Черные ласточки

Она идет следом за Тонкс по длинному коридору больницы Святого Мунго, и каждый шаг дается с огромным трудом, потому что ноги словно освинцевели. Девушка делает глубокий вдох и морщит нос. Воздух в этом месте всегда казался ей слишком тяжелым, пропитанным чужими страданиями и тихими, отчаянными молитвами, которых никто не слышит. Гермиона ненавидит больницы — она возненавидела их еще со времен войны, когда они с Гарри и Роном приходили сюда слишком часто. Здесь всегда один и тот же запах, в котором смешались спирт, травяные отвары, йод и что-то неуловимое, сладковато-тошнотворное, что пахнет чужой болью, кровью и приближающейся смертью. Вокруг снуют колдомедики в длинных зеленых халатах, их лица сосредоточены, руки заняты склянками и свитками. Они переговариваются тихими, быстрыми голосами, назначая процедуры, и этот ритм больничной жизни, отточенный годами, кажется Гермионе почти механическим. Стены здесь выкрашены в белый цвет — тот самый белый, который должен символизировать чистоту и надежду, но на самом деле только подчеркивает тени, залегшие под глазами посетителей, и бледность тех, кто лежит в палатах. От больничного запаха у нее жутко кружится голова, а в горле поднимается тошнотворный ком, который она отчаянно пытается проглотить. Каждый шаг по этому коридору воскрешает в памяти флешбеки, которые Гермиона так старательно хоронила в себе все эти годы — лица, имена, моменты, когда она стояла вот так же, прижимаясь к холодной стене, и ждала новостей о тех, кого она любила. Вот здесь она ждала, когда колдомедики вытащат из груди Фреда осколки камней, и тогда запах крови казался ей невыносимым, потому что это была кровь человека, который был ей дорог. А здесь, чуть дальше, она сидела с Дорой, когда та приходила в себя после битвы за Хогвартс, и тогда в воздухе витал запах горелой плоти и пыли, который не выветривался из легких несколько недель. А вот тут они прощались с Колином, который был еще совсем ребенком, когда… Гермиона трясет головой, делает глубокий вдох, и ее мысли уносит в совершенно другое место.

***

Комната, в которую она пробирается темным вечером, находится в восточной башне Хогвартса, за тремя дверями и двумя заклинаниями. Здесь пахнет не стерильной больничной чистотой, а лекарственными травами, которые собирала сама Помфри, дымом успокаивающих свечей и особой, тяжелой и почти осязаемой болью. Гермиона стоит на пороге, сжимая в руках миску с горячим супом, и чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Она приходит сюда далеко не впервые, но каждый раз ее трясет, как перед важным экзаменом. — Я вижу, что ты не спишь, — говорит девушка, переступая порог, и голос ее звучит слишком громко в тишине комнаты, разбиваясь о каменные стены. — И что с того? — из полумрака раздается хриплый голос. — Я не хочу никого видеть. Выметайся отсюда, чертова всезнайка, пока в тебя не прилетело очередное проклятье. Мне не нужны няньки, которые приходят кормить меня с ложечки и жалеть. — У тебя нет палочки, — напоминает она, подходя ближе. — Она мне и не нужна! — шипит голос. — Я и без палочки могу отправить тебя в полет из этого окна, если ты сейчас же не уберешься. — Я принесла тебе суп, — Грейнджер ставит дымящуюся миску на тумбочку, и аромат трав и куриного бульона наполняет комнату, контрастируя с запахом лекарств. — Мадам Помфри сказала, что тебе нужно есть, чтобы восстановить силы. — Я не хочу есть, спасибо, — отрезает ее собеседник, отворачиваясь к стене. Гермиона видит напряжение в чужих плечах, и ее больно ранит эта готовность к продолжению спора любой ценой. Она пришла сюда не за тем, чтобы участвовать в очередной битве. — Ты не сможешь поправиться, если будешь морить себя голодом, — твердо говорит девушка, убирая с лица выбившуюся прядь. — Тебе нужно набираться сил, а для этого нужно есть. — Во имя Мерлина, Грейнджер! — взрывается голос. — До тебя разве еще не дошло? Я не хочу поправляться. Я не держусь за эту жизнь. Не всем людям нужен второй шанс, Грейнджер. Ты никогда не задумывалась, что спасая человека из собственного эгоизма, ты оказываешь ему медвежью услугу? Конечно же, нет. Потому что тобой двигало твое хваленое гриффиндорское благородство, — в голосе звучит нескрываемая горечь. — И куда оно нас привело? Я чертова развалина, которая едва может встать с кровати и дойти до ночного горшка! А ты — добровольная узница своего чувства вины и этого сраного места, которое ты до сих пор почему-то считаешь своим домом. — Я… — Гермиона начинает, и голос ее срывается, потому что она не может спорить, не может доказывать, не может найти слов, которые бы пробили эту стену. На глаза наворачиваются слезы, и она ничего не может с этим поделать. — Я не могла тебя там оставить. Не могла. Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, знаю, что я не имею права… но я не могла. Просто не могла. Прости меня. Ее оправдания тонут в жалобном всхлипе. Гермиона не хочет плакать перед ним, но у нее уже не осталось сил сопротивляться всему тому, что на нее свалилось. Крупные капли скатываются по щекам и подбородку, затекая за ворот свитера. — Черт возьми, ты что, плачешь? — в голосе впервые за весь разговор появляются нотки растерянности и испуга. Она мотает головой, пытаясь сдержать слезы, но они льются и льются, и она не может их остановить, потому что слишком много всего накопилось внутри, слишком долго она держала это в себе. — Только не это. Пожалуйста, перестань плакать. Я ненавижу женские слезы. Девушка пытается взять себя в руки, вытирает щеки рукавом, но поток слез не останавливается. В этом голосе, в этой растерянной, почти испуганной просьбе, она слышит то, что никто и никогда не скажет вслух. Он боится. Он не знает, как жить дальше, и нуждается в том, чтобы кто-то просто был рядом, даже если он отказывается это признавать. Она видит, как дрожат чужие руки, как напряжены мышцы лица, как собеседник старается не смотреть на нее. Гермиона понимает, что этот человек, который всегда казался ей непробиваемым, который всегда стоял над ней, как скала, сейчас сломлен. Сломлен так, что, кажется, уже не сможет собрать себя заново. — Давай сюда свой суп, — зло говорит голос. — Я его съем. Только прекрати этот цирк, ради всего святого. Она протягивает ему миску, и их пальцы почти соприкасаются, но он отдергивает руку, словно обжегшись, и принимается за еду молча, не глядя на нее. Грейнджер садится на стул у кровати, вытирая мокрые щеки, и смотрит, как ее собеседник ест, и постепенно напряжение в комнате спадает, уступая место странной, почти домашней тишине. Когда миска пустеет, он отставляет ее на тумбочку и, наконец, поворачивается к Гермионе. В чужих глазах нет благодарности — он не умеет благодарить, не умеет просить прощения, не умеет говорить о том, что чувствует, — но есть что-то другое, что-то, что она научилась читать за эти долгие дни их странных встреч. Усталость. Признание. Может быть, даже принятие того, что он еще жив и что кто-то хочет, чтобы он жил. — Ну что, довольна? Тебе удалось меня накормить. Мадам Помфри будет в восторге, — в голосе слышится прежняя жесткая насмешка. — Да, — она шмыгает носом и выдавливает из себя улыбку. — А еще я хочу забрать тебя на прогулку сегодня ночью. — На прогулку? Ты с ума сошла, Грейнджер? Я едва могу дойти до двери. — Мы пойдем очень медленно. Это место находится совсем недалеко, и там нас никто не увидит, — говорит Гермиона. — Обещаю, тебе понравится. Оттуда… хорошо видно звезды. Собеседник молчит долго, очень долго, и Гермиона почти уверена, что он откажется, скажет ей убираться и оставить его в покое. Но потом он тяжело вздыхает, и в этот вздох звучит так устало, словно вся тяжесть этого мира снова лежит на его плечах. — Хорошо, — наконец соглашается голос. — Но если ты опять будешь задавать глупые вопросы и лезть не в свое дело, клянусь Мерлином, я огрею тебя по спине тростью. И не надейся, что я буду с тобой любезничать. А теперь проваливай отсюда, мне нужно отдохнуть. — До вечера, — говорит Гермиона, поднимаясь на ноги. Она выходит в коридор, закрывая за собой тяжелую дверь, и долго стоит, прижимаясь спиной к холодному камню, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. В этот момент Гермиона чувствует себя почти счастливой. Сегодня она увидела крошечный проблеск надежды на то, что у них всех еще есть шанс.

