджер? Потому что мы похожи больше, чем ты готова признать? — Это ничего не значит, — огрызается Гермиона. Она чертовски жалеет, что оставила свою палочку в гостиной и не может противостоять темной ведьме и своим собственным демонам. Беллатрикс делает шаг навстречу девушке, заставляя ее попятиться. Грудь темной ведьмы тяжело вздымается, и ее щеки краснеют — то ли от алкоголя, то ли от переживаемых эмоций. Кончик искривленной палочки упирается в ямку между ключицами Гермионы, невольно заставляя ее сглотнуть и ярко ощутить каждый миллиметр этого давления. — Я почувствовала тьму в тебе еще во время нашей первой встречи, и я захотела попробовать ее на вкус, — шепчет Лестрейндж, и ее шепот проникает девушке под кожу. — И это оказалось чертовски восхитительно. Чем раньше ты примешь эту часть себя, тем проще тебе будет жить, детка. Взгляд Гермионы темнеет, и ее чувства окончательно выходят из-под контроля вместе с инстинктом самосохранения. Алкоголь, боль, обида, злость — все это смешивается в один кипящий коктейль, который требует выхода. Девушка сокращает расстояние между их телами, не обращая внимания на палочку, и хватает Беллатрикс за горло, прижимая ее к двери, как когда-то делала сама темная ведьма. Голова Лестрейндж стукается о деревянную поверхность, но, кажется, она совсем этого не замечает. Беллатрикс не пытается вырваться и совершенно не сопротивляется, отбрасывая свою палочку. Она смотрит на Гермиону, облизывая и прикусывая нижнюю губу, и ее глаза темнеют до такой степени, что зрачки почти поглощают всю радужку. — Ты этого добивалась, да? — Грейнджер усиливает хватку на чужой шее, слегка встряхивая ведьму. — Ты хотела, чтобы я была жестокой с тобой? Беллатрикс не отвечает, но ее дыхание учащается, и грудь начинает вздыматься все быстрее и быстрее. Гермиона видит, что щеки ведьмы все сильнее заливает румянец от возбуждения. Грейнджер слегка ослабляет захват, проводя ногтем по яремной вене Беллы и оставляя на нежной коже красный след. Стоило ли ей удивляться, что у Беллатрикс окажется кинк на подобное обращение, учитывая ее прошлое? Вряд ли. Гермиона признается самой себе, что ее тоже чертовски заводит эта смена позиций, и она не планирует упускать свой шанс. Продолжая удерживать Лестрейндж, младшая ведьма проталкивает свое бедро между ее ногами, заставляя Беллу их развести, и чувствует, как та подается навстречу, как прижимается, ища большего контакта. Ее левая рука медленно скользит по бедру Беллатрикс, задирая длинную юбку. Гермионе требуется всего несколько секунд, чтобы ее пальцы оказались у промежности женщины, и она чувствует жар, исходящий оттуда даже через ткань кружевных трусиков. Беллатрикс тяжело выдыхает ей в губы, и Грейнджер улыбается — той самой темной, опасной улыбкой, которая, кажется, заводит Беллу еще сильнее. Ее пальцы проскальзывают по трусикам ведьмы, ощущая влагу, пропитавшую ткань, и та качает бедрами. Черт, какая же она мокрая. Гермиона не тратит время на прелюдии. Она отодвигает тонкую кружевную ткань и входит в Беллу сразу двумя пальцами по самые костяшки. Темная ведьма стонет, закатывая глаза, и ее голова запрокидывается, ударяясь о дверь, но она не замечает боли. Грейнджер усиливает хватку на ее горле, сжимая пальцы ровно настолько, чтобы та чувствовала давление, но не задыхалась, и продолжает толчки. Она наклоняется к груди Беллатрикс и жадно втягивает и прикусывает нежную кожу, оставляя на ней заметный багровый след. Кажется, Беллатрикс вообще наплевать на такие метки — она стонет и прижимается к Гермионе все сильнее, буквально насаживаясь на ее пальцы. Девушка наблюдает за извивающейся ведьмой, прикусив нижнюю губу. Она чувствует, как внутри разгорается пламя, и кровь горячими волнами разливается по телу, концентрируясь внизу живота. Мерлин, Беллатрикс это нравится. Ей действительно это нравится. Ей нравится подчиняться. А Гермионе нравится подчинять. И это осознание ударяет в голову сильнее любого алкоголя. Перед глазами у нее все плывет, но не от выпитого — от возбуждения и той красной пелены, которая застилает взгляд и заставляет ее пальцы двигаться быстрее. Грейнджер впивается в губы Беллатрикс жестким поцелуем и прикусывает ее нижнюю губу так сильно, что чувствует металлический вкус чужой крови. Беллатрикс стонет ей в рот, и этот звук, смешанный с привкусом крови, заставляет Гермиону сойти с ума окончательно. Она сгибает пальцы внутри женщины, нащупывая ту самую чувствительную точку, и давит на нее ритмично, в такт движениям, чувствуя, как мягкие стенки Беллатрикс сжимаются вокруг пальцев, как выгибается ее тело, и дыхание становится все более прерывистым. — Да, — выдыхает Беллатрикс, и это слово звучит как последний вздох перед падением в пропасть. — Да, Гермиона, да… И она кончает — с криком, с содроганием всего тела. Гермиона чувствует, как пульсируют мышцы вокруг ее пальцев, и Беллатрикс выгибается, прижимаясь к ней всем телом. Она продолжает двигаться, продлевая оргазм, выжимая из ведьмы последние капли удовольствия, пока та не обмякает в ее руках, обессиленная и уставшая. Грейнджер придерживает ее, не давая упасть, и чувствует, как тяжело дышит Беллатрикс, и как бьется ее сердце в бешеном ритме. Туман возбуждения постепенно отступает, и алкогольная дымка тоже рассеивается, оставляя после себя пустоту и осознание того, что она натворила. Гермиона смотрит на ведьму и видит следы своей несдержанности — багровый кровоподтек на груди, прокушенную до крови губу, красные отметины от пальцев на нежной шее. Ее окатывает ледяной волной ужаса, и она с криком отшатывается от Беллы, отдергивая руки, будто обжегшись. Девушка пятится к столу и едва не падает, спотыкаясь о стул. — Мерлин, — шепчет она, и в ее голосе слышится ужас. — Белла, прости… прости меня… я не хотела… я сделала тебе больно… я… Она замолкает, не в силах говорить, потому что горло сжимает спазм. Она смотрит на свои руки — на те самые руки, которые только что доставляли удовольствие, которые сжимали чужое горло, которые оставляли синяки и ссадины, — и ей кажется, что они в крови, в той самой крови, которую она пролила в особняке Джейн. Гермиона хочет уйти, хочет сбежать из этого дома, сбежать от себя, лишь бы только никогда больше не видеть этих чертовых ониксовых глаз. Но Беллатрикс не дает ей уйти. Она перехватывает ее запястья, сжимает их с неожиданной силой, и притягивает Гермиону обратно к себе, не позволяя ей сбежать и спрятаться в раковине стыда и самообвинения. Ее глаза, все еще мутные от только что пережитого оргазма, смотрят на Гермиону. — Это был лучший секс в моей жизни, — говорит Белла, и в ее голосе нет ни капли сарказма. — Ты слышишь меня, Грейнджер? — Но я сделала тебе больно, — всхлипывает Гермиона, пытаясь вырваться, но Беллатрикс держит крепко. — Я оставила синяки, я прокусила тебе губу до крови, я… — И это было охренеть как хорошо, — перебивает ее Беллатрикс, и в ее глазах загорается тот самый дьявольский огонек. — Ты думаешь, мне нужна нежность, Грейнджер? Она поднимает руку и берет Гермиону за подбородок, заставляя смотреть ей прямо в глаза. — Никогда не извиняйся за то, кто ты есть, — твердо говорит Беллатрикс. — Никогда не извиняйся за свою тьму, за свою ярость, за свою силу. Это часть тебя. Самая лучшая часть. Та, которая помогла тебе выжить там, где другие сломались. Она притягивает Гермиону к себе и целует. — А теперь, — шепчет она, отрываясь от ее губ, и в ее глазах снова загорается знакомый огонь, — я задолжала тебе оргазм, Грейнджер. Тащи свою задницу в спальню.