***

Она стоит перед дверью палаты Гарри, и ее рука замирает в нескольких дюймах от гладкой белой поверхности. Внутри девушки борется страх, вина и невозможное желание все исправить. Тонкс, стоящая рядом, не торопит, не говорит ни слова, только сжимает ее плечо и отступает, оставляя Грейнджер наедине со своими мыслями и чертовым высоким порогом. Этот порог почему-то кажется непреодолимым. Конечно же, Гермиона тысячу раз навещала Гарри и Рона в больничном крыле Хогвартса после того, как очередная глупая выходка заканчивалась визитом к мадам Помфри. Но сейчас это ощущается совсем по-другому — как встреча с человеком, которого она едва не потеряла, и с которым она рассталась на ужасной ноте. Гермиона трясет головой, прогоняя наваждение. Она старается не думать о том, что будет, если Гарри откажется с ней говорить, толкает дверь и делает шаг внутрь, чувствуя, как колотится сердце. Она должна поговорить со своим другом, потому что их последний разговор не должен был закончится так. Теперь это висит между ними, как лезвие гильотины. Она должна извиниться, должна сделать хоть что-то. Даже если он не захочет ее видеть и скажет ей уйти, Гермиона хотя бы попробует. Поттер лежит на больничной койке, и сердце Гермионы сжимается от того, что он кажется удивительно уязвимым. Грейнджер не видит перед собой Мальчика-Который-Выжил. Она видит только человека, который смертельно устал. Белизна простыней оттеняет синяки под его глазами, такие темные и глубокие, что кажется, они уходят куда-то внутрь, в самые потаенные уголки его души. У Гарри загипсована рука и рассечена бровь, а голова замотана бинтами, из-за чего кажется, что на нем надет какой-то чудовищно уродливый белый шлем. Девушка подходит к другу и тихо садится на стул у его кровати, чувствуя, как дрожат руки, которые она сжимает на коленях, чтобы он не заметил. Гарри смотрит на нее, и в его глазах Грейнджер не видит ни злости, ни обиды. Только усталость и странную, непривычную мягкость, которая делает его похожим на того мальчика, который жил в чулане под лестницей у Дурслей, а не на взрослого мужчину, который командовал отрядами авроров и принимал решения, от которых зависели жизни. — Привет, — осторожно говорит девушка, и голос ее звучит хрипло и сдавленно, будто она не говорила несколько дней. — Привет, — отвечает Гарри, пытаясь улыбнуться. — Вот мы и поменялись местами. — Я бы предпочла, чтобы этого не произошло, — Грейнджер накрывает его здоровую руку своей, чувствуя, как ее холодные пальцы согреваются от его тепла. В этом простом прикосновении столько всего — благодарность, облегчение и надежда, что они смогут все исправить. — Как ты, Гарри? — Терпимо, — он сжимает ее руку в ответ. — Голова немного кружится, но врачи говорят, что это пройдет. Загипсованная рука, пара царапин. Ничего серьезного. Ты была у Сириуса? Гермиона отрицательно качает головой. — Я хотела сначала увидеть тебя, — говорит она тихо. — Расскажи, что случилось. Пожалуйста. Я хочу знать. — Мы перевозили ключ Сновидца из музея в безопасное место, — начинает Гарри, и голос его звучит глухо и отстраненно, будто он рассказывает не о себе, а о ком-то другом. — Я, Сириус, еще четверо авроров. Маршрут был секретным, время — случайным, и мы думали, что все спланировано просто идеально. Но они узнали. Пожиратели подкараулили нас на выходе из музея. Засада. — Он потирает ушибленную переносицу. — Настоящая, классическая засада, все как в дурацких учебниках по тактике. Они перекрыли выходы с обеих сторон, вырубив наших часовых, и мы оказались в ловушке. Гермиона слушает, не перебивая, чувствуя, как холодный липкий страх разливается по телу. Перед ее глазами мелькают картинки, которые она не хочет видеть. — Они были хорошо подготовлены, — продолжает Гарри, и в его голосе появляются стальные нотки. — Похоже, у них был план здания, и они знали, где находится черный ход. Пожиратели забрали артефакт в первые минуты, нокаутировав двух других авроров, — его голос прерывается. — А потом начали обстреливать нас проклятиями, как мишени в тире. Я успел отправить патронуса Тонкс, когда понял, что мы не выберемся сами. Атаки продолжались, и тогда… тогда Сириус… Он замолкает, и в этом молчании Гермиона чувствует всю его боль и вину. Все то, что он никогда не сможет выразить словами. — Сириус увидел, что на меня летит проклятие, — выдыхает Гарри, и голос его срывается. — Он бросился между мной и заклинанием, и оно поразило его. Блэк кричал мне, чтобы я убирался, не думал о нем, выбрался любой ценой. Но я не мог. Я просто не мог его бросить. — И что было потом? — шепчет Гермиона. Слезы уже подступают к глазам, но она не позволяет им пролиться. Сейчас нужно быть сильной, нужно держать руку своего друга и не отпускать. Нужно дать ему выговориться. — Появилась Дора с ребятами, — голос Гарри становится ровнее. — Пожиратели аппарировали, едва завидев подмогу. Сириуса и других пострадавших забрали колдомедики. А я… я просто стоял и смотрел, как их уносят. Как полный идиот. И ничего не мог сделать. — Ты сделал все, что мог, — твердо говорит Гермиона, сжимая его руку сильнее. — Ты выжил. Ты не бросил его. Это главное. — Я должен был заметить проклятие, — Гарри смотрит на нее, и в его зеленых глазах плещется столько боли, что у нее сердце разрывается на части. — Я должен был спланировать операцию тщательнее, предвидеть засаду. Я должен был… — Ты не мог знать, — перебивает она. — Никто не мог. Ты сделал все, что было в твоих силах. Сириус жив, Гарри. Он жив, и он поправится. Блэк