***

Солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, настойчиво бьет прямо в глаза. Гермиона просыпается, и первое, что она ощущает, — это тяжелая, пульсирующая боль в висках, верный спутник чрезмерного употребления огненного виски на пустой желудок. Девушка переворачивается на другой бок, прячась от ненавистного света, и замирает, потому что на соседней подушке покоится голова Беллатрикс. Гермиона задерживает дыхание, боясь пошевелиться и разрушить этот момент, и просто смотрит. Длинные черные ресницы ведьмы чуть заметно подрагивают во сне, словно ей снится что-то тревожное. Ее густые, непослушные кудри разметались по подушке и по простыням, создавая вокруг ее головы дикий темный ореол. На бледных щеках проступает легкий, едва заметный румянец, делающий ее почти беззащитной. Грейнджер выдыхает, отворачиваясь. Не хватало только, чтобы Беллатрикс застала ее за разглядыванием своего лица. В памяти всплывают вчерашние события — каждый жадный, отчаянный поцелуй, и особенно те слова, которые Лестрейндж сказала ей потом. Никогда не извиняйся за то, кто ты есть. Гермиона прокручивает эту фразу снова и снова, и впервые за долгое время она не вызывает внутреннего протеста. Может, все это время ей и не нужно было защищаться и доказывать, что она — хорошая, правильная, а ее темная сторона — это просто случайность? Может быть, ей действительно пора перестать прятаться. Пора признать себя настоящую — со всей тьмой, яростью, со всей болью, которые она так тщательно запирала на замок все эти годы. И если друзья не смогут принять ее такой — что ж, значит, они никогда не знали ее по-настоящему. Но это потом. Сначала — дело. Последний артефакт. Колыбель Эха. Если у Гермионы получится его достать, она сможет вернуть себе доверие Гарри. Осторожно, стараясь не потревожить сон ведьмы, она выбирается из кровати. Гермиона подбирает с пола свою рубашку и на цыпочках выскальзывает из спальни, прикрывая дверь с такой осторожностью, будто от этого зависит судьба мира. Она машинально запускает кофемашину, достает хлеб, сыр, ветчину, делает себе сэндвич, но мысли ее далеко. Кофе остывает в чашке, сэндвич остается недоеденным, потому что азарт, тот самый знакомый, пьянящий азарт исследователя уже захватывает ее целиком. Доступа к министерским архивам у нее больше нет. Гермиона не хочет лишний раз испытывать терпение Гарри и просить Тонкс собрать для нее какие-то данные. Но у Грейнджер остались ее собственные заметки, копии документов и прочие бумаги, которые она успела собрать за время своего исследования. Девушка вскакивает из-за стола, едва не опрокинув чашку, и бросается в гостиную, к своей неизменной сумке, которая валяется на полу. Она вытряхивает содержимое прямо на ковер — папки, блокноты, газетные вырезки, старые письма, какие-то безделушки — и начинает лихорадочно перебирать, расшвыривая вещи направо и налево. Где-то здесь, она точно помнит, была одна запись, одна маленькая заметка на полях, которая тогда показалась ей несущественной, но теперь, в свете новых обстоятельств... Вот! Небольшой клочок пергамента, затерявшийся между страниц старого блокнота. Гермиона вчитывается в строчки, выведенные ее собственным, чуть торопливым почерком: «Колыбель Эха — последний известный владелец: семья Бинс. Дальнейшая судьба неизвестна, предположительно утеряна в конце XIX века». Бинс. Профессор Бинс. Тот самый призрак, который вел у них историю магии и чьи лекции были настолько монотонными, что усыпляли даже самых прилежных студентов. Грейнджер прекрасно помнит его — седого, вечно парящего над кафедрой и бубнящего что-то о гоблинских восстаниях так, что хотелось удавиться от скуки. Но если кто и может знать что-то о семейных реликвиях Бинсов, то только он. И он до сих пор в Хогвартсе. Азарт захлестывает ее с головой. Гермиона хватает бумагу и, не обращая внимания на дрожащие от возбуждения пальцы, быстро пишет письмо Макгонагалл. Она прикрывается академическим интересом — работой над статьей о забытых магических артефактах для журнала «История магии сегодня», — просит разрешения побеседовать с профессором Бинсом, который, будучи привидением и свидетелем многих эпох, может обладать уникальными знаниями. Гермионе требуется всего пятнадцать минут, чтобы дойти до ближайшего отделения совиной почты и обратно. Ответ приходит удивительно быстро — не проходит и двух часов, как в окно влетает маленькая дымчато-серая сова из Хогвартса с конвертом, запечатанным гербом школы. Гермиона разрывает его дрожащими пальцами и читает короткие, но теплые строчки, выведенные аккуратным почерком Макгонагалл: «Дорогая Гермиона, я всегда рада видеть свою лучшую ученицу в стенах Хогвартса. Профессор Бинс обычно обитает в классе истории магии или в библиотеке. С нетерпением жду встречи. Минерва Макгонагалл». Подпрыгивая на месте от нетерпения, Грейнджер бежит в спальню, чтобы переодеться. Она врывается в комнату, уже на ходу стягивая рубашку и домашние штаны, и застает Беллатрикс просыпающейся. Ведьма медленно открывает глаза, щурясь от солнечного света, и на ее лице появляется недовольное выражение. — Какого хрена, Грейнджер? — голос у нее хриплый со сна, но язвительные нотки прорезаются мгновенно. — Я не спала полночи из-за тебя. — Уже почти десять, — бросает Гермиона, натягивая джинсы и чуть не падая при этом. — И что? Это время, когда нормальные люди видят десятые сны, — Беллатрикс садится на постели, прижимая к груди покрывало, и ее волосы торчат в разные стороны. — Где мой завтрак в постель? Я надеялась, что ты хотя бы это умеешь. Гермиона хватает с тумбочки протеиновый батончик и швыряет его в Беллатрикс. Та ловит его с удивительной ловкостью, но смотрит на обертку с таким выражением, будто ей вручили дохлую крысу. — Это что за маггловское дерьмо? — Завтрак в постель, как ты просила, — огрызается Гермиона, застегивая джинсы и хватая со стула свитер. — Мне пора. — Куда ты собралась? — Беллатрикс разворачивает батончик, с подозрением нюхает его и все-таки откусывает кусочек, морщась. — За ответами, — Грейнджер на секунду замирает, глядя на ведьму. — В Хогвартс. Кажется, я нашла там зацепку, которая может привести к последнему артефакту. — Ладно, — Лестрейндж продолжает жевать батончик и откидывается на подушки, даже не пытаясь прикрыться. Покрывало сползает вниз, открывая Гермионе превосходный вид на грудь и ключицы ведьмы. — Я отправлюсь в поместье Блэков. — Что не так с моим домом? — Гермиона застывает, непонимающе глядя на нее. Беллатрикс пожимает плечами, и в этом жесте столько пренебрежения, что это почти комично. — Ну ты же не надеялась, что я останусь ждать в этой дыре? Вчера мы выпили весь огненный виски, и мне будет скучно. Гермиона уже готова огрызнуться, но вместо этого она подходит к кровати, наклоняется и целует Беллатрикс — быстро, почти невесомо, просто касаясь губ. В этом поцелуе нет той жадной страсти, что была ночью, но есть что-то другое. Лестрейндж замирает на секунду, явно не ожидая такого жеста, а потом ее губы растягиваются в довольной улыбке. — Проваливай, — говорит она, отталкивая ведьму. — А то опоздаешь на свидание с Макгонагалл, и она отнимет 10 очков у Гриффиндора. Гермиона усмехается, разворачивается и выбегает из спальни. Через минуту она уже стоит в прихожей, готовая к аппарации. Девушка делает глубокий вдох, и концентрируется на образе Хогсмида — максимально близкой точке, из которой можно добраться до школы.

***

Школа осталась такой же, какой она ее запомнила — величественные каменные стены, хранящие память о столетиях магии и обучения, высокие сводчатые потолки, по которым скользят тени от парящих свечей, знакомый запах древнего камня, воска и чего-то неуловимо родного. Сердце сжимается в ноющей тоске по тем временам, когда все было проще, и главной проблемой были домашние задания по зельеварению и ссоры с Гарри и Роном. Гермиона идет по коридору, машинально проводя ладонью по холодной, чуть шершавой поверхности стены, и чувствует, как под пальцами пульсирует древняя магия этого места. Портреты на стенах приветственно кивают ей, и Гермиона улыбается им в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она здесь своя. Она часть этой школы, и ни война, ни время не смогут этого изменить. Из-за поворота вылетает стайка первокурсников — шумная, галдящая, с развевающимися мантиями и горящими глазами. Они едва не сбивают девушку с ног, извиняются на бегу и тут же забывают о ней, уносясь по своим важным делам. Гермиона смотрит им вслед и не может сдержать улыбку, хотя к горлу подступает ком. Она вспоминает свой первый год — как сама вот так же носилась по коридорам, жадно впитывая все, что могла дать эта школа, как впервые столкнулась с настоящей опасностью и поняла, что мир не так прост, как казалось в книгах. Ее обучение не было безоблачным — война, потери, страх, боль — все это стало частью ее школьных лет. Но сейчас, глядя на этих беззаботных детей, она внутренне радуется тому, что у нового поколения волшебников есть шанс расти и учиться в совершенно другом мире. В мире, где не нужно бояться, что в любой момент в коридоре может появиться враг, где главное испытание — это экзамены, а не битва на жизнь и смерть. И она должна сделать все, что в ее силах, чтобы сохранить этот мир для них. С этими мыслями Грейнджер доходит до знакомого поворота, где каменная горгулья охраняет вход в кабинет директора. Гермиона останавливается перед ней, и на ее губах появляется легкая улыбка. — Кошачья мята, — произносит она, и горгулья, удовлетворенно хмыкнув, отскакивает в сторону, открывая проход. В кабинете директора все осталось по-прежнему — те же изящные серебряные вещицы на полках, те же портреты бывших директоров на стенах, которые делают вид, что спят, но на самом деле внимательно следят за каждым движением гостьи. И Минерва Макгонагалл — она почти не изменилась. Только пара новых седых прядей в аккуратно собранных волосах да несколько морщинок, которых раньше не было, выдают, что годы не стоят на месте даже для таких сильных ведьм. — Гермиона! — Макгонагалл поднимается из-за стола, и на ее строгом, обычно непроницаемом лице появляется теплая и искренняя улыбка. — Девочка моя, как я рада тебя видеть! Она обходит стол и заключает Гермиону в объятия — крепкие, материнские, от которых пахнет лавандой, старыми книгами и той особой, надежной защитой, которую может дать только настоящий друг. — Профессор, — выдыхает Гермиона, прижимаясь к ней на секунду и чувствуя, как отступает напряжение последних дней. — Я тоже очень рада вас видеть. Они опускаются в кресла — Макгонагалл в свое директорское, с высокой спинкой и гербом школы, Гермиона в то, что напротив. Минерва взмахом палочки призывает чайник с дымящимся чаем и две чашки. — Рассказывай, — говорит она, разливая напиток. — Как твоя работа в Министерстве? Я слышала, ты делаешь успехи в отделе артефактов. — Работа интересная, — Гермиона принимает чашку, грея о нее ладони. — Много исследований, много загадок. Иногда даже слишком много, — она криво улыбается. — А