очень сильный. Он пережил Азкабан, драккл его раздери! Гарри кивает, и она видит, что он не верит ей до конца. — Сириус сейчас в самых надежных руках, — продолжает Гермиона, стараясь, чтобы ее голос звучал достаточно уверенно. — Лучшие колдомедики Святого Мунго занимаются им. Они сделают все возможное. Он справится. Обязательно справится. Грейнджер не знает, кого пытается убедить — его или себя. Она видела слишком много смертей в этих стенах, чтобы слепо верить в чудеса. Гарри молчит, продолжая смотреть куда-то сквозь Гермиону и собираясь с мыслями. — Я рад, что тебя не было с нами, — говорит он наконец. — Я бы не пережил, если бы с тобой что-то случилось. — Гарри… — Дай мне закончить, Герм. Пожалуйста, — перебивает он, и в его тоне появляется та самая твердость, которую она так хорошо знает. — Я сожалею о своих словах в тот день. Я… я повел себя грубо, и я это признаю. Но я не жалею о своем решении. Ни капли. Я буду защищать тех, кто мне дорог, любой ценой. Даже если для этого придется быть мудаком. Гермиона молчит. В этот момент, глядя на него, она принимает решение, которое разрывает ее на части, но другого выхода нет. Она не может остановиться. Не может отступить. Гермиона ненавидит себя за это, но она не сможет отказаться от поисков, даже если это означает врать Гарри. Даже если это означает, что когда-нибудь, когда все закончится, он посмотрит на нее с тем же холодом, с которым говорил о домашнем аресте. Но сейчас, в эту минуту, она делает выбор — между правдой, которая его убьет, и ложью, которая позволит ему спать спокойно, хотя бы несколько дней. И она выбирает ложь. — Чем ты занимаешься сейчас? — спрашивает Гарри, и в его голосе слышится искреннее любопытство, смешанное с легкой тревогой. — В основном провожу время в библиотеке Блэков, — ложь дается Грейнджер удивительно легко, и на ее лице не дрожит ни один мускул. — Ищу место, где могут находиться Врата. Пытаюсь быть полезной… хоть так. Гарри кивает, и Гермиона видит, что он верит ей. Напряжение в его плечах немного спадает, и этот короткий миг, когда он расслабляется, думая, что она будет в безопасности, причиняет ей такую боль, что она едва может дышать. Почему все должно быть так? — Спасибо, — говорит он. — Я знаю, как тяжело тебе оставаться в стороне, но… это правильно. Так будет лучше для всех нас. Гермиона смотрит в его глаза, такие зеленые, такие честные, и чувствует, как ложь, которую она только что произнесла, тяжелым камнем ложится на сердце. Она сжимает руку Поттера и уводит разговор в другую сторону. Они говорят о Джинни, которая, по словам Гарри, была просто в ярости и обещала закончить начатое пожирателями самостоятельно, как только он вернется домой. Гермиона улыбается, вспоминая воинственный характер подруги, которая никогда не умела сидеть сложа руки. Наверняка сейчас Джинни просто изнемогает от того, что хочет быть в центре этой заварушки. Она думает о маленьком Джеймсе, которого все еще не видела, о том, как сильно хочет познакомиться с сыном своих лучших друзей, подержать его на руках и спеть ему глупую маггловскую колыбельную. Вскоре Гермиона замечает, что веки Гарри тяжелеют, и его клонит в сон. — Тебе нужно отдохнуть, — говорит девушка, поправляя его одеяло, — а я пока загляну к Блэку. — Хорошо, — Поттер откидывается на подушки, и она видит, как его лицо расслабляется, а усталость берет свое. Гермиона поднимается, поправляя стул, и еще раз смотрит на него, запоминая это юное, почти мальчишеское лицо. Она делает шаг к двери, и рука уже касается ручки, когда голос Гарри останавливает ее. — Обещай, Гермиона, — говорит он уже сонно, но упрямо, как всегда. — Обещай мне, что будешь держаться подальше от всего этого. Это стало слишком опасно. — Обещаю, — говорит Грейнджер, и это слово обжигает горло, как кислота, и разъедает изнутри, оставляя после себя пустоту. Ложь во спасение — это все еще ложь. Она снова лжет своему другу, падая в эту пучину еще глубже. Гермиона не знает, сможет ли она когда-нибудь выбраться из этого, не знает, простит ли он ее, когда узнает правду, и что будет, когда все закончится. Но сейчас, в эту минуту, она делает то, что должна. Это неправильно, это больно, это разрушает ее изнутри, но она не может остановиться. Девушка выходит из палаты, закрывая за собой дверь. Тонкс тут же подхватывает ее под локоть, чтобы отвести в крыло, где лежит Сириус. Грейнджер замечает, что Дора сама едва-едва держится на ногах. Она перехватывает ее запястье: — Дора. — Да? — Тонкс поднимает на нее покрасневшие глаза. — Иди домой, я справлюсь. Тебе нужно отдохнуть, — Гермиона осторожно сжимает руку подруги. — Но я… — Пожалуйста, Дора. Уже поздно. Я напишу тебе, когда вернусь домой. Или завтра утром. Тонкс смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором читается благодарность вперемешку с чудовищной усталостью. — Палата Сириуса — 412, — говорит Дора, быстро стирая слезу в уголке глаза. — Спроси у колдомедиков, они подскажут, куда идти. Кивая, Грейнджер без слов обнимает подругу и прижимается щекой к ее щеке, и они стоят так несколько секунд, пока Нимфадора не отстраняется. Она разворачивается и идет быстрыми шагами в сторону выхода, словно хочет быстрее покинуть это место. Гермиона ее прекрасно понимает — больничный запах уже намертво въелся в ее ноздри, в кожу, волосы и одежду. Девушке кажется, что она пропитана чужой болью. Она встряхивается, распрямляя плечи, и делает шаг в сторону одного из колдомедиков. Ей нужно узнать, где находится палата 412.