как поживают твои друзья? — Макгонагалл отпивает чай, внимательно глядя на нее поверх очков. — Уизли? Поттер? Я слышала, Поттер теперь большая шишка в Аврорате. Не удивлена, честно говоря. Из него всегда получался прирожденный лидер. — У Гарри все хорошо, — кивает Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тяжело, конечно, но он справляется. Рон тоже работает в аврорате, и он вполне доволен своей жизнью. — А Джинни? — в голосе Макгонагалл слышится неподдельный интерес. — Джинни в порядке, — улыбается Гермиона. — Они с Гарри... у них все сложилось. Я рада за них. Наступает короткая пауза, и Макгонагалл, поставив чашку на стол, смотрит на Гермиону своим особым, проницательным взглядом, который всегда немного пугал студентов. — А твои родители, Гермиона? — тихо спрашивает она. — Удалось ли тебе... Грейнджер молчит, глядя в свою чашку, и по ее лицу пробегает тень. Она медленно качает головой, и этот жест дается ей с таким трудом, будто она двигается против невидимого сопротивления. — Нет, профессор, — голос ее звучит глухо. — Пока нет. Я работаю над этим, но... это сложнее, чем я думала. — О, моя девочка, — Макгонагалл подается вперед, и в ее глазах столько сочувствия, что Гермионе приходится сделать глубокий вдох, чтобы сдержать эмоции. — Мне так жаль. Война никогда не заканчивается. Она продолжается в том, кто в ней уцелел. — Я знаю, — шепчет Гермиона. — Но ты сильная, — твердо говорит Макгонагалл. — Ты всегда была сильной. И если кто и сможет справиться с этим, то только ты. Не теряй надежды, Гермиона. Они сидят в тишине несколько мгновений, и эта тишина не тяготит, а наоборот — сближает. Гермионе всегда нравилась профессор Макгонагалл — ее строгость, верность своим принципам и безграничная преданность своему делу. Но Гермиона так устала быть сильной... Она хотела просто быть. — Я слышала о побеге пожирателей из Азкабана, — нарушает молчание Макгонагалл, и в ее голосе появляются стальные нотки. — И о том, что происходит сейчас. Мисс Грейнджер, — она смотрит ей прямо в глаза, — если тебе или твоим друзьям понадобится помощь... вы знаете, что всегда можете обратиться ко мне. Гермиона кивает, чувствуя, как благодарность переполняет ее. — Спасибо. Это много значит для меня. Она допивает чай и ставит чашку на стол. — Пойдем, я провожу тебя к классу истории магии, — мягко говорит Минерва, поднимаясь. — Профессор Бинс, как всегда, парит в облаках, даже не подозревая, что кто-то хочет с ним поговорить. Они идут по коридорам вместе, и Гермиона ловит на себе заинтересованные взгляды студентов — кто-то узнает ее, кто-то шепчется, но она не обращает внимания, погруженная в свои мысли. У дверей класса истории магии Макгонагалл останавливается. — Удачи, Гермиона. Заходи, если будет нужно. В любое время. — Спасибо, профессор. Макгонагалл уходит, а Гермиона толкает дверь и входит в пустой класс, где над кафедрой парит полупрозрачная фигура профессора Бинса, бубнящего что-то о гоблинских восстаниях восемнадцатого века. — Профессор Бинс? — осторожно начинает Гермиона. — Простите за беспокойство. Меня зовут Гермиона Грейнджер, я ваша бывшая студентка... Привидение медленно поворачивается к ней, но в его прозрачных глазах не появляется ни тени узнавания. Конечно же, за свою долгую не-жизнь профессор перевидал сотни студентов, и вряд ли помнит о ее существовании. — Мисс Грейнджер, — монотонно тянет он. — Чем могу быть полезен? — Я занимаюсь исследованием, профессор, — Гермиона подходит ближе. — Ищу информацию о древнем артефакте — колыбели Эха. Мне удалось выяснить, что он когда-то принадлежал вашей семье. При упоминании артефакта в глазах Бинса появляется что-то, похожее на интерес — по крайней мере, настолько, насколько это возможно для привидения. — Колыбель Эха, — повторяет он задумчиво. — Да, да. Он действительно принадлежал моей семье. Моему дальнему родственнику по линии матери — Эйлвину Бинсу. Чудаковатый был волшебник, знаете ли. Вечно увлекался всякими древностями, друидическими культами, мегалитами... Его мало кто понимал в семье, считали чудаком. — Что с ним случилось? — осторожно спрашивает Гермиона. — Он отправился в Ирландию изучать древние захоронения, — монотонно рассказывает Бинс. — Был убежден, что истинная сила магии кроется в земле, в камнях, в тех местах, где друиды проводили свои ритуалы. Пропадал там годами. В конце концов, он спрятал колыбель Эха в одном из таких мест. Считал, что только там артефакт будет в безопасности. Больше его никто не видел. — Вы знаете, где именно он мог его спрятать? — в голосе Гермионы звучит едва сдерживаемая надежда. — Он вел дневники, — Бинс подлетает к ней чуть ближе. — Очень подробные. Записывал каждый свой шаг, каждую находку. Там могут быть указания. Если, конечно, они сохранились. Эйлвин жил в небольшом коттедже в графстве Мейо, на западе Ирландии. Дом должен был достаться кому-то из дальних родственников, но, кажется, так и стоит пустой. Возможно, дневники остались там. Сердце Гермионы начинает биться чаще. Графство Мейо. Запад Ирландии. Значит, нужно отправиться туда. — Спасибо, профессор, — искренне говорит она. — Вы очень помогли. — Вам придется добираться до туда из Каслбара. В деревню невозможно аппарировать, — монотонно замечает Бинс и снова возвращается к своему бормотанию о гоблинских восстаниях, явно забыв о ее существовании. Гермиона кивает головой, прощаясь с профессором, и выскальзывает из кабинета, закрывая за собой дверь. Кажется, ей предстоит незабываемое путешествие в Ирландию.

***

Девушка сидит за столом в гостиной дома Блэков, и перед ней разложена большая бумажная карта Ирландии, испещренная пометками, кружочками и стрелками, которые она наносила последние полчаса с той тщательной аккуратностью, которая всегда отличала ее подход к планированию. На карте отмечено несколько ключевых точек — их текущее местоположение, ближайшая точка аппарации к ирландской деревне в Каслбаре, и, наконец, сама деревушка в графстве Мейо, где, по словам профессора Бинса, находится дом его чудаковатого родственника. Гермиона водит пальцем по проложенному маршруту, прикидывая расстояния и время в пути. Она чувствует, как азарт исследователя смешивается с растущим предвкушением. Рядом крутится Беллатрикс, которая уже успела переодеться во что-то более подходящее для дороги — черные брюки, облегающую водолазку и длинное пальто, которое придает ей вид то ли кинозвезды старой школы, то ли хищницы, вышедшей на охоту. Она смотрит на карту с таким выражением, будто перед ней разложили чертежи инопланетного корабля, и нетерпеливо стучит ногтем по столу. — Объясни еще раз, — тянет она, и в ее голосе слышится то самое ленивое, капризное недовольство, которое Гермиона уже научилась распознавать как предвестник спора, — почему мы не можем добраться туда на метлах? Это было бы гораздо быстрее. Грейнджер закатывает глаза, в сотый раз набирая в легкие воздух для терпеливого объяснения, хотя внутри у нее уже все кипит от раздражения. Черт возьми, Лестрейндж хуже пятилетнего ребенка. — Потому что эта территория принадлежит магглам, Белла. Мы не можем просто взять и отправиться туда на метлах, потому что нас засекут. И ждать темноты мы тоже не можем. — Магглы, — фыркает Беллатрикс, отворачиваясь от карты с таким видом, будто та оскорбила ее лично. — И почему это они не могут просто не смотреть на небо? — Потому что людям нравится смотреть на небо, — устало отвечает Гермиона. — Это одно из тех немногих удовольствий, которые доступны всем. — Глупое удовольствие, — бормочет Беллатрикс, но в ее голосе уже нет прежнего напора. — Смотреть на пустоту и радоваться. — Тебе совершенно необязательно ехать со мной, — говорит Гермиона, поворачиваясь к ней и глядя прямо в глаза. — Я прекрасно справлюсь в одиночестве. Ты можешь остаться здесь и ждать моего возвращения. Темная ведьма замирает на секунду, и в ее глазах мелькает что-то, что Гермиона не может сразу распознать — то ли обида, то ли уязвленное самолюбие, то ли что-то другое. — Оставить тебя одну и пропустить все веселье? Ни за что на свете. — В ее голосе появляются язвительные нотки. — И с кем ты будешь спорить всю дорогу, если не со мной? Гермиона хочет огрызнуться, но вместо этого ловит себя на том, что улыбается. Улыбается этой странной, пугающей, совершенно невозможной женщине, которая собирается отправиться с ней в самую глушь Ирландии. Зная характер Беллатрикс, дорога определенно не будет легкой, но и скучать ей точно не придется. — Ладно, — говорит она, складывая карту. — Тогда нам пора выдвигаться.

***

Ирландия встречает их солнечным, прозрачным осенним днем, когда небо такое высокое и чистое, что, кажется, можно дотянуться до него рукой. Воздух наполнен тем особым, хрустальным холодком, который заставляет дышать глубже и чувствовать каждую клеточку тела живой. Они аппарируют в Каслбар, небольшой городок, который кажется безумно сонным в это время года. Игнорируя колкие комментарии ведьмы про деревенщин, Гермиона тащит Беллатрикс к прокату автомобилей, где ее ждет сюрприз. Машина, которую она заказала заранее, оказывается именно такой, как она и хотела — старый, черный кабриолет с блестящими хромированными деталями, кожаными сиденьями и мощным двигателем. Это не просто машина, это произведение искусства, и когда Гермиона видит ее, она не может сдержать улыбки. Эта машина напоминает ей Беллатрикс — такая же темная, опасная, сдержанно-элегантная и в то же время готовая сорваться с места в любой момент. — Мы будем добираться до деревни на этом? — Беллатрикс смотрит на кабриолет с плохо скрываемым отвращением, явно не разделяя восторга девушки. — Это лучшее, что я могла найти, — обиженно говорит Гермиона, проводя рукой по капоту и чувствуя под пальцами прохладный металл. — Старый, но надежный. Как некоторые из нас. Лестрейндж игнорирует колкость, и девушка садится за руль, разбираясь с управлением. Краем глаза она замечает, как Беллатрикс топчется у пассажирской двери, явно не решаясь сесть. — Почему ты умеешь управлять этой штукой? — спрашивает она, не двигаясь с места. — У нас есть метлы, Грейнджер. Зачем тебе это? — Волшебники ужасно зависимы от магии, — отвечает Гермиона, вставляя ключ зажигания и чувствуя, как двигатель оживает под ее руками. — Если она в один момент исчезнет, вы просто вымрете, как вид. Я предпочитаю уметь делать что-то своими руками. На всякий случай. Грейнджер не рассказывает ей, что научилась водить после окончания школы, чтобы таким образом почувствовать близость к своим родителям. Гермиона молчит о том, что она так ни разу и не смогла сесть за руль отцовской машины, которая осталась в Англии, и ей пришлось ее продать. Гермиона не рассказывает ей, что последний раз она сидела на пассажирском сиденье рядом с отцом в августе, за две недели до того, как стерла им память. Тогда он поставил какую-то старую кассету и пел вполголоса, немного не в такт, как всегда, и она смотрела в окно и думала о Волан-Де-Морте и крестражах, и совсем не слушала. Теперь Гермиона отдала бы что угодно, лишь бы вспомнить, что это была за песня. — Я не сяду в это ржавое ведро, — заявляет Беллатрикс, скрещивая руки на груди. — Прекрасно! — Грейнджер захлопывает свою дверь и переключает передачу. — Тогда