***

В стерильно-белой тишине время течет иначе — медленно, тягуче, почти невыносимо, заставляя каждую секунду ощущаться всей тяжестью своего присутствия. Сириус лежит перед Гермионой, погруженный в магическую кому, которую колдомедики называют «глубоким сном восстановления». Гермиона знает, что это всего лишь эвфемизм, за которым скрывается их собственное бессилие и надежда на то, что организм справится сам, потому что они уже сделали все, что могли. Сириус выглядит удивительно умиротворенным в этом искусственном сне — не таким, каким она привыкла его видеть, вечно напряженным, готовым к бою, с острым, насмешливым взглядом серых глаз. Сейчас его лицо расслаблено, морщины, прорезающие лоб, разгладились, губы чуть приоткрыты, а дыхание ровное и тихое. Если бы не тонкие трубки, входящие в вены, и не мерное гудение магических приборов, отслеживающих каждый удар сердца, можно было бы подумать, что он просто спит после тяжелого дня. Но Гермиона знает правду. Она видит, как по его телу, по бледной, испещренной старыми шрамами коже, расползается синевато-серый рисунок — сеть мелких, сплетенных между собой сосудов, которые тянутся от груди к плечам, к шее, к лицу. Этот рисунок пульсирует в такт сердцебиению, меняет оттенок, становится то темнее, то светлее, и каждый раз, когда он темнеет, Гермиона чувствует, как внутри у нее все обрывается. Это проклятие, то самое, которым пожиратели смерти ударили его, когда он закрыл собой Гарри. Теперь оно пожирает его изнутри. Лучшие колдомедики Святого Мунго только качают головами, когда она спрашивает о прогнозах, и говорят, что все зависит от него. От того, насколько сильно он хочет вернуться обратно. Они не говорят, что он может не вернуться, но Гермиона читает это в их глазах. Девушка берет безжизненную руку Сириуса в свою. Она не знает, может ли Блэк слышать ее сейчас, может ли его сознание, погруженное в эту искусственную глубину, уловить ее голос, но очень надеется, что может. Ей нужно сказать ему так много всего, и она боится, что у них больше не будет времени. В голове Гермионы всплывает то, что она узнала когда-то давно, в те дни, когда отчаянно искала способ вернуть память родителям и перерыла сотни страниц, исписанных чужими надеждами. Древняя гавайская практика Хоопонопоно — не магия, а что-то другое, более примитивное, более маггловское. Она существует на границе между верой и знанием, между надеждой и действием. Всего четыре вещи. Четыре простых, почти банальных фразы, которые, если верить тем, кто практикует это, могут исцелить не только тело, но и душу. Гермиона сжимает его руку крепче, и слова вылетают сами собой. ‭«Я люблю тебя». ‭«Спасибо». ‭«Я тебя прощаю». ‭«И ты меня прости». Гермиона замолкает, и в тишине палаты слышно только мерное гудение приборов и далекие шаги в коридоре. Она сидит так долго, очень долго, держа его руку в своей. Девушка не знает, слышал ли Блэк ее. Останутся ли эти слова с ним, когда он будет плыть в темноте своего сознания, стараясь найти дорогу назад? Одно Гермиона знает точно: ей стало легче. Она поднимается, наклоняется и целует его в лоб, касаясь бледной кожи, которая кажется почти прозрачной в этом больничном свете. Гермиона смотрит на него в последний раз, запоминая этот момент и эту надежду, которую она уносит с собой. — Я вернусь, — обещает она. — А ты будешь бороться. Закрывая за собой дверь, Грейнджер выходит из палаты. Она идет по длинному больничному коридору, чувствуя, как ноги буквально подгибаются от всепоглощающей усталости. Гермиона выходит из больницы Святого Мунго в холодную лондонскую ночь, и дождь, мелкий и противный, моросит ей в лицо, смешиваясь со слезами. Она делает глубокий вдох, чувствуя, как воздух заполняет легкие, а холод возвращает ее к реальности, и настраивается на аппарацию. Больше всего Гермиона хочет попасть домой.

***

Тишина дома обрушивается на нее, словно поток воды, смыкаясь над головой. На часах давно за полночь. Кухня и гостиная пусты, и ее сумка так и лежит на полу, ровно там, где Гермиона ее оставила. Она лениво размышляет о том, что Беллатрикс, скорее всего, отправилась к себе в особняк, не дождавшись ее возвращения. Странно, но это совсем не трогает Гермиону. Она ловит себя на мысли, что ей удивительно все равно. Переставляя ноги с усилием, будто каждая ступенька требует от нее невероятного напряжения, Грейнджер поднимается на второй этаж и толкает дверь спальни. Она замирает на пороге, потому что на ее кровати, прямо в центре, свернувшись клубком, как большая черная кошка, спит Беллатрикс. Она лежит на боку, подложив руку под голову, и ее волосы ленивыми змеями разметались по подушке. На ведьме надета только тонкая кружевная сорочка, которая сползла с плеча, открывая бледную кожу и изгиб ключицы. Одеяло сбилось к ногам. Похоже, она засыпала, не укрываясь, и только потом, уже во сне, потянула его на себя. Гермиона смотрит на нее, и та тяжесть, которая давила на плечи весь вечер, вдруг становится чуть легче. Беллатрикс осталась здесь. Она сдержала