можешь идти пешком. Это всего два с половиной часа езды. Полагаю, что ты доберешься туда как раз к вечеру. Она почти трогается с места, но ведьма хватается за дверную ручку с другой стороны, открывая дверь. Беллатрикс с тяжелым вздохом плюхается на пассажирское сиденье, хлопая дверью так, что она чудом не отваливается. — Два с половиной часа? — переспрашивает Лестрейндж, и в ее голосе слышится неподдельный ужас. — Да, — подтверждает Грейнджер, выруливая на трассу, — и пристегни ремень безопасности, пожалуйста. Я не хочу отскребать содержимое твоего черепа от лобового стекла в случае экстренного торможения. Беллатрикс с глухим стуком ударяется лбом о переднюю панель и замирает в этой позе, демонстрируя миру всю степень своего отчаяния. Гермиона, не обращая на это внимания, нажимает кнопку радио. Из динамиков разливается низкий, хриплый голос Эми Уайнхаус, поющей «Back to Black». Она выкручивает громкость так, чтобы музыка заполнила салон и заглушила возможные жалобы. We only said goodbye with words, I died a hundred times… Их путешествие официально начинается. Они едут по узкой, извилистой дороге, которая петляет между зелеными холмами, покрытыми золотом и медью осенней листвы. С одной стороны от них расстилается бескрайнее поле, усеянное валунами, которые, кажется, выросли здесь из самой земли. С другой стороны виднеется озеро, гладкое, как зеркало, отражающее небо и облака. Вдали пасутся овцы — белые и пушистые, похожие на клочки тумана, опустившиеся на землю. Воздух, врывающийся в открытый верх машины, пахнет морем, торфом и чем-то еще неуловимым, тем особым запахом западной Ирландии, который невозможно спутать ни с чем. — Ты была раньше в Ирландии? — спрашивает Гермиона, когда они проезжают мимо очередного каменного мостика, перекинутого через журчащий ручей. — Никогда, — темная ведьма смотрит на проплывающие мимо пейзажи с таким видом, будто пытается их запомнить. — Но моя семья владела тут какими-то землями. — Мы с родителями часто ездили на машине, когда я была маленькой, — говорит Гермиона. — Собирали вещи, садились в машину и ехали по маршруту, который выстраивал папа. Останавливались в маленьких городках, спали в палатках или мотелях, ели то, что удавалось купить в придорожных кафе. Это были... лучшие воспоминания. — Звучит ужасно, — комментирует Беллатрикс, но в ее голосе нет привычной язвительности. — Знала, что ты так скажешь, — улыбается Гермиона. — Но для меня это была свобода. А еще долгая дорога помогает расставить все по своим местам. Беллатрикс усмехается. Они снова замолкают, и в этот раз тишина кажется более глубокой, более наполненной. Гермиона чувствует, как что-то меняется между ними, и трещат последние барьеры, которые она даже не замечала. Когда до деревни остается около часа езды, Беллатрикс безапелляционно заявляет, что хочет есть. Делает она это с таким видом, будто это обстоятельство каким-то образом является виной Гермионы лично. Вздохнув, девушка сворачивает к первой попавшейся заправке. Заправка оказывается крошечной — один насос, маленький магазин, старик за прилавком и кот на подоконнике. Очень провинциально, но Грейнджер это даже нравится. Вернувшись, она протягивает Беллатрикс бумажный пакет, в котором лежат два тако в фольге и две банки колы. Лестрейндж смотрит на это с таким выражением, будто ей вручили загадочный артефакт из древних времен. Брезгливо раскрывая пакет, она берет свою порцию и крутит в руках, внимательно разглядывая. — Это называется тако, — поясняет Гермиона, располагаясь на капоте машины и откусывая свой. — И кола. Маггловская еда. Довольно вкусно, если не придираться. Беллатрикс осторожно разворачивает фольгу, рассматривает содержимое, нюхает, и только потом откусывает маленький кусочек. На ее лице появляется странное выражение — смесь недоверия и удовольствия. — Неплохо, — признает она неохотно, откусывая еще. — Намного лучше, чем я ожидала. — Магглы делают хорошие вещи, — говорит Гермиона, прислоняясь к машине и глядя на открывающийся вид — зеленые холмы, уходящие к горизонту, старые каменные ограды, поросшие мхом, и где-то далеко-далеко — серебристую полоску воды. — Да, — отвечает Беллатрикс через минуту, не оборачиваясь. — Например, тебя тоже сделали магглы. Гермиона замирает на секунду, осмысливая эти слова, и в груди у нее разливается странное, теплое чувство, которое она не сразу распознает. Она усмехается, откладывая остатки еды в сторону. — Осторожнее, Белла, — говорит она, и в ее голосе слышатся смешливые нотки. — Я ведь могу подумать, что ты со мной флиртуешь. Беллатрикс медленно поворачивается к ней, и на ее лице расцветает та самая, знакомая, опасная ухмылка, которая делает ее такой, какая она есть — хищной, притягательной, совершенно невыносимой. Она приподнимает бровь, делая шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и теперь стоит так близко, что Гермиона чувствует тепло ее тела, даже не касаясь. — Зачем мне это? — голос ведьмы звучит низко и вкрадчиво, и в нем слышится столько насмешки, что девушка не может не улыбнуться в ответ. — Я уже получила от тебя все, что хотела. Гермиона смеется, потому что она знает — ведьма шутит, и за этой колкостью прячется что-то другое. Она протягивает руки, обхватывает Беллатрикс за талию, и та, не ожидая такого, теряет равновесие и падает на нее, заставляя Грейнджер опрокинуться спиной на капот машины. Металл холодный и жесткий, но девушка не чувствует этого — она чувствует только тело Беллатрикс, прижавшееся к ней сверху, и ее дыхание, которое касается губ. Она тянет Беллу к себе, и поцелуй получается мягким, почти невесомым. Ведьма охотно отвечает ей, и в этом ответе нет привычной борьбы за власть, нет желания