свое обещание и не ушла, хотя могла. Этот простой жест приятно согревает что-то внутри девушки. Она улыбается — впервые за этот бесконечный, выматывающий вечер. Осторожно, стараясь не шуметь, Гермиона сбрасывает одежду на пол — джинсы, толстовку, носки, все, что пропиталось запахом больницы, запахом лекарств и страха, чужой боли и своего бессилия — и идет в душ. Вода обжигает, когда она встает под струю, но Гермиона не делает ее холоднее, потому что ей нужно это тепло. Она долго стоит под горячей водой, глядя, как пар поднимается к потолку, а капли стекают по лицу. Грейнджер отчаянно трет кожу мочалкой, смывая с себя ужасный липкий запах Святого Мунго. В голове крутится слишком много мыслей — усталые глаза Гарри, его доверие, которое она предала, бледное лицо Сириуса, его неподвижные руки, синевато-серые линии, расползающиеся по коже, слова, которые она говорила ему, не зная, слышит ли он. Мысли сталкиваются, переплетаются, рвутся на части, не давая сосредоточиться. Гермиона хочет, чтобы они угомонились и оставили ее в покое, чтобы позволили ей хотя бы на несколько часов забыть, что происходит там, за стенами этого дома. Она перекрывает воду, вытирается, натягивает чистое белье и тонкую футболку, и выходит из ванной, закрывая за собой дверь. Беллатрикс даже не пошевелилась за это время — ее дыхание такое же ровное и безмятежное, как и раньше. Грейнджер осторожно подходит к кровати и забирается под одеяло, стараясь не потревожить ведьму. Она ложится на край, спиной к ней, оставляя между ними достаточно места, чтобы не касаться Лестрейндж. Подтягивая колени к груди, Гермиона закрывает глаза, надеясь, что сон придет быстро, и мысли, наконец, отступят. За спиной раздается хрипловатый голос, от которого по телу пробегает дрожь. — Ты меня разбудила, — говорит Беллатрикс, но в ее голосе нет недовольства, только констатация факта. — Прости, — шепчет Гермиона в ответ, и голос ее звучит приглушенно, будто доносится откуда-то издалека. — Мне нужно было смыть с себя этот ужасный запах больницы. Беллатрикс молчит несколько долгих секунд. Гермиона думает, что ее мысли, наверное, тоже крутятся вокруг того, что произошло. — Как там Поттер и Блэк? — спрашивает темная ведьма. — Гарри поправится, — Гермиона чувствует, как слова даются ей с трудом, почти застревают в горле. — Он будет в порядке. А с Сириусом… с Сириусом все сложнее. Он в магической коме, и колдомедики не дают прогнозов. Они говорят, что все зависит от него. Между ними снова повисает тишина. Темная ведьма молчит так долго, что Гермиона уже думает, что она снова уснула, или просто не хочет говорить об этом. Вряд ли в их семье было принято говорить о таких вещах — ведь Блэки принимали любое проявление человечности за слабость. Но потом она слышит ее голос — тихий и непривычно мягкий, почти неслышный. — Мне жаль. Эти два слова падают в тишину, и Гермиона чувствует, как слезы, которые она сдерживала весь день, снова подступают к глазам. Она лежит, глядя в стену, и чувствует, как влага скапливается на ресницах. Грейнджер уже открывает рот, чтобы сказать что-то, когда чувствует, как матрас за ее спиной прогибается, и тепло чужого тела, такое живое и настоящее, прижимается к ее спине. Она ощущает мягкую грудь Беллы сквозь тонкую ткань футболки. Рука ведьмы обвивает ее талию, притягивая ближе к себе, и ее горячее дыхание обжигает шею, заставляя мурашки бежать по коже. — Я думала, ты ненавидишь прикосновения, — выдыхает Гермиона, и ее тон звучит удивленно, почти испуганно. — Я не тактильный человек, — отвечает Беллатрикс, и ее голос вибрирует у самого уха девушки. — Но сейчас мне кажется, что это нужно тебе. В твоей голове слишком много мыслей, и они сводят меня с ума. Мы обе не сможем заснуть, если ты не расслабишься. Медленно поворачиваясь, Гермиона оказывается с ней лицом к лицу, так близко, что может рассмотреть каждую морщинку и ресничку ведьмы. Карие глаза встречаются с черными, и в этой глубине она сейчас видит нечто новое — не вызов, не насмешку, и не желание доминировать. — Спасибо, — шепчет девушка. Это слово, такое маленькое, такое простое, вбирает в себя всю ее благодарность. Она утыкается лицом в ключицу Беллатрикс, чувствуя под щекой тепло ее кожи, ровный стук сердца, и вдыхает ее запах — жженое дерево и корица. Лестрейндж кладет подбородок ей на голову, и ее руки прижимают Гермиону к себе еще крепче, еще ближе. Напряжение, которое она носила в себе весь день, начинает медленно отпускать, и дыхание становится ровнее. Мысли, которые крутились в голове Гермионы бешеным калейдоскопом, замедляются, теряют остроту, перестают быть такими болезненными. Тепло тела Беллатрикс проникает в нее, согревает изнутри, и она чувствует, как проваливается в сон — медленно, неотвратимо, как в теплое и темное море, которое уносит ее прочь от всего, что случилось сегодня. От всего, что пугает и что она не может изменить. В последний момент, когда сознание уже начинает туманиться, она слышит голос Беллы: — Спи, Грейнджер. И Гермиона засыпает.