доминировать — только тихая, непривычная нежность, которая пугает и завораживает одновременно. Темная ведьма немного отстраняется, и теперь она нависает над Гермионой, опираясь на руки. В закатном свете, окрасившем небо в багрянец и золото, ее лицо кажется сошедшим с какой-то старинной картины — красивые, точеные аристократические черты, легкий румянец, проступивший на бледных щеках, и растрепавшиеся от ветра черные кудри, обрамляющие лицо. Солнце, уже почти скрывшееся за горизонт, подсвечивает ее сзади, и по контуру волос, по изгибу плеч бежит золотая кайма, делая ее почти нереальной, призрачной. Гермиона замечает на щеке Беллатрикс маленькую каплю соуса, блестящую в косых лучах солнца, и тянет руку, чтобы стереть ее. Подушечка пальца скользит по бархатистой коже, и темная ведьма замирает, перестает дышать. Этот момент — этот короткий, бесконечный момент, когда их взгляды сталкиваются и застревают друг в друге, не в силах оторваться, — становится переломным для девушки. Гермиона смотрит в черные, бездонные глаза, видит в них отражение заката, отражение себя, и падает в эту бездну. Гермиона понимает, что она пропала. Она влюбилась. По-настоящему, глубоко, безнадежно, так, что этот момент останется с ней навсегда, врезавшись в память золотым светом, прохладой металла под спиной и вкусом колы на губах. Она задерживает взгляд на Беллатрикс чуть дольше, чем нужно, и та, кажется, что-то чувствует. Что-то меняется в выражении ее лица, в напряжении плеч, в том, как она медленно, неохотно отстраняется, освобождая Гермиону, и выпрямляется, поправляя растрепавшиеся волосы. Лестрейндж ничего не говорит, но в ее глазах мелькает что-то быстрое, неуловимое — то ли испуг, то ли растерянность. Ведьмы возвращаются к еде, и Гермиона замечает, как Беллатрикс достает из кармана маленький пузырек с мутноватой жидкостью, выпивая его одним глотком. Девушка решает не спрашивать. Сейчас не время и не место, и она совсем не хочет разрушить этот момент. Закончив трапезу, они выбрасывают мусор и снова садятся в машину. Солнце еще активнее клонится к закату, окрашивая холмы в золотисто-медовые тона, и Гермиона ведет машину дальше. Деревня называется Баллинкрос — или что-то в этом роде, название на указателе написано по-ирландски и по-английски, и обе версии Гермиона читает одинаково неуверенно. Деревенька совсем маленькая: одна главная улица, несколько боковых, церковь с позеленевшей крышей и кладбище за ней, паб с нарисованным на вывеске оленем, булочная, продуктовая лавка и примерно двадцать домов, большинство из которых выкрашены в белый или желтый и обсажены живыми изгородями, сейчас рыжими и золотыми. Гермиона паркуется у продуктовой лавки и выходит из машины, разминая спину. Она хочет зайти туда и узнать дорогу до дома Бинса, потому что понятия не имеет, куда ехать дальше. Беллатрикс выходит следом и осматривает улицу с выражением умеренного скептицизма, периодически морща свой красивый нос, когда ее ноздрей достигает запах рыбы от водоема на соседней улице. Внутри лавки пахнет хлебом и чем-то торфяным, полки заставлены банками и свертками, и за прилавком сидит пожилой мужчина с такими густыми бровями, что они, кажется, живут своей отдельной жизнью. Гермиона улыбается ему, открывая рот, но он опережает ее — начинает говорить, и звуки, которые она слышит, не имеют ничего общего с английским. Грейнджер пытается объяснить жестами, показывает карту, произносит название места, но продавец только качает головой и повторяет свое. Она уже готова отчаяться, когда за ее спиной раздается знакомый голос. — Cá bhfuil teach Binns? — спрашивает Беллатрикс, и ирландские слова, такие гортанные и непривычные, слетают с ее губ с удивительной легкостью. Мужчина оживляется, что-то быстро отвечает, жестикулируя, показывает направление — видимо, он описывает дорогу. Беллатрикс кивает, благодарит — Go raibh maith agat, — и, взяв Грейнджер под локоть, выводит ее из магазина. По дороге к машине она кратко пересказывает девушке, как добраться до нужного дома. — Откуда ты знаешь ирландский? — выдыхает Гермиона, когда они подходят к машине. — В семье Блэков считалось хорошим тоном знать языки народов, населяющих Британские острова, — пожимает плечами Белла. — Шотландский, валлийский, ирландский. Это был вопрос престижа. Хотя, конечно, настоящие чистокровные семьи должны были говорить только на английском, предпочтительно с правильным произношением. Но отец считал, что знать языки тех, кого мы презираем, полезно. Чтобы понимать, о чем они говорят за нашей спиной. — О, миссис Лестрейндж, вы действительно полны сюрпризов, — улыбается девушка. Лицо Беллатрикс меняется, и в ее глазах вспыхивает раздражение: — Не называй меня так. Гермиона замирает, чувствуя, как напряжение возвращается. — Прости, — тихо говорит она. Они добираются до нужного здания в молчании. Дом Бинса оказывается именно таким, как описывал профессор — небольшой каменный коттедж у подножия холма, с заколоченными окнами и покосившейся дверью. Он выглядит заброшенным уже много лет, но внутри, как ни странно, сухо и чисто — словно какие-то чары, оставленные прежним хозяином, все еще действуют. К радости Грейнджер, им не приходится тратить много времени на поиски. Дневники аккуратной стопкой лежат на старом письменном столе — больше дюжины толстых тетрадей в кожаных переплетах, исписанных мелким, убористым почерком. Гермиона берет их с благоговением, чувствуя, как от них веет историей и тайной — той особой магией, которая бывает только у вещей, хранящих чужие секреты. Она уменьшает стопку заклинанием и убирает в сумку, чувствуя, как внутри растет торжество. — Есть, — выдыхает она. — Теперь осталось только в них разобраться.