***

Она сама не знает, что именно ее разбудило. Не открывая глаз, Гермиона лениво потягивается на постели, и ее правая рука не находит рядом с собой на кровати ничего, кроме пустоты. Глаза медленно и неохотно открываются, привыкая к утреннему свету. Она снова проводит рукой по пустой стороне кровати — простыня холодная, даже не сохранившая следа тепла, значит, Беллатрикс встала давно. Короткий взгляд на часы подсказывает, что уже девять утра. Грейнджер удивлена, что смогла проспать так долго, и что темная ведьма, наоборот, встала так рано. Девушка лежит еще минуту, разглядывая трещину в штукатурке над головой и прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Тихо. Почти тихо — потому что если прислушаться, снизу доносится что-то едва уловимое. Музыка? Голоса? В кровь мгновенно выплескивается доза адреналина, и она действует почти на инстинктах. Гермиона подскакивает на кровати, хватая палочку, и встает, стараясь не шуметь. Спускается по лестнице, прижимаясь к стене, — ступени в этом доме она знает наизусть, знает, какая скрипит и какую нужно обходить по краю. Гермиона заворачивает за угол, поднимая палочку, готовая к атаке, и замирает, потому что картина, открывшаяся ей, не вписывается ни в один из сценариев, которые она успела прокрутить в голове. Беллатрикс сидит на ковре перед телевизором — прямо на полу, подобрав ноги, в одной ночной рубашке, с волосами в состоянии, которое можно описать только как катастрофа после сна. В руках у нее открытая коробка хлопьев, в которую она время от времени машинально запускает руку. На экране Дороти вбегает в свой домик под завывание урагана, пока мимо окон пролетают коровы и соседка на велосипеде, и Беллатрикс смотрит на это с сосредоточенным, почти детским вниманием. Гермиона несколько секунд просто стоит, не двигаясь, и чувствует, как что-то теплое разливается в ее грудной клетке. Она тихо опускает палочку и проходит к дивану. Садится на ковер рядом с Беллатрикс — не на диван, а именно на пол, плечом к плечу, потому что диван в данном случае почему-то кажется неправильным. Темная ведьма не поворачивается, только молча протягивает ей коробку, не отрывая взгляда от экрана. Гермиона запускает руку внутрь, вытаскивает горсть хлопьев и закидывает их в рот. На экране Дороти открывает дверь — и черно-белый мир взрывается цветом. — Я удивлена, что ты разобралась, как работает телевизор, — говорит Гермиона через некоторое время, когда Дороти встречает Страшилу и они начинают свой путь по желтой кирпичной дороге. Беллатрикс отрывает взгляд от экрана и смотрит на нее. — Как работает что? — Телевизор. — Гермиона кивает в сторону экрана. — Эта большая коробка, которая показывает фильм. Она называется телевизором. Я удивлена, что ты поняла, как им пользоваться. — Ну я же не идиотка, — Беллатрикс самодовольно дергает плечом и снова смотрит на экран, где Дороти с круглыми глазами рассматривает маленьких человечков. — Это так магглы представляют себе волшебство? — она указывает в сторону экрана, где появляется Глинда в пузыре нежно-розового света. — Да, — усмехается Гермиона. — Ты удивишься, сколько маггловских фильмов, книг, песен и прочего на самом деле так или иначе посвящено волшебникам и магии. Они чувствуют, что что-то есть. Просто не знают, что именно. — Занятно, — произносит Беллатрикс с интонацией, в которой трудно отделить скептицизм от искреннего любопытства. — Ты тоже представляла себе волшебный мир, когда жила с магглами? — Конечно, — отвечает Гермиона, придвигаясь ближе и снова запуская руку в коробку. — Я читала все подряд — сказки, фэнтези, мифы. Думала, что это просто истории. — Пауза. — Оказалось, что некоторые из них не совсем истории. Лестрейндж хмыкает — не насмешливо, скорее задумчиво. На экране Страшила падает и вяло машет руками, пытаясь удержать равновесие. — Самое большое разочарование оказалось в том, — продолжает Гермиона медленно, глядя на экран, — что магия на самом деле не может решить никаких по-настоящему серьезных проблем. Беллатрикс поворачивает голову. — О чем это ты? — Можно склеить разбитую вазу, но нельзя склеить разбитое сердце. Можно вылечить сломанную руку или разбитый лоб, но нельзя вытащить человека из комы. Можно использовать маховик времени, чтобы сходить на дополнительное занятие, но нельзя использовать его, чтобы по-настоящему изменить прошлое, не сломав при этом что-нибудь еще. Можно сварить любовное зелье, но нельзя наколдовать настоящую любовь. Продолжать можно бесконечно. — Ты говоришь о магии как об инструменте, — произносит Беллатрикс, и в голосе ее появляется та резкость, которая означает, что ей есть что сказать и она намерена это сказать. — Нож тоже не может решить все проблемы. Это не делает нож бесполезным. — Я не говорю, что магия бесполезна. — Нет, но ты говоришь, что она ограничена так же, как все остальное. И произносишь это таким тоном, будто ждала, что будет иначе. — В голосе Беллатрикс проскальзывают язвительные нотки. — Что именно тебя удивляет? Любой инструмент ограничен. Вопрос в том, кто его держит и что умеет с ним делать. — Вопрос в том, — Гермиона поворачивается к ней, — что мы наделяем магию силой, которой у нее нет. Мы думаем, что если существует заклятие, которое может передвинуть гору, то должно существовать заклятие, которое может сделать человека счастливым. Это не так. Магия работает с материей и энергией. С тем, что можно потрогать, измерить, разрушить и восстановить. Но не с тем, что внутри. Беллатрикс молчит несколько секунд, словно взвешивая свои последующие слова. — Ты слишком много ограничиваешь, — говорит она наконец. — Есть магия, которая работает с сознанием. Легилименция. Окклюменция. Зелья, меняющие восприятие. Это «внутри», если пользоваться твоим словом. — Это воздействие, — говорит Гермиона. — Магия все равно никогда не даст тебе того, чего у тебя нет. — Может быть, — произносит Беллатрикс, и это «может быть» в ее устах означает примерно «я остаюсь при своем мнении, но твоя позиция меня неожиданно не раздражает». Она снова смотрит на экран, где Железный Дровосек впервые двигает заржавевшими руками. — Проблема не в магии. А в том, что люди всегда хотят от инструмента больше, чем он может дать. Это касается всего — не только заклятий. Грейнджер с интересом смотрит на нее, но ничего не говорит. Они досматривают фильм в полной тишине: Беллатрикс с коробкой хлопьев, Гермиона рядом, плечи соприкасаются. На экране проносятся летающие обезьяны, вспыхивает маковое поле, Дороти плачет в плену у ведьмы, и трое ее спутников лезут по стене замка в украденных мундирах. Гермиона ловит себя на том, что почти не думает ни о пожирателях, ни о дневниках, ни о ночном визите в Святого Мунго, — и это само по себе кажется ей чем-то почти неприличным и одновременно необходимым. Просто сидеть. Просто смотреть. Просто чувствовать тепло чужого плеча рядом и забыть о том, что за стенами этого дома мир продолжает разваливаться. Она думает — неожиданно, не вовремя, как всегда бывает с мыслями, которые давно ждут своей очереди, — смогут ли они делать это и потом. Когда все закончится. Когда не будет ни непреложного обета, ни общей задачи, ни причины находиться в одном доме. Исчезнет ли тогда и это — этот неожиданный, совершенно необъяснимый с точки зрения любой логики покой, который она чувствует рядом с темной ведьмой, сидящей на полу с коробкой кукурузных хлопьев? — Грейнджер. Гермиона поворачивает голову. Беллатрикс смотрит на нее — не на экран, на нее, — и в ее взгляде что-то такое, что трудно назвать, потому что оно не похоже ни на что из привычного арсенала выражений лица темной ведьмы. — Что бы ты попросила у волшебника страны Оз, если бы оказалась там? Гермиона думает. По-настоящему думает, несколько секунд, потому что вопрос этот почему-то не кажется легким. — Наверное, храбрость, — говорит она наконец. Лестрейндж смотрит на нее с выражением медленно нарастающего самодовольства. — Опрометчивое решение, Грейнджер, — ухмыляется она. — В твоем случае определенно стоит просить мозги. Гермиона толкает ее в плечо — не сильно, но ощутимо — и в следующую секунду коробка хлопьев летит в сторону, рассыпая содержимое по всему ковру, а девушка уже лежит на спине. Над ней возвышается Беллатрикс, которая прижимает ее к полу с такой небрежной точностью, будто всю жизнь только этим и занималась. Бедра темной ведьмы опускаются по обе стороны от ее бедер, ладони — на плечах. Черные волосы падают вниз, щекоча щеку и нос Грейнджер, и та смотрит на нее снизу вверх. — Ты совсем меня не боишься, — говорит Беллатрикс. — А я должна? — улыбается Гермиона. — Конечно. — Беллатрикс склоняет голову набок, и ее губы почти касаются губ Гермионы. — В этом весь смысл. Гермиона так не думает. Гермиона смотрит на нее. Рассыпанные хлопья хрустят под лопатками девушки, впиваясь в кожу. Утренний свет пробивается сквозь шторы, подсвечивая лицо ведьмы — такое близкое, сложное, совершенно не вписывающееся ни в какую систему, которую она привыкла выстраивать. Грейнджер молча улыбается. Ей нечего ответить, и она не хочет разрушать этот момент. — Нам пора возвращаться к дневникам, — произносит Беллатрикс и отпускает ее плечи. Поднимается в одно плавное движение, отряхивает ночную рубашку от хлопьев и, не оглядываясь, направляется к лестнице. — Белла, — говорит Гермиона, все еще лежа на ковре и глядя в потолок. Шаги останавливаются. — А что бы попросила ты у волшебника страны Оз? Тишина. Достаточно долгая, чтобы Гермиона успела подумать, что ответа не будет. Его и не будет — только звук шагов, удаляющихся вверх по лестнице, и скрип третьей ступени, которую надо обходить по краю. Гермиона лежит на ковре еще несколько секунд. Смотрит на потолок. На экране Дороти стучит красными туфлями и повторяет: нет места лучше дома, нет места лучше дома — и в пустой гостиной, среди рассыпанных хлопьев, это почему-то звучит как вопрос, а не как ответ.

***

Последующие дни сливаются в один сплошной калейдоскоп, и Гермиона перестает замечать, где заканчивается один день и начинается следующий. Беллатрикс заявляет, им нужно вернуться в особняк Блэков, объясняя это острым приступом аллергии на маггловский мир — с таким лицом, что Грейнджер не может понять, шутит она или нет. Гермиона отправляется с ней, и единственным внутренним сопротивлением, которое ей приходится преодолеть, оказывается та ее часть, которая все еще принципиально считает рабство домашних эльфов недопустимым. Эта часть сдается достаточно быстро — примерно в тот момент, когда Пинки ставит перед ней горячий чай и тарелку с тостами, и Гермиона понимает, что прямо сейчас у нее просто нет ресурса на идеологические баталии с самой собой. Целые дни Гермиона проводит в библиотеке Блэков вместе с Беллатрикс, занимаясь изучением дневников под ее едкие и совершенно беспощадные комментарии, которые делают этот мучительный процесс куда выносимее. Чертов Эйлвин Бинс оказывается неимоверным занудой — несмотря на то, что он писал свои дневники на английском, читать их оказывается сплошной пыткой, сравнимой разве что с расшифровкой древних свитков, написанных на мертвом языке. Никакой системности, хронологии, намека на порядок — заметки из разных годов рассыпаны по разным тетрадям вперемешку. Сплошной хаос, который, кажется, был единственным методом организации этого странного человека. Волшебник записывал абсолютно каждую деталь своего дня — начиная от того, что он ел на завтрак, и заканчивая подробным описанием пятна на боку соседской коровы, которое, судя по всему, интересовало его гораздо больше, чем магические свойства древних захоронений, ради которых он, в конце концов, отправился в Ирландию. — Слушай это, — Гермиона поднимает глаза от очередной тетради, и в ее голосе слышится веселье, которое она даже не пытается скрыть. — «Сегодня пятно на корове Мэгги стало больше. Я думаю, это может быть связано с положением луны. Или с тем, что она ест траву на старом пастбище. Нужно будет проверить обе теории». — О Мерлин, — Беллатрикс откидывается на спинку стула, и ее лицо принимает такое выражение, будто она только что проглотила что-то очень кислое. — Этот человек был помешан на коровах? Мы тратим время на изучение дневников сумасшедшего, который наблюдал за пятнами на коровьих задах? — Похоже на то, — вздыхает Грейнджер, перелистывая страницу. — Здесь еще про овец. И про курицу, которая, кажется, снесла яйцо странной формы. А вот и рисунок коровы. — Я начинаю понимать, почему он увлекся друидическими культами, — мрачно замечает Беллатрикс, забирая у нее тетрадь и рассматривая каракули Бинса с таким видом, будто пытается найти в них скрытый смысл, которого, вероятно, никогда не существовало. — Скорее всего, с ним с самого начала было что-то не так. Они переглядываются, и в глазах ведьмы мелькает что-то, что Гермиона уже научилась распознавать — предвкушение удачной шутки. — Думаешь, он спал с этой коровой? — тихо спрашивает Беллатрикс, и ее бровь взлетает вверх. — Судя по тому, сколько внимания он уделял ее пятнам, я бы не удивилась. — Белла! — Гермиона пытается звучать серьезно и укоризненно, но не сдерживает смеха. — Ты не можешь так говорить о… о… — О чем? О возможной романтической связи между старым чудаком и коровой его соседа? — Лестрейндж ухмыляется, и в этой ухмылке столько дьявольского веселья, что Гермиона сдается, продолжая смеяться уже в голос. — Я просто констатирую факты, Грейнджер. Посмотри на этот рисунок. Это же не просто корова. Это, черт возьми, портрет. Он явно ее любил. — Прекрати, — выдыхает Гермиона, поднимая голову и вытирая выступившие слезы. — Мы никогда не закончим, если будем так отвлекаться. Несмотря на обилие лишней и абсолютно бесполезной информации, которая, кажется, была призвана свести с ума любого, кто когда-либо возьмет в руки эти тетради, иногда в записях появляются проблески чего-то полезного. Они находят заметки об исследованиях Бинса, его рассуждения о друидической магии, о местах силы, о том, как древние жрецы использовали энергию земли для своих ритуалов. Гермиона выписывает эти фрагменты в отдельную тетрадь, надеясь, что когда-нибудь, когда весь этот хаос сложится в картину, они укажут путь к спрятанному артефакту. Пока что ничего из этого не приближает их к цели, и каждый вечер она закрывает очередной дневник с чувством, что день прожит зря. Каждый день Гермиона аппарирует в Святого Мунго. К больницам она так и не привыкла — к этому запаху, особому свету, который здесь всегда одинаков вне зависимости от времени суток, к звуку шагов по каменным коридорам. Но она приходит, потому что не может не приходить. Она приносит Поттеру гору сладостей и чинит его вновь сломанные очки, которые он умудряется ронять с тумбочки каждый раз, когда тянется за очередной книгой. Гермиона болтает с ним обо всем на свете, старательно избегая главной темы, той самой, которая разрывает ее на части каждый раз, когда она видит его глаза. Гермиона мастерски врет своему лучшему другу, и каждый день делать это становится все проще и проще, и от лжи ее тошнит все меньше и меньше. Она учится проглатывать ложь, как горькую пилюлю когда-то в детстве. Гарри говорит, что его выписывают к концу недели, и она улыбается и отвечает, что это прекрасно. И это действительно правда — почти правда, просто не вся. Сириус по-прежнему лежит в другом крыле в палате 412, которая находится в самом конце коридора, и у его кровати всегда тихо. Гермиона проводит там часы. Иногда просто сидит, держа его руку в своих и глядя в окно — там виден кусок лондонского неба — всегда серого и всегда одинакового. Иногда она читает вслух — что-нибудь, что, как ей кажется, ему бы понравилось, хотя Гермиона и не знает наверняка. Иногда она рассказывает ему о Беллатрикс. Это получается само собой — первый раз случайно, потом снова и снова, потому что ему можно говорить что угодно, а ей не с кем больше об этом говорить. Почему-то Гермиона не может обсуждать свои чувства с Гарри, а Тонкс пропадает на работе целыми днями. Министерство бросило все силы на поиски пожирателей, и когда Дора случайно сталкивается с девушкой в коридорах Святого Мунго, она выглядит такой уставшей, что Гермиона не решается добавлять к этому еще и свои проблемы. Поэтому она рассказывает Сириусу. О том, как Беллатрикс смотрела кино с коробкой хлопьев, сидя на полу. О том, как она комментировала дневники Бинса — коротко, точно, без малейшей пощады. О том, как она иногда засыпала и не просыпалась, когда Гермиона осторожно убирала ее волосы с лица. Сириус, конечно же, не отвечает. Но она все равно рассказывает, потому что слова нужно куда-то девать. Вечера в особняке Блэков теперь тоже проходят по-другому. Беллатрикс заставляет домовых эльфов забрать из дома Гермионы телевизор и кассетный проигрыватель, а также разобраться с их подключением к электричеству. Наблюдая за тем, как Пинки с недовольным видом путается в проводах, Грейнджер чувствует, что мир сошел с ума окончательно и бесповоротно. Темная ведьма с жадностью, которую Гермиона раньше видела только в схватках и дуэлях, бросается в изучение маггловского кинематографа. Почти каждый вечер они сидят перед экраном, и Беллатрикс требует включать что-то новое, что-то, чего она еще не видела. Особенно ей нравятся фильмы про волшебников — она комментирует каждую магическую сцену с таким презрением, что Гермиона едва сдерживает смех, но при этом не может оторваться от экрана, — и, неожиданно, мультфильмы. Грейнджер с удовольствием присоединяется к ней, позволяя себе сбежать от реальности в очередной вымышленный мир и смеяться над глупыми выходками какого-нибудь мультяшного персонажа, который попадает в очередную передрягу и выходит из нее с улыбкой на лице. Они с Беллой проводят много, очень много времени в обществе друг друга — столько, что Гермиона перестает замечать, где заканчивается ее пространство и начинается пространство Беллатрикс. Они вместе едят, занимаются изучением дневников Бинса в библиотеке, сидя так близко, что их плечи соприкасаются, и иногда Гермиона ловит себя на том, что смотрит не в тетрадь, а на профиль Беллатрикс. Они гуляют по лесу, который становится золотым и багряным, и воздух пахнет прелыми листьями и приближающимися холодами. Белла рассказывает ей о деревьях, о том, какие из них считались священными у древних, и как их магия переплетается с магией земли. Ведьмы занимаются сексом — таким же страстным и жарким, как в первый раз. Они проводят часы, исследуя тела друг друга в попытках доставить максимальное удовольствие. Гермиона узнает, что Беллатрикс любит, когда ее целуют в шею, чуть выше ключицы, что она замирает, когда пальцы касаются внутренней стороны бедра, что она стонет ее имя только тогда, когда уже не может контролировать себя, и этот стон, срывающийся с губ, звучит для девушки как самая прекрасная музыка. Белла никогда не остается ночевать в ее комнате, и Гермиона никогда не просит, чтобы она осталась. Это неозвученное правило, существующее между ними, как все важные вещи в их отношениях — без слов, без обсуждений, без названия. Гермиона не задает глупых вопросов о том, кто они друг другу. Не говорит о своих чувствах. Не спрашивает, что будет дальше, когда все закончится. Она учится жить в моменте, не заглядывать слишком далеко в будущее и не строить ложных надежд. Она старается, и у нее это получается. Почти получается. Но когда Белла засыпает во время просмотра очередного фильма, положив ей голову на колени, когда она стонет ее имя, глядя на нее мутными от оргазма глазами, когда она зарывается девушке в волосы, чтобы подтянуть ближе к себе для очередного поцелуя, уверенность Гермионы дает трещину. Она не может думать о том, что это когда-нибудь закончится. Она не хочет, чтобы это заканчивалось, и эти мысли впиваются в ее сердце острыми, ядовитыми когтями, оставляя невидимые раны. В такие моменты Гермиона закрывает глаза, глубже вдыхая аромат жженого дерева и корицы, и гонит эти мысли прочь. Иногда у нее это получается, иногда — нет.