***

На обратном пути настроение в машине меняется. Беллатрикс сидит, уставившись в окно, и на ее лице застывает выражение такой напряженной, болезненной сосредоточенности, что Гермионе становится неуютно. — Белла, в чем дело? Это из-за того, что я назвала тебя Лестрейндж? — осторожно спрашивает она, когда они выезжают на трассу. — Не забивай голову, — резко отвечает Беллатрикс, не поворачиваясь. Ее пальцы нервно барабанят по двери машины, отбивая известный ей одной ритм. — Тогда что происходит? — настаивает Гермиона. — Ты ведешь себя так, будто... — Я сказала — не забивай голову, — снова огрызается темная ведьма, скрещивая руки на груди, словно подчеркивая свою неприступность. Гермионе не хочется оставлять все, как есть. Им придется поговорить, хочет этого Белла или нет. Девушка съезжает на обочину, глушит двигатель и поворачивается к Беллатрикс лицом. — Мы никуда не поедем, пока ты не скажешь мне, что происходит. Беллатрикс смотрит на нее, и в ее глазах мечется что-то темное, опасное и непонятное. — Я сказала... — Я слышала, что ты сказала, — перебивает Гермиона. — А я говорю — мы никуда не поедем, пока не поговорим. Поторопись, если не хочешь заночевать в этой машине. Беллатрикс молчит. Молчит так долго, что Грейнджер уже начинает думать, что она не ответит. Но потом ведьма поворачивается к ней, и в ее глазах появляется нечто уязвимое. — Дело не в фамилии, — наконец говорит она, и голос ее звучит глухо. — Дело в том взгляде, которым ты смотрела на меня там, на заправке. После этого взгляда всегда начинаются проблемы. Гермиона смотрит на нее — на этот профиль, на то, как она держит руки на коленях, слишком прямо, слишком неподвижно. Грейнджер вспоминает слова Тонкс: она будет пытаться тебя оттолкнуть. Это не значит, что она хочет, чтобы ты уходила. Она протягивает ладонь и накрывает ей руку темной ведьмы. — Я не буду требовать от тебя больше, чем ты готова мне дать, — тихо говорит девушка. — Хорошо? Беллатрикс молчит несколько секунд. Потом медленно кивает — один раз, почти незаметно. Гермиона осторожно убирает прядь волос с ее лица — черный локон, всегда лезущий куда не надо, — и заправляет его за ухо. — Можем мы наконец поехать дальше? — спрашивает ведьма, и в ее голосе слышатся привычные капризные нотки. — Я хочу выбраться из этой дыры. Гермиона усмехается, заводит машину, и они снова выезжают на трассу.

***

Ведьмы возвращаются в Лондон уже ближе к десяти вечера, когда город укутывается в темноту и сырость, а огни уличных фонарей размываются в тонкой дымке начинающегося дождя. Гермиона чувствует, как усталость от долгой дороги наваливается на плечи тяжелым грузом. Девушка переносит их прямо к своему дому, потому что ей нужно кое-что оттуда забрать — несколько важных заметок, которые она второпях забыла на кухне, и, возможно, сменную одежду, потому что после дня в дороге хочется снять с себя эту пропахшую бензином и осенним ветром толстовку. Они поднимаются по небольшой лестнице, и Гермиона, открывая дверь, сразу чувствует это — чужое присутствие, незнакомое напряжение, которое висит в воздухе, как затишье перед грозой. Интуиция, отточенная годами войны и выживания, кричит в ней, заставляя мышцы напрячься, а руку — метнуться к палочке. Она оборачивается к Беллатрикс, жестом приказывая молчать, и та, к ее удивлению, подчиняется без единого слова, замирая у нее за спиной с палочкой наготове. Гермиона движется в гостиную бесшумно, прижимаясь к стене. Каждый ее шаг выверен, и когда она заглядывает за угол, палочка уже направлена вперед, готовая выпустить разрушительное заклинание. — Гермиона! — голос Нимфадоры срывается, и Тонкс делает шаг к ней, выходя из темноты. Грейнджер видит ее — бледную, осунувшуюся, с темными кругами под глазами и волосами, которые потеряли свой обычный цвет и висят тусклыми, безжизненными прядями. Она выглядит так, будто не спала несколько суток, будто ее вымотали до последней капли. В этом изможденном, почти прозрачном лице столько тревоги, что сердце Гермионы пропускает удар. — Дора? — палочка опускается, напряжение отступает, но на смену ему приходит тяжелое, липкое предчувствие, которое тянет свое мерзкое щупальце вдоль позвоночника. — Дора, что случилось? Что ты здесь делаешь? Тонкс бросается к ней и хватает девушку за руки. Ее пальцы ледяные, и этот холод передается Гермионе, проникая под кожу и добираясь до самого сердца. — Гарри и Сириус, — голос Доры срывается, она сглатывает, пытаясь справиться с собой, и Гермиона видит, как подрагивает ее нижняя губа. — На группу авроров напали при перемещении артефакта из Британского музея. Гарри и Сириус были там, Гермиона. Они... они пострадали. Сейчас они в Мунго. Если что-нибудь может пойти не так, оно обязательно пойдёт не так. Закон Мерфи. Слова Нимф падают в тишину, и Гермиона чувствует, как земля уходит из-под ног. Все звуки мира отдаляются, превращаясь в глухой, неразборчивый шум. Ее лучший друг, ее брат, с которым они прошли огонь и воду, с которым делили хлеб и кров, с которым она прошла через ад и выжила — он там, в больнице. Они расстались при не самых лучших обстоятельствах, и это больно ранит Гермиону. Она не знает, насколько все плохо, не знает, успеет ли, не знает, сможет ли что-то сделать. — Насколько серьезно? — голос выходит хриплым, чужим, и она до боли сжимает руки Тонкс. — Дора? — Гарри легко ранен, — быстро говорит Тонкс, и Гермиона чувствует, как часть ледяного кома в груди становится чуть меньше. — Сотрясение и перелом запястья. Но Сириус... он прикрывал его, Гермиона. — Нимфадора закусывает щеки, чтобы не дать волю слезам. — Он принял на себя проклятье, которое предназначалось Гарри. Он... он серьезно пострадал. Колдомедики не дают прогнозов, говорят, что ближайшие часы решающие. К горлу подкатывает ком, и Гермиона тяжело сглатывает. Сириус, который относился к ней как к племяннице, и всегда был рядом, даже когда все разваливалось — он сейчас в больнице. И она должна быть там, должна увидеть его, должна убедиться, должна сделать хоть что-то. — Мне нужно к ним, — Грейнджер отпускает руку Нимфадоры и бросает свою сумку на пол. — Дора, ты сможешь нас перенести? Тонкс молча кивает, глядя в пол. Гермиона оборачивается к Беллатрикс, которая все это время стояла в тени, не проронив ни слова, и видит, как та смотрит на нее. В ее черных глазах нет ничего, кроме странного, непривычного принятия, и она просто кивает, даже не дожидаясь просьбы. — Иди,— говорит ведьма, и в ее голосе слышится только тихая, спокойная уверенность, которая почему-то действует успокаивающе. — Я подожду тебя здесь. Передай… — она запинается, словно эти слова даются ей с трудом, — передай Сириусу, что мне жаль. Гермиона хочет что-то сказать, но слова застревают в горле. У нее нет времени, потому что каждая секунда на счету. В больнице Святого Мунго ждут Гарри и Сириус, и она должна быть с ними. Она хватает Дору за руку, чувствуя, как та дрожит, и через секунду их поглощает воронка аппарации.