***

К концу последнего дневника Гермиона оказывается очень злой и разочарованной. Ей хочется швырнуть эту дурацкую тетрадь в стену, сжечь дотла все эти бестолковые записи, и, может быть, немного поплакать. Никаких прямых указаний на локации, никаких подсказок, ничего, что могло бы приблизить их к цели. Только бесконечные описания животных, странной формы яиц и погоды, которая была то солнечной, то дождливой, то ветреной. Все эти записи, занявшие двенадцать толстых тетрадей, кажутся ей теперь насмешкой, издевательством над тем, кто потратил на них целую неделю жизни. Грейнджер безумно злится на себя за то, что зря ввязалась в эту авантюру. Она поверила в то, что старый чудак мог оставить какие-то внятные указания, и потратила время, которого у них и так почти не осталось, разбираясь в записях сумасшедшего Бинса. Глупых, нелогичных, бессмысленных заметках и дурацких, накорябанных дрожащей рукой картинках, которые… Погодите-ка. Осознание догоняет Гермиону с такой силой, что она едва не падает со стула, и ее сердце, только что бившееся ровно и устало, начинает колотиться где-то в горле, готовое выпрыгнуть от возбуждения. Конечно же, картинок. Она хлопает себя по лбу, мысленно обзывая последней дурой, потому что это было так очевидно, так просто, так... по-Бинсовски. Зачем искать смысл в словах, если весь смысл был в рисунках, в этих бессмысленных, на первый взгляд, зарисовках, которые она принимала за каракули сумасшедшего, а на самом деле это были… Девушка судорожно хватает самый первый дневник, перелистывая его к месту первой зарисовки, и ее пальцы дрожат так сильно, что она едва может удержать страницы. Гермиона безжалостно выдирает несколько листков с бессмысленными, на первый взгляд, рисунками, и складывает их отдельно. В голове уже выстраивается план — четкий и правильный, что она не понимает, как не додумалась до этого раньше. Она бросается к одному из книжных шкафов в библиотеке Блэков, где, она точно помнит, видела огромную, свернутую в рулон карту магической Великобритании. Грейнджер аккуратно достает карту из футляра и раскладывает на полу, чувствуя, как старый пергамент шуршит под пальцами. Девушка находит на ней Ирландию — где, по словам Бинса, его родственник спрятал артефакт. С помощью заклинания Гермиона заставляет карту Ирландии растянуться по размеру так, чтобы она занимала почти весь свободный пол библиотеки, и судорожно водит пальцем по объектам рельефа — по горам, озерам, рекам, перевалам и замкам, отмеченным едва заметными значками, — пока не находит что-то, безумно похожее на рисунок чудаковатого Бинса. Тот самый, который она приняла за бессмысленный набросок. На самом деле это была копия участка топографической карты, сделанная рукой человека, который не умел рисовать, но очень старался. Гермиона накладывает листок из блокнота поверх карты, и он совпадает — не идеально, потому что Бинс был скверным картографом, но достаточно, чтобы понять: это то самое место. Грейнджер смеется — смеется от облегчения, от радости и от того, что все было не зря, — и одновременно удивляется собственной глупости. Все оказалось даже проще, чем она предполагала. Это же карта, чертова карта. Ей не нужно было читать все двенадцать дневников, ища подсказку в тексте. Достаточно было смотреть на рисунки. Ее буквально трясет от переполняющего азарта, который возвращает ее к тем временам, когда она расшифровывала древние свитки в поисках крестражей. Грейнджер принимается за работу с неистовым рвением, выдирая листки с изображениями из остальных дневников, и каждый новый рисунок, который она прикладывает к карте, находит свое место, складываясь в единую мозаику, в маршрут, который когда-то проложил Эйлвин Бинс, идя по следам древних друидов. Когда через несколько часов в библиотеку заходит Беллатрикс, она застает Гермиону в недвусмысленном положении — ползающую на коленях по огромной бумажной карте, которая растянулась почти на половину комнаты, в куче вырванных листков, которые пришпилены к этой самой карте крошечными канцелярскими кнопками. Девушка раскраснелась, ее волосы растрепались, а пальцы, сжимающие бумагу, дрожат от напряжения. — Не хочешь объяснить, что здесь происходит? — темная ведьма приподнимает бровь, скрещивая руки на груди, и в ее голосе слышится смесь удивления и любопытства. Гермиона подскакивает, услышав ее голос, и бьется локтем об столик, который стоит рядом. Резкая боль простреливает руку, но она даже не замечает ее, потому что внутри все горит, требуя выплеснуться наружу. — Я собираю карту, — отвечает она, не поднимаясь с колен, и ее переполняет такое возбуждение, что слова вылетают быстрее, чем она успевает их обдумывать. — Все оказалось намного проще, чем я думала, Белла. Эти рисунки — это не каракули, это карты. Он рисовал карты. Каждый кусочек — это часть маршрута, и если их сложить вместе, они показывают, где он спрятал артефакт… А ты не хочешь мне помочь? — она переводит на Лестрейндж умоляющий взгляд, показывая рукой на огромную гору бумаги. — Ну уж нет, — ухмыляется Беллатрикс, делая шаг назад, — ползать на коленях — это твоя прерогатива. Развлекайся, детка, и не забудь позвать меня, когда закончишь. С этими словами ведьма разворачивается и уходит, постукивая каблуками по паркету, и этот звук затихает где-то в коридоре, оставляя Гермиону одну в библиотеке, среди разложенной карты и вырванных страниц. Грейнджер не обижается, потому что Беллатрикс снова ведет себя именно так, как и ожидалось — не предлагает помощи и не пытается играть в ту игру, которая ей неинтересна. Грейнджер вырывает листок за листком, крутя их в руках и прикладывая к различным участкам карты, и каждый раз, когда очередной кусочек находит свое место, она чувствует, как внутри разливается тепло. Уверенность растет, а картина становится все более полной и ясной. Еще через несколько часов, когда у нее уже слезятся глаза от напряжения, дрожат руки от усталости и болят колени от бесконечного ползания по полу, у нее получается, наконец, сложить все рисунки Бинса в нечто осмысленное. Перед ней вырисовывается маршрут — сложный, неочевидный, петляющий между холмами и озерами, обходящий древние захоронения и отмечающий места силы, но в конце концов приводящий к одной точке, отмеченной на старых картах как «Пещера Плачущего камня». Гермиона удовлетворенно выдыхает, поднимаясь на ноги и растирая затекшую поясницу. Она чувствует, как усталость смешивается с торжеством, гордостью и надеждой, которая, кажется, снова возвращается к ней после долгих дней отчаяния. Девушка опускается в кресло — впервые за несколько часов — и вытягивает ноги, прикрывая глаза. — Белла! — кричит она. — Белла, иди сюда! Я закончила! Через несколько минут Гермиона слышит цокот каблуков, предвещающий появление темной ведьмы. Беллатрикс заходит в библиотеку, обходя карту по краю, и наклоняется, рассматривая маршрут и финальную точку. Молчит несколько секунд. — Только не говори мне, — произносит она наконец, выпрямляясь, — что это место находится в очередной заднице в Ирландии, куда снова придется добираться несколько часов на маггловской жестянке. Гермиона ухмыляется, не открывая глаз. — О, ты даже не представляешь, насколько твои догадки близки к реальности.